Американская фантастика Том 11.

Американская фантастика Том 11.

П. Андерсон, Р. Силверберг

(М.: МП «ВСЕ ДЛЯ ВАС», 1992)

Scan, OCR, Spellcheck А. Бахарев

Содержание

Пол Андерсон

На страже времен. Перевод М. Гилинского

Быть царем. Перевод М. Гилинского

Рассказы

Поворотный пункт.

Перевод А. Борадаевского

Зовите меня Джо. Перевод А. Борадаевского

Далекие воспоминания. Перевод В. Вебера

Роберт Силверберг

Рассказы

Тихий вкрадчивый голос. Перевод Н. Евдокимовой

Абсолютно невозможно. Перевод В. Вебера

Увидеть невидимку. Перевод В. Баканова

Как хорошо в вашем обществе. Перевод В. Баканова

Будущие марсиане. Перевод Л. Огульчанской

Археологические находки. Перевод В. Вебера

Вот сокровище… Перевод А. Корженевского

Рукою владыки. Перевод Н. Галь

Железный канцлер. Перевод А. Корженевского

Торговцы болью. Перевод Л. Огульчанской

Пол Андерсон

На страже времен

Перевод М. Гилинского

1

На высокооплачиваемую работу с заграничн. командировками требуются мужчины: возраст — 21–40 лет, желательно холост., с военным или, техн. образ., в хорошем физич. состоянии.

Обращаться: Компания технологических исследований 305 Е., 45, с 9 до 10 и с 14 до 18 ч.

— Работа, как вы понимаете, несколько необычная, — сказал Гордон. — И строго секретная. Надеюсь, вы умеете хранить тайны?

— Как правило, да, — сказал Мэнс Эверард. — Впрочем, смотря по обстоятельствам.

Гордон улыбнулся — странная это была улыбка. Эверард не представлял, что можно так улыбаться — не разжимая губ.

Гордон свободно говорил по—английски с обычным американским акцентом, носил общепринятый деловой костюм, но было в нем что—то от иностранца, и не только смуглый цвет лица с гладкими, без намека на бороду щеками и узкие раскосые глаза, совершенно не вязавшиеся с прямым носом. Трудно было понять, откуда он родом.

— Мы отнюдь не шпионы, если именно эта мысль пришла вам в голову, — сказал он.

Эверард усмехнулся.

— Простите. Только, пожалуйста, не подумайте, что я поддался всеобщей шпиономании. К тому же у меня никогда не было доступа к секретным данным. Но в вашем объявлении говорится о заграничных командировках, а при теперешней ситуации… Словом, я не хотел бы лишиться своего заграничного паспорта.

Эверард был высокого роста, широкоплечий. В коротко подстриженных волосах не было и намека на седину, но на лице уже проступали следы пережитого.

Он выложил на стол документы: свидетельство об увольнении из армии, справки о работе в различных фирмах в качестве инженера—механика. Гордон, казалось, и внимания не обратил на эти бумаги.

Кабинет был похож на все другие помещения такого рода: стол, несколько стульев, бюро и дверь, ведущая, по—видимому, в другую комнату. Из окна открывался вид на забитую автомобилями нью—йоркскую улицу.

— Вы независимы, — сказал человек, сидящий за столом. — Мне это нравится. Многие из тех, кто к нам приходят, чуть ли не ползут на брюхе и готовы благодарить даже за пинок в зад. Конечно, с вашими данными вы еще не потеряли надежду и можете получить работу и в другом месте. Кажется, это теперь называется «в порядке временного трудоустройства».

— Меня интересует работа у вас, — сказал Эверард. — Я много раз бывал за границей, как вы можете видеть по документам, и хотел бы еще поездить, хотя, по правде говоря, все еще не понимаю, чем вы занимаетесь.

— Мы занимаемся многими вещами. Позвольте, позвольте… Вы ведь воевали во Франции и Германии.

Эверард вздрогнул: в документах упоминались все его ордена и медали, но он готов был поклясться, что Гордон не успел прочитать ни строчки.

— Гм… Будьте любезны, положите руки на подлокотники вашего кресла. Благодарю. Скажите, как вы реагируете на физическую опасность?

Эверард напрягся.

— Послушайте…

Глаза Гордона были прикованы к какому—то прибору на столе: это была простая пластмассовая коробка с индикаторной стрелкой и двумя циферблатами.

— Впрочем, неважно. Можете не отвечать. Скажите, каковы ваши взгляды на международную солидарность?

— Послушайте, я…

— Коммунизм? Фашизм? Как относитесь к женщинам? Чем еще интересуетесь?.. Все. Можете не отвечать.

— Какого черта? Что все это значит? — взорвался Эверард.

— Небольшой психологический тест. Забудьте об этом. Меня не интересуют ваши взгляды, разве только с точки зрения основных эмоциональных рефлексов.

Гордон откинулся на спинку кресла и сомкнул перед собой кончики пальцев.

— Пока все идет отлично. Теперь я объясню вам, в чем дело. Как я уже говорил, мы занимаемся работой особой секретности. Мы… гм… собираемся устроить небольшой сюрприз нашим конкурентам. — Он усмехнулся. — При желании можете прямиком отсюда отправиться в ФБР. Но предупреждаю, нас уже проверяли и выдали нам, та6к сказать, полное отпущение грехов. Там вам сообщат, что мы действительно ведем финансовые операции и занимаемся технологическими исследованиями во всех странах мира. Но существует еще один аспект нашей работы, и вот для него—то нам нужны люди. Я заплачу вам сто долларов, если вы пройдете вон в ту комнату и разрешите себя обследовать. Это отнимет у вас три часа. Если вы нам не подойдете, тем дело и кончится. Если подойдете, мы подпишем с вами контракт, расскажем о работе и начнем вас обучать. Ну как, годится?

Эверард заколебался. Ему не нравилась такая поспешность. Обычный кабинет, но этот странноватый человек… За всем этим явно что—то скрывается…

— Я подпишу с вами контракт только после того, как узнаю, в чем заключается работа, — наконец сказал он.

— Как угодно. — Гордон пожал плечами. — Тесты покажут, подходите ли вы нам. Мы пользуемся самой совершенной аппаратурой.

Во всяком случае, здесь он не покривил душой. Эверард довольно сносно разбирался в методах современной психологии: знал об энцефалографии, ассоциативных тестах. Но ему никогда прежде не доводилось видеть ни одного из тех зачехленных приборов, которые жужжали и мигали вокруг. Вопросы, которые ему задавал ассистент — лысый мужчина неопределенного возраста с белым, ничего не выражающим лицом, — казались ему беспредметными. А что это за металлический колпак, который ему надели на голову? Куда ведут эти бесчисленные провода?

Эверард украдкой бросал взгляды на шкалы различных приборов, но таких букв и цифр он раньше никогда не видел. Не похожи они ни на латинские, ни на славянские, ни на греческие буквы, ни на китайские иероглифы. Такие буквы и цифры вообще не могли существовать в году 1954—м от Рождества Христова. Возможно, уже тогда Эверард начал подозревать истину.

Он с удивлением отметил, что в ходе испытаний лучше узнал самого себя: Мэнсон Эммерт Эверард, 30 лет, лейтенант в отставке, служил в инженерном корпусе вооруженных сил США; работал проектировщиком и производственником на родине, в Швеции, на Ближнем Востоке; холостяк, с каждым годом все больше завидующий своим женатым друзьям; не имеет возлюбленной; в некоторой степени библиофил; превосходно играет в покер, любит лошадей, оружие и парусный спорт; на отдыхе увлекается рыбалкой и туризмом. Все это, разумеется, он знал о себе и раньше, но только в качестве отдельных фактов. Сейчас же он вдруг ощутил себя единым организмом, каждая отдельная его черточка стала частью чего—то целого.

Он вышел из комнаты, почти шатаясь от усталости, насквозь мокрый от пота. Гордон предложил ему сигарету и торопливо пробежал глазами закодированные листки, которые протянул ассистент. Время от времени он бормотал вслух:

— «Зета—20 кортикальная… здесь недифференцированная оценка… психическая реакция на антитоксин… ослабление центральной координации…

В разговоре с ассистентом он перешел на незнакомый язык с такими интонацией и чередованием гласных и согласных, каких Эверард, знавший разнообразнейшие английские сленги и диалекты, прежде не слышал.

Прошло еще полчаса. Эверарда охватило беспокойство, его так и подмывало встать и уйти, но любопытство одержало верх. Наконец Гордон обнажил невероятно белые зубы в широкой улыбке:

— Наконец—то! Знаете ли вы, что мне пришлось отклонить уже двадцать четыре кандидатуры? Но вы подойдете. Вы определенно подойдете.

— Подойду — для чего?

Эверард подался вперед, чувствуя, как учащается его пульс.

— Для Патруля. Вы будете своего рода полицейским.

— Где именно?

— Везде. И во все времена. Приготовьтесь, сейчас вам предстоит услышать нечто невероятное. Наша компания, хоть и вполне легальная, всего лишь ширма, предназначенная для добывания необходимых средств. Настоящее же наше дело — патрулирование времени.

2

Академия была основана еще в те времена, когда среди лесов и поросших травой полян жалкие предки человека в страхе скрывались, заслыша поступь гигантских млекопитающих. Она находилась на западе Американского континента в теплом олигоценовом периоде и должна была просуществовать еще добрых полмиллиона лет — срок вполне достаточный для того, чтобы обучить и выпустить столько патрульных, сколько потребуется Патрулю времени, — после чего ей предстояло быть бесследно уничтоженной. Позже настанет ледниковый период, и появятся люди, и в году 19352 (7841 год Моренианской Победы) откроют способ путешествий во времени и вернутся в олигоценовый период, чтобы основать Академию.

Это был комплекс больших низких зданий с округлыми линиями, окрашенных в мягкие цвета и расположенных на травянистых полянах между гигантскими древними деревьями на фоне холмов и лугов, опускавшихся к большой коричневой реке. По ночам временами слышался рев тираннозавров и далекий рык саблезубого тигра.

Эверард вышел из машины времени — громоздкой металлической коробки неопределенной формы. В горле у него пересохло. Он чувствовал себя так же, как и в первый день в армии — двенадцать лет назад или, если угодно, пятнадцать—двадцать миллионов лет в будущем: одиноким и беспомощным. Как и тогда, им владела одна только мысль — найти достаточно благовидный предлог, чтобы удрать домой. Его немного утешило, что из других машин времени вышло около полусотни молодых мужчин и женщин. Вновь прибывшие сбились в кучу, видимо, чувствуя себя очень неуютно. Первое время все молчали и только глазели друг на друга. Эверард заметил на одном из новичков воротничок и котелок времен президента Гувера; моды и прически, насколько он понял, доходили до середины двадцатого столетия, а вот из какого времени взялась, например, девица в узких переливчатых, облегающих брюках, с зеленой помадой на губах и фантастически взбитыми желтыми волосами?

Рядом с Эверардом очутился мужчина лет двадцати пяти; судя по худощавому лицу и потертым твидовым брюкам — англичанин. Вид у него был такой, что казалось, под изысканными манерами он скрывает глубокое горе.

— Привет, — сказал Эверард. — Давайте знакомиться.

И он назвал себя.

— Чарлз Уитком, Лондон, 1947,—смущенно ответил молодой человек. — Только что демобилизовался из Королевского воздушного флота — и решил податься сюда. Теперь не знаю, может и зря.

— Вполне понятно, — отозвался Эверард, думая о предложенной ему зарплате. Пятнадцать тысяч в год для начала! Интересно, как они исчисляют время. Очевидно, исходя из срока жизни каждого.

К ним подошел приятного вида молодой человек в ладно сидящей форме, поверх которой был накинут темно—синий жемчужно переливающийся плащ. У него было открытое улыбающееся лицо, говорил он без акцента.

— Привет, ребята! — сказал он приветливо. — Добро пожаловать в Академию. Полагаю, все тут говорят по—английски?

Эверард заметил поблизости мужчину в потрепанной нацистской форме, индийца в национальной одежде и еще нескольких человек из разных стран.

— В таком случае будем говорить по—английски, пока вы не выучите темпоральный. — Мужчина в форме встал поудобнее, упершись руками в бока. — Меня зовут Дард Келм. Я родился… минуту… да, в 9573 году от Рождества Христова, но специализировался как раз на вашем периоде. Кстати, этот период охватывает годы с 1850 по 1975, и каждый из вас родился где—то в промежутке между этими датами. Можете, когда вздумается, поплакаться мне в жилетку, если что не так. Я здесь специально для этого. В нашей Академии учат не совсем так, как вы, может быть, думаете. У нас не принято обучать большое количество людей одновременно, и мы не требуем школьной или военной дисциплины. Каждый из вас пройдет как индивидуальное, так и общее обучение. За неуспеваемость здесь не наказывают, так как предварительное обследование каждого из вас исключило всякую ее возможность и предопределило почти полную гарантию успеха в вашей будущей работе. Все вы обладаете высоким умственным потенциалом, исходя из критериев своей эпохи. Однако различие в ваших способностях требует индивидуального подхода, только таким способом можно будет добиться максимума от каждого. Никаких формальностей у нас не существует, если не считать правил обычной вежливости. Помимо занятий у вас, естественно, будет и время для отдыха. Мы не собираемся требовать от вас более того, на что вы способны. Мне остается только добавить, что рыбалка и охота здесь недурны даже в двух шагах от зданий Академии, а если отъехать подальше, то вообще сплошная фантастика. Если нет вопросов, следуйте за мной, и я размещу вас по комнатам.

Дард Келм показал им технические приспособления в каждой из стандартных комнат для занятий и отдыха. Таким техническим новинкам предстояло войти в повседневный обиход примерно в 2000 году: мебель, послушно принимающая формы того, кто на нее садится, кондиционеры, экраны, способные воспроизводить любую видеозапись из большой коллекции. Впрочем ничего необычайного. Каждый учащийся имел свою комнату в спальном корпусе. Общая столовая помещалась в другом здании, но при желании еду можно было заказать в комнату, если предстояла какая—нибудь вечеринка. Эверард почувствовал, как напряжение постепенно отпускает его.

Для вновь прибывших был устроен банкет. Блюда за редкими исключениями были знакомые, но бесшумные машины, подающие их, были совершенно необычны. На столах появились вино, пиво, сигареты. Должно быть, в пищу было что—то подмешано, потому что Эверард, впрочем как и все другие, почувствовал приятное возбуждение. Дело кончилось тем, что он сел за рояль и принялся барабанить быстрый танец, в то время как группа молодых людей неподалеку сотрясала воздух, пытаясь спеть какую—то песню.

Только Чарлз Уитком молча сидел в стороне. Дард Келм, смаковавший в уголке вино, был достаточно тактичен и не пытался втянуть его в общее веселье.

Эверард решил, что ему здесь понравится. Но в чем заключается его работа и как она будет организована, каковы ее цели, все еще оставалось для него неясным.

— Принцип путешествия во времени был открыт, когда хоритская ересь почти распалась, — начал Келм, когда они сидели и лекционном зале. — Подробности вы узнаете позже, сейчас же скажу, что это был бурный век, когда гигантские концерны сражались не на жизнь, а на смерть за коммерческое и генетическое господство, а правительства были пешками в галактической игре. Эффект времени оказался побочным продуктом в поисках средств космического гиперперехода, который, как, очевидно, знают некоторые из нас, требует для своего описания тончайшего математического аппарата… впрочем как и путешествие в прошлое. Не стану вдаваться в теорию — кое—что об этом вы узнаете впоследствии на занятиях физикой,— скажу только, что речь идет о математических зависимостях, выраженных бесконечными величинами в континууме четырехмерного пространства — 4N, где N — общее число частиц во Вселенной. Естественно, группа, обнаружившая этот эффект, так называемая Группа девяти, четко представляла себе последствия своего открытия. Не только коммерческие — в таких отраслях, как торговля, добыча полезных ископаемых и тому подобное, — но и военные. Я имею в виду возможность нанесения противнику смертельного удара. Ведь время изменчиво, прошлое можно изменить.

— Разрешите вопрос?

Спросила девушка из 1972 года по имени Элизабет Грей, в своей эпохе — подающий надежды физик.

— Да? — вежливо отозвался Келм.

— Мне кажется, вы описываете логически невозможную ситуацию. Я, конечно, допускаю возможность путешествия во времени как таковую, коль скоро мы находимся здесь, но не может такого быть, чтобы одно событие и произошло, и не произошло. Это внутреннее противоречие.

— Только не тогда, когда в основе лежит логика Алеф—суб—Алеф, — сказал Келм. — А происходит вот что: допустим, я отправился в прошлое и предотвратил встречу вашего отца с вашей матерью. Случись так, вы бы не родились и этот, казалось бы, незначительный эпизод в истории Вселенной мог выглядеть совершенно иным. Оказалось бы, что он с самого начала был иным, и это несмотря на то, что в моей памяти сохранилось бы и исходное положение вещей.

— Допустим, вы правы. А как насчет вас самого? — не сдавалась Элизабет. — Вы бы перестали существовать?

— Нет, потому что я бы принадлежал к тому моменту истории, который предшествовал моему вмешательству. Попробуем снова обратиться к вам. Если бы вы вернулись, скажем, в 1946 год и предотвратили брак ваших родителей в 1947 году, вы все же существовали бы в этом году; вы не перестали бы существовать только потому, что повлияли на события того времени. То же произошло бы и в том случае, если бы вы пробыли в 1946 году хоть тысячную долю секунды до того, как убить человека, который, останься он в живых, стал бы вашим отцом.

— Но тогда бы я существовала, не будучи… не будучи рождена! — протестующе воскликнула Элизабет. — У меня была бы своя жизнь и воспоминания… и… всякое такое… хотя меня вовсе и не было бы на свете!

Келм пожал плечами.

— Что с того? Вы настаиваете на том, что закон случайности, точнее, закон сохранения энергии, справедлив только в отношении непрерывных функций. В действительности же вполне возможна и прерывность.

Келм рассмеялся и слегка подался вперед над кафедрой.

— Конечно, существуют и невозможные вещи, — сказал он. — Вы, например, не можете стать собственной матерью: этого не допускают законы генетики. Если бы вы вернулись в прошлое и вышли замуж за своего бывшего отца, у вас были бы другие дети, ни один из них не был бы вами, поскольку у каждого из них оказалась бы только половина ваших хромосом.

Он кашлянул.

— Впрочем, не будем отклоняться от темы. Подробности вы узнаете в процессе обучения, я же сейчас излагаю только суть проблемы. Итак, продолжим. Группа девяти разрешила проблему путешествий в прошлое и тем самым добилась возможности не только пресекать действия своих врагов в зародыше, но и мешать их появлению на свет. Тогда—то и появились данеллиане.

С этими словами Келм отбросил свободную, чуть ироничную манеру лектора. Перед ними стоял человек, столкнувшийся с непознаваемым.

— Данеллиане — часть будущего, того будущего, которое наступит примерно через миллион лет после моей эпохи. Люди там достигли такого уровня развития… У меня нет слов, чтобы это описать. Вряд ли вам доведется встретить хотя бы одного данеллианина. Если же встретите, думаю, это будет для вас… огромным потрясением. Они не злы и не добры — они стоят настолько же за пределами наших с вами чувств и знаний, насколько сами мы отстоим от тех насекомоядных существ, которые были нашими далекими предками. Со всем этим лучше не встречаться лицом к лицу. Данеллиане действовали просто в порядке самосохранения. Когда они появились, путешествия во времени стали повседневностью. Для людей глупых, жадных и одержимых открылись неисчерпаемые возможности возвращаться в прошлое и пытаться перекраивать историю. Данеллиане отнюдь не хотели запрещать путешествия во времени — это была часть того комплекса явлений, который породил их самих, — но им пришлось регулировать эти путешествия. Группе девяти не дали возможности осуществить свои планы. А для наблюдения за порядком на трассах времени был создан Патруль.

— Вам предстоит работать в основном в собственных эпохах, если вы, разумеется, не достигнете высокого статуса агента с правом свободных действий. Вы будете жить привычной жизнью, иметь семью и друзей. Новая профессия не только предоставит вам материальную независимость и защиту, если таковая понадобится, но и даст возможность проводить отпуск в очень интересных местах. Главное же — работа будет приносить вам огромное удовлетворение. Но помните: вы должны быть готовы в любой момент явиться по первому же зову. Иной раз вам придется помогать путешественникам во времени, попавшим в трудное положение, или же противодействовать конкистадорам, пытающимся узурпировать власть или получить экономические преимущества и влияние в военных делах. Случается, что Патруль времени поставлен перед фактом свершившегося злодеяния в прошлом и вынужден принять необходимые меры в более поздние эпохи, чтобы вернуть историю на нормальный путь развития. Желаю вам удачи!

Начальная стадия обучения включала физическую и психологическую подготовку. Эверард и не представлял, как обкрадывала его жизнь и телесно, и духовно: он не использовал и половины своих потенций. В первое время ему приходилось нелегко, но мало—помалу он почувствовал огромную радость от того, что тело полностью ему подчиняется, что дисциплина чувств обострила его эмоции, а мысль стала отточеннее и все умственные реакции — осознаннее.

С самого начала ему и другим новичкам внушили, что они не имеют права говорить о Патруле непосвященным, даже любой намек на его существование был исключен.

В процессе обучения Эверард основательно изучил все аспекты психологии людей двадцатого века. Он также овладел темпоральным языком — особым языком, на котором могли говорить патрульные всех эпох, не боясь быть понятыми.

Прежде Эверарду казалось, что он неплохо разбирается в военном деле, но ему пришлось научиться пользоваться боевыми приемами и всеми видами оружия, когда—либо существовавшими на протяжении пятидесяти тысяч лет: от меча бронзового века до циклобласта, способного уничтожить целый континент. Вернувшись в собственную эпоху, он обязан был пользоваться только общепринятым оружием, но не исключалась возможность, что его пошлют в другое время, а применение неизвестного в тот период оружия допускалось лишь в крайних случаях.

Они изучали самые разнообразные науки, в том числе историю, искусство, философию, различные языковые диалекты и манеры поведения. Впрочем, курс манер охватывал только период с 1850 по 1975 год; для того чтобы отправиться в другие времена, патрульным предстояло пройти специальное обучение с помощью гипноизлучателя. Именно эти совершенные аппараты позволили закончить обучение за три месяца. Оставалась загадочной лишь тайна данеллианской цивилизации, но с ней не было прямого контакта.

Эверард изучил структуру Патруля. Патруль в известной степени был полувоенной организацией: его сотрудникам присваивались звания, но в то же время не существовало каких—либо особых формальностей.

История была разбита на периоды в соответствии с географическими ареалами, причем для каждого имелось свое центральное управление, которое находилось в каком—нибудь крупном городе в период, охватывающий одно двадцатилетие. В целях маскировки эти управления занимались легальной деятельностью, например торговлей. Помимо того, имелись местные отделения.

В период, охватывающий жизнь Эверарда, существовало три таких ареала: Запад с центром в Лондоне, Россия с управлением в Москве и Азия, штаб—квартира в Пекине. Все они размещались в самом спокойном двадцатилетии — с 1890 по 1910 год, — тогда маскировка была проще, чем в последующие годы, когда приходилось открывать более мелкие отделения. Рядовые агенты жили в своем времени и часто выполняли обычную работу. Связь между различными временными отрезками осуществлялась с помощью небольших автоматических хронокапсул.

В целом же организация была настолько велика, что Эверарду трудно было представить ее себе полностью. Он просто усвоил, что на его долю выпала удивительная, захватывающая судьба, и старался больше ни о чем не думать… пока.

Наставники были дружелюбны, готовы в любой момент прийти на помощь. Ветеран, обучавший Эверарда управлению космическими кораблями, сражался в марсианской войне 3890 года.

— Вы, ребята, хорошо соображаете, — сказал он как—то. — Не то, что учить людей из эпохи до Промышленного переворота. Сущий ад! Признаться, мы махнули на них рукой и учим только начаткам знаний. Был здесь один римлянин времен Цезаря — на вид сообразительный парень, вот только он никак не мог взять в толк, что машину нельзя седлать, как лошадь. А у вавилонян так просто в голове не укладывалось, как это можно путешествовать во времени. Пришлось рассказывать им байки, про битвы богов.

— А какие байки вы рассказываете нам? — спросил Уитком.

Космонавт внимательно посмотрел на него.

— Вам говорим правду, — сказал он наконец. — Всю правду, какую вы в состоянии осмыслить.

— Как вы сами попали на эту работу?

— Я… Меня сбили около Юпитера. Немного от меня осталось. Собрали по кусочкам. Вся команда погибла, меня тоже считали мертвым, так что возвращаться домой не имело смысла. Мало радости — подчиняться диктаторам. Поэтому я здесь. Чем плохо? Хорошие друзья, интересная работа, возможность ездить в отпуск в любую эпоху…

Космонавт усмехнулся.

— Подождите, вот попадете в упадочный век Третьего матриархата, узнаете, что такое настоящее раздолье.

Эверард промолчал — он был слишком захвачен зрелищем огромного земного шара, плывущего среди звезд.

Он приобрел себе нескольких друзей. У них было много общего: это были мыслящие люди, прошедшие такой же строгий отбор, как и он сам. Среди студентов завязались даже кое—какие романы. Запретов на вступление в брак не существовало, и обычно счастливая пара сама выбирала эпоху, в которой хотела бы жить. Эверард тоже не прочь был иногда провести время с девушками, но не позволял себе увлечься слишком сильно.

Ближе всего сошелся он с молчаливым Уиткомом. В этом угрюмом на вид англичанине было что—то притягательное: славный парень, умный и. образованный, но какой—то потерянный…

Как—то раз друзья отправились кататься верхом на лошадях, чьи отдаленные предки спасались бегством щ гигантских потомков. Эверард прихватил с собой ружье в надежде подстрелить кабана — он недавно видел следы зверя. Молодые люди были одеты в светло—серую шелковистую форму Академии, в ней было прохладно даже под палящим желтым солнцем.

— Странно, что нам разрешена охота, — заметил Эверард.— Представь себе, что в Азии я подстрелю саблезубого тигра, которому на роду было написано съесть одного из наших насекомоядных предков. Разве это не изменит будущего?

— Нет, — сказал Уитком, уже успевший глубже разобраться в теории путешествий во времени. — Видишь ли, это все равно что представить континуум в виде клубка из тугих резиновых лент. Такой клубок нелегко растянуть: он все время будет возвращаться в «первозданное» состояние. Одно насекомоядное не играет роли, важен генофонд, ведущий от данного вида к человеку. Ведь если я убью овцу где—то в средние века, я тем самым отнюдь не уничтожу все ее потомство, тех овец, которые должны появиться, скажем, к 1940 году. И, хотя за столь долгий срок сменилась не одна сотня поколений овец, все они в целом (применим такое же сравнение к людям в целом) ведут свое происхождение от более ранних овец (и людей). Генофонд не нарушен. Происходит своеобразная компенсация: где—то в генетической линии какой—нибудь другой предок восполнил те гены, которые, как тебе кажется, ты уничтожил. Или другой пример: предположим, я возвращаюсь в прошлое и предотвращаю убийство Бутом президента Линкольна. Если я не приму особых мер предосторожности, может случиться, что выстрелит кто—то другой, но обвинят все равно Бута. Такая упругость, или пластичность, времени и объясняет, почему нам разрешено совершать в нем путешествия. Если ты намерен изменить порядок вещей, придется правильно взяться за дело и хорошенько потрудиться.

Уитком криво усмехнулся.

— Воспитательная работа! Нам снова и снова повторяют, что если мы вмешаемся в историю, то будем наказаны. Значит, я не могу вернуться назад и убить этого негодяя Гитлера еще в колыбели! Я вынужден сидеть и смотреть, как он набирает силу, начинает войну и убивает мою любимую!

Некоторое время друзья ехали молча. Слышались лишь поскрипывание кожаных седел да шуршание высокой травы.

— Извини, — прервал наконец молчание Эверард. — Может быть, ты хочешь рассказать мне об этом?

— Да. Но рассказывать, по существу, нечего. Ее звали Мэри Нелсон. Она служила в женских вспомогательных частях. Мы собирались пожениться, как только кончится война. Это произошло семнадцатого ноября сорок четвертого года в Лондоне. Я никогда не забуду этой даты. Она пошла к соседям в Стритхэм (была в отпуске у матери). В их дом угодил снаряд «фау». Не осталось даже развалин, а ее собственный дом уцелел.

Уитком, бледный как смерть, смотрел вперед невидящими глазами.

— Будет очень трудно… не вернуться хотя бы на несколько лет назад и увидеть ее живой. Только увидеть… Но нет! Я не имею права.

Эверард с грубоватой лаской положил руку ему на плечо, и они молча поехали дальше.

Занятия в Академии продолжались. Каждый студент совершенствовался по индивидуальной программе, но закончили обучение все вместе. За краткой церемонией выпуска последовал пышный банкет, выпускники растрогались, стали договариваться о будущих встречах и сборах. Затем каждый вернулся в тот же год и в тот же час, из которого явился.

Эверард выслушал поздравления Гордона, получил список других агентов своего времени (некоторые из них, как оказалось, работали в военной разведке) и вернулся домой. Позднее ему, возможно, предоставят какую—нибудь важную работу, но сейчас — для официального статуса у налоговых властей — он был назначен просто консультантом Компании технологических исследований. В его каждодневные обязанности входило просматривать десяток—другой документов, связанных с путешествиями во времени (чему он был обучен), а в остальном сидеть и ждать вызова.

Случилось так, что первую работу он нашел сам.

3

Было странно читать заголовки газет и знать наперед, что произойдет дальше. Напряжение снималось, зато появлялась грусть, ибо время было трагическим. Эверард начинал понимать, почему Уитком так жаждал вернуться назад и изменить ход истории, но вместе с тем прекрасно сознавал, что возможности одного человека ничтожны. Он не мог изменить прошлое к лучшему — разве что каким—то чудом; скорее же всего, такая попытка только запутала бы дело. Вернуться, чтобы убить Гитлера или японских генералов, развязавших войну? А вдруг вместо них придут люди еще более изощренные в злодействе? Кто знает, может, в итоге атомную энергию никогда не откроют, и тогда не наступит блистательный век Венерианского ренессанса…

Эверард выглянул из окна. Во взбудораженном небе вспыхивали и гасли огни, по улицам сновали автомобили, куда—то торопилась безликая толпа. Отсюда не видны были башни Манхэттена, но Эверард постоянно помнил, что они дерзко вздымаются к облакам. И все это — всего лишь водоворот в той великой реке времени, которая текла из недавно покинутого им мирного доисторического прошлого к невообразимому данеллианскому будущему. Сколько миллиардов человеческих существ жили, смеялись, плакали, трудились, надеялись и умирали в ее водах!

Эверард вздохнул, раскурил трубку и отвернулся от окна. Длительное безделье не принесло успокоения: его мозг и тело жаждали действия. Но сейчас был поздний час, Эверард подошел к книжной полке, взял первую попавшуюся книгу и попытался читать. Это был сборник рассказов времен королевы Виктории и Эдуарда VII.

Одна из ссылок поразила его. Упоминание о трагедии в Эддлтоне и необыкновенной находке в древнем кургане. Гм… Путешествие во времени? Он улыбнулся.

И все же…

«Нет, — подумал он. — Этого не может быть».

Однако проверить не мешает. Как утверждалось, случай этот произошел в Англии в~1894 году. Можно просмотреть подшивку лондонской «Таймс». Все равно делать нечего.

Возможно, только от скуки он решил взяться за эту нудную работу. Истомившийся от безделья мозг искал любую лазейку, чтобы активизироваться.

В публичную библиотеку Эверард пришел к открытию.

Нужное сообщение он нашел в газете за 25 июня 1894 года и в последующих выпусках. Эддлтон — небольшая деревушка в графстве Кент, известная поместьем эпохи короля Якова, которое принадлежало лорду Уиндему, и курганом, относящимся к неизвестной эпохе. Лорд Уиндем, археолог—любитель, начал раскопки кургана вместе со своим родственником Джеймсом Ротеритом, экспертом Британского музея. Захоронение оказалось довольно бедным. Находившиеся там предметы либо сгнили, либо рассыпались от ржавчины; в могиле лежали человеческие и лошадиные кости. Там же обнаружили небольшой сундучок в удивительно хорошем состоянии, в котором лежали слитки неизвестного металла, похожего на сплав серебра. Лорд Уиндем заболел какой—то смертельной болезнью с признаками отравления неизвестным ядом, Ротерит же, который едва заглянул в сундучок, совершенно не пострадал, и начатое по этому делу следствие пришло к выводу, что он подсыпал своему родственнику какой—то неизвестный восточный яд. Когда 25 июня лорд Уиндем скончался, Скотланд—Ярд арестовал Ротерита, предъявив ему обвинение в убийстве. Родные обвиненного наняли знаменитого частного детектива, который путем сложных умозаключений, подкрепленных опытами на животных, нашел неопровержимые доказательства того, что подозреваемый невиновен и что кончина наступила от «смертельной эманации», исходившей из сундучка. Последний вместе с содержимым выбросили в Ла—Манш. Детектив—принимает заслуженные поздравления. Наплыв. Хэппи энд.

Эверард молча сидел в тихой, уставленной книгами комнате. В сообщении явно не хватало данных, но оно наталкивало на весьма определенные выводы.

Тогда почему же викторианское отделение Патруля не провело расследования? А может, провело? Вполне возможно. Результаты своих изысканий, они, естественно, в газетах не печатали. И все же лучше послать запрос. Вернувшись домой, Эверард взял одну из выданных ему хронокапсул, вложил туда свое донесение и настроил прибор на 25 июня 1894 года. Когда он нажал на последнюю кнопку, капсула исчезла, оставив за собой едва ощутимое дуновение.

Она возвратилась через несколько минут. Эверард открыл ее и вынул аккуратно отпечатанный лист — да, разумеется, машинка в те времена была уже изобретена. Он пробежал его глазами с той быстротой, которой научился еще в стенах Академии.

Дорогой сэр!

Подтверждаю получение Вашего письма от 6 сентября 1954 г. и прошу Вашего просвещенного внимания.

В настоящий момент мы только приступили к упомянутому Вами делу, так как отделение занято предотвращением убийства Ее Величества, а также балканской проблемой и делами, относящимися к китайской торговле опиумом за 1890 год (22370). Хотя нам представляется возможным, закончив текущие дела, заняться Вашим, желательно избежать парадокса времени, иными словами, одновременного нахождения в двух местах, как может произойти в настоящем случае. Будем весьма обязаны, если Вы лично и квалифицированный английский агент окажете нам содействие. При отсутствии иных сведений будем ожидать вас по адресу: 14—Г, Олд Осборн—роуд, 26 июня 1894 г. в 24.00.

Остаюсь, дорогой сэр, вашим преданным и покорным слугой

Дж. Мэйнуэтеринг

Далее следовала записка с пространственно—временными координатами, выглядевшими весьма неуместно на фоне цветистого слога самого письма.

Эверард позвонил Гордону, получил его «добро» и заказал скуттер на складе компании. Затем отправил записку Чарлзу Уиткому в 1947 год, получил ответ, состоявший из одного слова «Конечно», и отправился за скуттером. Это была небольшая машина времени, напоминавшая мотоцикл, но без колес и руля. Позади двух седел располагался двигатель с антигравитатором. Эверард настроил программатор на эпоху Уиткома, нажал кнопку и оказался в помещении другого склада.

Лондон, 1947 год. Секунду он сидел неподвижно, вспоминая, что делал в это время Эверард, который был на семь лет моложе. Учился в колледже в Штатах.

Появился Уитком. Он прошел мимо охранников и протянул Эверарду руку.

— Рад видеть тебя, старина, — сказал он.

На его осунувшемся лице появилась та полная удивительного обаяния улыбка, которую Эверард хорошо помнил.

— Итак, в викторианскую эпоху?

— Точно. Садись.

Эверард снова настроил программатор. На этот раз им предстояло появиться в кабинете. Очень маленьком кабинете. Он возник перед ними в мгновение ока. Дубовая мебель, толстый ковер, горящий газовый камин — все это весьма впечатляло. Вокруг горели газовые рожки. Конечно, к тому времени было уже изобретено электричество, но «Далхаузи и Робертс» были солидной фирмой по импорту товаров со своими традициями. Им навстречу с кресла поднялся сам Мэйнуэтеринг, крупный, весьма помпезного вида мужчина с пушистыми бакенбардами и моноклем. Но в нем чувствовалась и сила. Говорил он с таким аффектированным оксфордским произношением, что Эверард с трудом понимал его.

— Добрый вечер, джентльмены. Надеюсь, путешествие было приятным? О, простите… вы еще новички в нашем деле, а? В первый момент это всегда немного озадачивает. Помню, как я был шокирован, когда впервые попал в двадцать первый век. Ничего английского. Хотя это естественно — res naturae, так сказать, другая грань вечно изумляющей нас Вселенной, а? Извините, я недостаточно гостеприимен, но мы сейчас страшно заняты. Один фанатик, немец из 1917 года, узнал секрет передвижения во времени от какого—то неосторожного антрополога, украл машину и явился в Лондон, чтобы убить Ее Величество королеву. Мы с ног сбились, разыскивая его.

— И найдете? — спросил Уитком.

— Разумеется. Но дело чертовски трудное, джентльмены, тем более, что мы должны хранить строжайшую тайну. Я бы не отказался от услуг частного сыщика, но единственный, кто нам подходит, чересчур умен. У него есть свой принцип: если отрешиться от невозможного — то, что останется, как бы невероятно оно ни было, и есть истина. Путешествие во времени тоже может показаться ему не слишком невероятным.

— Бьюсь об заклад, что это тот самый сыщик, который занимался делом лорда Уиндема в Эддлтоне или будет заниматься им завтра, — сказал Эверард.— Впрочем, неважно — мы знаем, что он докажет невинность Ротерита. Важно другое: существует большая вероятность каких—то махинаций с этим сундучком в древнеанглийские времена.

— Ты хочешь сказать, «саксонские», — поправил Уитком, который самолично сверял даты. — Многие путают англов и саксов.

— Почти так же, как путают саксов и ютов,— мягко сказал Мэйнуэтеринг. — Насколько я помню, в Кент вторглись именно юты… Да. Гм. Одежда здесь, джентльмены. И деньги. Бумаги для вас тоже приготовлены. Я порой думаю, что вы, разъездные агенты, даже не представляете себе, сколько подготовительной работы приходится проделывать в наших отделениях даже для самой мелкой операции. О, простите. У вас уже есть план кампании?

— Да.

Эверард начал снимать с себя костюм двадцатого века.

— Полагаю, что есть. Мы оба достаточно знаем о викторианской эпохе, чтобы не запутаться. Хотя я должен оставаться американцем… Ага, вижу, что вы приготовили мне американские документы.

Мэйнуэтеринг сказал похоронным тоном:

— Если, как вы говорите, об этом инциденте с курганом рассказывается даже в известном сборнике рассказов, то могу себе представить, сколько запросов посыплется к нам. Ваш был первым, затем пришли еще два: из 1923 и 1960. Боже, почему мне не разрешают иметь секретаря—робота?

Эверард с трудом напялил на себя непривычный костюм. Он был ему вполне впору, так как отделение располагало размерами его одежды, но он раньше никогда не подозревал, до чего удобен его прежний костюм. Черт бы побрал этот жилет!

— Послушайте, — сказал он,— во всем этом не должно быть ничего опасного. Строго говоря, раз уж мы очутились здесь, значит, ничего опасного и не было.

— На данный момент, — ответил Мэйнуэтеринг. — Но допустим, вы возвращаетесь во времена готов и находите мародера. Возможно, он убьет вас до того, как вам удастся убить его; возможно, он найдет способ уничтожить и тех, кого мы пошлем вслед за вами. Тогда, естественно, ему удастся произвести, промышленную революцию или чего он там еще добивается. Вы, попав туда до поворотного момента, все еще существуете… даже если и мертвы… нас же здесь никогда не было. Этой беседы никогда не было. Как говорил Гораций…

— Неважно! — засмеялся Уитком. — Сначала посмотрим, что там у них в кургане в этом году, затем вернемся сюда и на месте решим, что делать дальше. Наклонившись, он стал перекладывать свои вещи из современной дорожной сумки в цветастое чудовище, во времена Гладстона именовавшееся саквояжем: пару пистолетов, физические и химические приборы, еще неизвестные в то время, крошечный передатчик, с помощью которого можно будет связаться с отделением в случае опасности.

Мэйнуэтеринг сверился со справочником.

— Вы можете уехать завтра утром с вокзала Черинг—кросс на поезде 8.23, — сказал он.— Отсюда до вокзала полчаса ходьбы.

— Отлично.

Эверард и Уитком вновь сели в скуттер и исчезли. Мэйнуэтеринг вздохнул, потянувшись зевнул, оставил клерку указания и отправился домой. Когда в 7.45 утра скуттер вновь появился в конторе, клерк был уже на месте.

4

Вот когда Эверард по—настоящему почувствовал реальность путешествий во времени. Разумеется, он и раньше понимал их умом, отдавая им должное, но ощущал как своего рода экзотику. Сейчас же, трясясь по Лондону, которого он не знал, в двухколесном кэбе (не в стилизованном под старину экипаже для туристов, а в самой настоящей расхлябанной коляске, которой пользовались для поездок), вдыхая утренний воздух, в котором чувствовалось больше дыма, чем в городе двадцатого века, зато не было паров бензина, видя толпы проходящих людей: мужчин в котелках и цилиндрах, замызганных чернорабочих, женщин в длинных платьях — не актеров, а живых, настоящих людей, болтающих, смеющихся, грустных и усталых, спешащих по своим делам, — он вдруг с полной силой осознал, в каком времени находится. Его мать еще не появилась на свет, его бабушка и дедушка были молодой парой, собиравшейся пожениться, Гровер Кливленд был президентом Соединенных Штатов Америки, Виктория — королевой Англии, Киплинг сочинял свои произведения, а последнему восстанию индейцев в Америке еще предстояло произойти… Эверард испытал настоящее потрясение.

Уитком воспринимал происходящее спокойнее, но и он не отрывая глаз смотрел на Британию в дни ее славы.

— Я начинаю понимать, — прошептал он. — Историки никак не могли прийти к согласию, была ли это эпоха претенциозных светских условностей и едва прикрытой жестокости или расцвет западной цивилизации накануне ее упадка. Глядя на этих людей, я понимаю: это было и то и другое, потому что нельзя просто измерить это время одной меркой; оно складывалось из миллионов жизней разных людей.

— Конечно, — ответил Эверард. — То, что ты говоришь, справедливо для любого времени.

Поезд, в котором они ехали, мало отличался от английских поездов 1947 года, что дало Уиткому повод проехаться насчет английского консерватизма и пристрастия к традициям. Через несколько часов состав подкатил к сонной деревенской станции, окруженной ухоженными цветниками. Здесь путешественники наняли экипаж до поместья Уиндема.

Вежливый полицейский, прежде чем впустить их, задал несколько вопросов. Они представились как археологи: Эверард — из Америки, Уитком — из Австралии, которые спешили к лорду Уиндему и были потрясены известием о его трагической кончине. Мэйнуэтеринг, который, казалось, имел своих людей повсюду, снабдил их рекомендательными письмами от известного специалиста, работающего в Британском музее. Инспектор из Скотланд—Ярда согласился допустить их к кургану.

— Преступление раскрыто, джентльмены, улик вы больше не найдете, даже если мой коллега и не согласен, ха—ха!

Частный сыщик кисло улыбнулся и, прищурив глаза, оглядел вновь прибывших. Он был высок, худ, в лице его проглядывало что—то ястребиное. Он всюду ходил в сопровождении дородного усатого прихрамывающего мужчины, видимо секретаря.

Длинный высокий курган зарос травой; там, где производились раскопки места захоронения, зияло отверстие.

Некогда это место было обшито грубо отесанными бревнами, но они давно сгнили; на земле валялись остатки того, что некогда было, деревом.

— В газетах говорилось о каком—то металлическом сундучке, — сказал Эверард.— Не могли бы мы взглянуть и на него?

Инспектор согласно кивнул головой и провел их в здание, где на столе лежали главные находки археологов. Если не считать небольшого сундучка, они представляли собой всего лишь несколько кусков ржавого металла и обломки костей.

— Гм, — пробурчал Уитком.

Он задумчиво смотрел на гладкую поверхность сундучка. Она слегка отливала голубоватым цветом — это был нержавеющий сплав, которому еще предстояло быть открытым.

— Очень странно. Совсем непохоже на примитивные изделия древних. Можно подумать, что его сделали на станке, верно?

Эверард осторожно приблизился и встал рядом с другом. Он уже отлично понимал, что находится внутри, и думал о необходимых предосторожностях, естественных для человека так называемого атомного века. Вынув из саквояжа счетчик, он поднес его к сундучку. Стрелка слегка отклонилась.

— Занятная у вас штуковина, — сказал инспектор. — Не скажете ли, что это такое?

— Экспериментальный электроскоп, — не моргнув глазом ответил Эверард.

Он осторожно приоткрыл крышку и поднес счетчик вплотную. Боже милосердный! Радиоактивность была настолько велика, что могла убить человека за один день! Он едва взглянул на тускло—серые слитки металла и тут же захлопнул крышку.

— Будьте с этим осторожны, — сказал он дрожащим голосом.

Хвала всевышнему: кто бы ни подбросил в курган этот чертов сундучок, он появился из того века, когда уже знали, как защититься от радиации.

Сыщик бесшумно подошел и встал за их спиной. На его худом лице появился азарт охотника, увидевшего добычу.

— Надо полагать, вы опознали содержимое, сэр? — негромко спросил он.

— Да. По—моему, опознал.

И тут Эверард вспомнил, что Беккерелю предстояло открыть явление радиоактивности примерно через два года, даже рентгеновские лучи будут открыты не ранее чем через год. Ему следовало быть осторожным.

— Дело в том, что… индейцы рассказывали мне, будто находили руду, похожую на эту, и она была ядовитой…

— Чрезвычайно интересно. — Сыщик принялся набивать большую трубку. — Наподобие ртутных паров, да?

— Значит, это Ротерит подложил сундучок в могилу? — прошептал инспектор из Скотланд—Ярда.

— Что за нелепость! — отрезал сыщик. — Я располагаю тремя версиями неопровержимых доказательств полной невиновности Ротерита. Я только не мог понять, что же послужило причиной смерти лорда Уиндома. Но джентльмен из Америки говорит, что в этом кургане находился смертельный яд. Наверно, чтобы отпугнуть гробокопателей? Странно, однако, каким образом к саксам попал американский минерал? Возможно, в этих теориях о путешествиях древних финикийцев через Атлантику есть доля истины. В свое время я немного занимался исследованиями в поддержку своей гипотезы о наличии халдейских элементов в уэльсском языке. Эта находка, похоже, подтверждает мою гипотезу.

Эверард испытывал чувство вины перед археологией. Впрочем, ладно, в любом случае сундучок бросят в Ла—Манш и навсегда о нем забудут. Они с Уиткомом ретировались, как только позволили приличия.

По пути в Лондон, уже в купе вагона, где, кроме них, никого не было, англичанин вынул из кармана кусочек сгнившего дерева.

— Сунул в карман там, у кургана, — сказал он.— Поможет нам разобраться в датах. Дай мне, пожалуйста, радиоуглеродный счетчик.

Он сунул кусок дерева в отверстие прибора, нажал нужные кнопки и прочитал готовый ответ.

— Одна тысяча четыреста тридцать лет плюс—минус, лет десять. Курган был насыпан примерно… гм… в 469 году, когда юты только—только начали осваиваться в Кенте.

— Если до сих пор в этих слитках такая чертовская сила радиоактивности, — пробормотал Зверард, — хотел бы я знать, какова она была первоначально. Трудно себе представить, чтобы такая высокая радиоактивность сочеталась с таким долгим периодом полураспада, но в будущем уже умеют так использовать атом, как в мое время и не снилось.

Доложив о результатах своей поездки Мэйнуэтерингу, они денек побродили по окрестностям, пока он связывался с различными временными периодами и приводил в действие сложный механизм Патруля. Эверарду очень понравился Лондон викторианской эпохи, несмотря на его угрюмость и нищету! У Уиткома в глазах застыло мечтательное выражение.

— Я бы хотел жить в это время, — сказал он.

— Да ну? При таком—то уровне медицины и с такими зубными врачами?

— Зато без всяких бомб, — парировал Уитком.

Когда они вернулись в контору, у Мэйнуэтеринга все было готово. Попыхивая сигарой и расхаживая взад—вперед по комнате, заложив пухлые руки под полы сюртука, он с удовольствием сыпал полученными сведениями.

— Происхождение металла установлено с весьма высокой точностью. Изотопное топливо примерно из тридцатого века. Проверкой установлено, что торговец из империи Инг отправился в год 2987 в надежде обменять свое сырье на синтроп, секрет которого был утерян в период Междуцарствия. Естественно, он принял меры предосторожности, представлялся всем как купец из системы Сатурна, но тем не менее таинственно исчез. Так же, как и его машина времени. Вероятно, кто—то из 2987 года выяснил, кто он такой, и уничтожил его, чтобы завладеть скуттером. Патруль был оповещен, но следов машины обнаружить не удалось. В конце концов скуттер был найден в Англии пятого века двумя патрульными по имени — ха, ха!— Эверард и Уитком!

— Но если мы уже все сделали, к чему беспокоиться? — ухмыльнулся американец.

Мэйнуэтеринг был явно шокирован.

— Но, дорогой мой, вы же еще не справились с этим делом! С точки зрения периода нашего с вами биологического существования работу только предстоит выполнить. И пожалуйста, не будьте столь уверены в успехе на том лишь основании, что в истории он уже значится. Время гибко и изменчиво; каждый человек наделен свободой воли. Если у вас ничего не выйдет, история изменится и ваш успех нигде не будет отмечен, словно я и не говорил вам всего того, что вы только что слышали. Именно так бывало, если мне позволительно пользоваться словом «бывало», в тех немногих случаях, когда Патруль терпел неудачу. Над этими казусами продолжается работа, и, если успех все же будет достигнут, история изменится и окажется, что этот успех существовал «всегда», с самого начала.

— Ну хорошо, хорошо, я просто пошутил, — сказал Эверард. — Приступим к делу. Время бежит.

Он сделал упор на последнем слове, и Мэйнуэтеринг поморщился.

Оказалось, что даже в Патруле мало осведомлены о том весьма неясном периоде, когда римляне оставили Англию (римско—бриттская цивилизация распадалась, и на ее место приходили англы). Эта эпоха никогда не казалась особенно важной. Отделение в Лондоне 1000 года прислало скудные сведения, которыми располагало, а также одежду, которую носили в те времена.

Эверард и Уитком прибегли к помощи гипноизлучателя, и уже через час вполне сносно знали обычаи того времени и могли довольно свободно изъясняться на латыни и нескольких саксонских и ютских диалектах.

Одежда оказалась неудобной: помимо штанов, рубах и куртки из грубой шерсти предстояло носить кожаный плащ с бесчисленными ремешками и завязками. Длинные парики из льняных нитей скрыли современные прически; на гладко выбритые лица могли не обратить внимания даже в пятом веке. У Уиткома на поясе висел топор, у Эверарда — меч; и то и другое оружие было изготовлено для них из особо твердой углеродистой стали, но они больше полагались на звуковые станнеры из двадцать шестого века, которые были спрятаны под куртками. Лат им не прислали, но в седельной сумке скуттера оказались два мотоциклетных шлема, которые не должны были привлекать особого внимания в век самодельных вещей и орудий и к тому же были гораздо удобнее и прочнее, чем подлинные шлемы той эпохи. Путешественники прихватили с собой также кое—какую снедь несколько кувшинов превосходного викторианского пива.

— Чудесно.— Мэйнуэтеринг вынул из кармана часы и взглянул на циферблат. — Жду вас обратно, скажем… в четыре часа? Я вызову нескольких вооруженных патрульных на случай, если вы вернетесь с пленником, а потом зайдем ко мне и выпьем по чашке чаю.

Он пожал им руки.

— Доброй охоты!

Эверард вскочил в скуттер, включил прибор, настроил программатор на год 464, курган в Эддлтоне, полночь, и нажал кнопку «Пуск».

5

Светила полная луна. Под ней лежала земля, большая и пустынная, на горизонте темнел силуэт леса. Где—то завыл волк. Курган уже был насыпан, Эверард и Уитком прибыли слишком поздно.

Включив антигравитационную установку, они пролетели над густым тенистым лесом. Примерно в миле от кургана находилась деревушка: большое строение из обтесанных бревен и вокруг него постройки поменьше, обнесенные оградой. Высвеченная луной деревня безмолвно лежала перед ними.

— Возделанные поля, — заметил Уитком. Голос его звучал приглушенно в окружающей тишине. — Юты и саксы были в основном йоменами, они пришли сюда в поисках новых земель. Только подумай: совсем недавно отсюда прогнали бриттов.

— Надо разузнать насчет захоронения, — сказал Эверард. — Как по—твоему, может, следует вернуться немного назад, к тому моменту, когда курган насыпали? Хотя нет, пожалуй, безопаснее расспросить сейчас; если по поводу этого кургана и ходили какие—нибудь слухи и легенды, они уже улеглись. Скажем, завтра утром.

Уитком кивнул. Эверард опустил скуттер в заросли для безопасности и настроил программатор на пять часов вперед.

Ослепительное солнце вставало на северо—востоке, птицы громко щебетали, густая трава была мокрой от росы. Сойдя со скуттера, патрульные отправили его с огромной скоростью на десять миль от земли, где он должен был находиться до получения радиосигнала от крошечных передатчиков, вмонтированных в их шлемы.

Они не таясь подошли к деревне, отгоняя топором и мечом, повернутыми плашмя, свирепых на вид рычавших и лаявших собак. Войдя за ограду, они обнаружили, что двор незамощен и густо покрыт грязью и навозом. Несколько голых растрепанных ребятишек глазели на них из плетеных, обмазанных глиной хижин. Девушка, доившая низкорослую корову, негромко вскрикнула; коренастый мужчина с низким лбом, возившийся со свиньями, схватился за копье. Сморщив нос, Эверард подумал о том, что неплохо было бы привести сюда кое—кого из современных ему чересчур горячих приверженцев теории «благородных нордических предков».

В дверях большого строения появился седобородый человек с топором в руке. Как и все люди его эпохи, он был на несколько дюймов ниже среднего человека. двадцатого века. Перед тем как поздороваться, он внимательно оглядел вновь прибывших.

Эверард вежливо улыбнулся.

— Я зовусь Уффа Хундингссон, а это — мой брат, он зовется Кнубби, — сказал он. — Мы купцы из Ютландии, приехали сюда торговать в Кентербери. (Он произнес это название «Кантуарабириг», как было принято в те времена.) Мы шли с того места, где пристал наш корабль, сбились с пути, проплутали всю ночь по лесу и вот подошли к твоему дому.

— Я зовусь Ульфнот, сын Альфреда, — сказал йомен. — Входите и разделите с нами трапезу.

Большая темноватая комната была полна дыма и до отказа набита людьми: детьми Ульфнота, их женами, мужьями и детьми, арендаторами Ульфнота, их женами, детьми и внуками. Завтрак состоял из полусырой свинины, которую запивали из рогов слабым кисловатым пивом. Вести разговор оказалось нетрудно: как все люди, живущие вдалеке от других поселений, хозяева были рады посплетничать. Труднее было придумать правдоподобный рассказ о том что происходит в Ютландии. Раз—другой Ульфнот, который отнюдь не был дураком, ловил их на какой—нибудь ошибке, но Эверард твердо отвечал:

— Это ложные слухи. Чего только не выдумают за то время, пока вести идут из—за моря.

Тем не менее его немало поразила осведомленность этих людей. Впрочем, разговоры о погоде и урожае мало отличались от тех, которые велись на Среднем Западе США в двадцатом веке.

Только позднее Эверарду удалось спросить о кургане. Ульфнот нахмурился, а его тучная беззубая жена торопливо повернулась к деревянному идолу и сделала рукой охранительный жест.

— Негоже говорить об этом, — пробормотал ют. — Я бы желал, чтобы колдун был похоронен не на моей земле. Но он был другом моего отца, умершего в прошлом году, а отец и слышать не хотел о том, чтобы курган насыпали не здесь.

— Колдун? — Уитком навострил уши.— Что это за история?

— Ну что ж, — сказал Ульфиот, — могу вам рассказать. Около шести лет назад в Кентербери пришел незнакомец по имени Стейн. Он, верно, был из далеких стран, потому что не говорил ни на языке бриттов, ни на языке англов. Но король Хенгист милостиво принял его, а потом Стейн научился нашему языку. Он поднес королю чудные, но хорошие подарки. Этот человек умел давать хитроумные советы, и король все больше полагался на него во всех делах. Никто не смел перечить Стейну, потому что у него была палка, которая метала молнии. Он разрушал своими молниями скалы, а однажды, в битве с бриттами, сжег людей заживо. Многие думали, что он бог Вотан, но этого не может быть, раз он умер.

— Вот как, — Эверард почувствовал, как в нем растет нетерпение. — А чем он занимался, пока жил?

— Я же говорил — он давал королю мудрые сонеты. Это он предложил, чтобы мы больше не убивали бриттов и перестали звать сюда в Кент наших родичей из страны ютов. Он говорил, что лучше жить в мире с местными жителями. Он считал, что наша сила и знания бриттов, перенятые от римлян, помогут нам создать могущественное королевство. Может, он и был прав, хотя я—то сам не вижу смысла во всех этих книгах и баснях, не говоря уже об их непонятном боге с крестом… Как бы то ни было, три года назад Стейна убили какие—то люди. Мы похоронили его как подобает — с жертвенными приношениями и теми пожитками, что не забрали его враги. Дважды в год мы приносим жертвы на его могиле, и, должен сказать, его дух не тревожит нас. Но все—таки мне как—то не по себе…

— Три года, — прошептал Уитком. — Понятно…

Им удалось уйти только через час, и Ульфнот настоял, чтобы мальчик проводил их до реки. Эверард, которому совсем не хотелось идти пешком в такую даль, усмехнулся и на полдороге вызвал по радио скуттер. Когда они с Уиткомом забрались на сиденья, он сказал насмерть перепуганному мальчишке:

— Знай, что у вас гостили великие боги Вотан и Тор, которые охранят твой род на годы и годы от всяких бед.

Затем он нажал кнопку и отправил скуттер сразу на три года назад.

— Сейчас — самое трудное, — сказал он, глядя из кустарника на ночную деревню.

Курган еще не был насыпан, колдун Стейн был еще жив.

— Мальчишку нетрудно было обмануть нашим волшебством, но сейчас нам предстоит добраться до человека, который живет в большом городе и который к тому же — правая рука самого короля! Притом у него есть бластер.

— По—видимому, нам это удалось… или удастся, — сказал Уитком.

— Не обязательно. Если у нас ничего не получится, Ульфнот расскажет нам через три года совсем другую историю, возможно, что Стейн сейчас находится у него — тогда он сможет убить нас дважды! И Англия пятого века, которую Стейн втащит в эпоху неоклассической культуры, пойдет совсем не тем путем, который превратил ее в страну, известную тебе в 1894 году… Интересно, чего же добивается Стейн?

Он поднял скуттер в воздух и направил его в сторону Кентербери. Ночной ветерок овевал их лица. Вскоре появились очертания города, где они опустились на землю в какой—то рощице. Луна освещала полуразрушенные стены древнего римского города Дуровернума с черными пятнами там, где юты пытались заделывать дыры глиной и досками. Никто не мог войти в город после захода солнца.

Скуттер вновь перенес их к полудню следующего дня, и они опять отослали его в небо. Завтрак, который они съели — два часа назад и через три года в будущем, — вызывал у Эверарда легкую тошноту. Они шли по разбитой римской дороге в направлении города. Движение по дороге было довольно оживленным: большинство проезжающих составляли крестьяне, которые везли на базар свои продукты в скрипучих повозках, запряженных быками. У ворот их остановили два свирепых стражника и спросили, зачем они идут в город. На сей раз они представились посланниками купца, который поручил им побывать у городских ремесленников. Стражники выслушали их весьма недружелюбно, но Уитком сунул им несколько римских монет, скрещенные копья раздвинулись, и они ступили в город.

Город шумел и бурлил вокруг них, но не это больше всего поразило Эверарда — на него снова подействовал какой—то особый запах. Среди торопливо снующих ютов он заметил нескольких романобриттов, презрительно подбиравших свои ветхие туники, чтобы не коснуться этих дикарей. Все это выглядело бы довольно забавно, если бы не вызывало жалости.

Необычайно замызганный постоялый двор располагался в покрытых мхом развалинах дома, некогда принадлежавшего богатому римлянину. Эверард и Уитком обнаружили, что их деньги здесь в большой цене — в этих местах торговля представляла собой главным образом натуральный обмен. Угостив посетителей вином, они очень быстро выведали все, что им было нужно.

— Дворец короля Хенгиста находится в центре города… не дворец, а дом, старый дом, который, к сожалению, разукрасили по указке этого чужеземца Стейна… я не хочу сказать, что наш добрый и храбрый король в руках… не пойми меня неправильно, незнакомец… да, только в прошлый месяц… Что? Да, Стейн! Он живет в доме рядом с королем. Странный человек, некоторые говорят, что он — бог… в девушках—то он знает толк… Да, говорят, это он затеял все эти мирные переговоры с бриттами. Столько развелось в городе этих бездельников, а честный человек даже не может пустить им кровь без того, чтобы… Конечно, Стейн очень мудр, я против него ничего и не имею, понятно, он еще умеет метать молнии…

— Итак, что нам делать? — спросил Уитком, когда они очутились в своей комнате. — Просто пойти и арестовать его?

— Нет. Сомневаюсь, что это возможно, — не сразу ответил Эверард. — Я кое—что придумал, но все зависит от того, чего этот человек в действительности добивается. Пойдем, попробуем получить аудиенцию.

Поднявшись с соломенного матраца, служившего постелью, Эверард стал яростно чесаться.

— Проклятье! Этот век нуждается не в грамотности, а в хорошем порошке от блох!

Дом Стейна был тщательно отреставрирован: белый с портиками фасад выглядел почти болезненно чистым среди окружающей его грязи. На ступенях прохлаждались два стражника, вскочивших по стойке «смирно» при их приближении. Эверард сунул им деньги и сказал, что у него есть новости, которые наверняка заинтересуют великого мага.

— Скажите ему: «Человек из завтра». Это — пароль. Понял?

— Но эти слова не имеют смысла, — сказал стражник.

— Пароль и не должен иметь смысл! — высокомерно произнес Эверард.

Ют ушел, скорбно покачав головой. Все эти новомодные словечки!

— Разумно ли ты поступил? — спросил Уитком. — Знаешь, по—моему, это его насторожит.

— Я знаю также, что такая важная персона не станет тратить время на каждого встречного. Послушай, это срочное дело! Пока он еще не совершил ничего необратимого, даже не успел стать легендой. Но если Хенгист действительно вступит в союз с бриттами…

Стражник вернулся, проворчал что—то и повел их вверх по ступенькам, через перистиль. Дальше находился атриум, просторное помещение, в котором современные хорошо выделанные медвежьи шкуры совершенно не вязались с полированным мрамором и выцветшими фресками. У грубого деревянного ложа стоял человек. Когда они вошли, он поднял руку, и Зверард увидел направленное на них узкое дуло бластера тридцатого века.

— Отведите руки в стороны и не двигайтесь, — мягко сказал человек. — В противном случае мне придется убить вас громом и молнией.

Уитком судорожно перевел дыхание, но Эверард, казалось, ожидал этих слов. Однако и ему стало не по себе.

Волшебник Стейн оказался человеком небольшого роста. На нем была богато украшенная туника из тонкой ткани, позаимствованная, вероятно, в какой—нибудь английской вилле. У него было гибкое тело, большая голова, а лицо, почти скрытое под шапкой черных волос, чем—то привлекало, несмотря на свое уродство. Губы его кривились в напряженной улыбке.

— Обыщи их, Эадгар, — приказал он. — Вынь то, что у них может быть спрятано под одеждой.

Ют был неуклюж, но станнеры он нашел и бросил их на пол.

— Можешь идти, — сказал Стейн.

— Но ты не в опасности, господин? — спросил воин.

Стейн улыбнулся еще шире.

— С этим в моей руке? Нет, ты можешь идти.

Эадгар вышел.

«По крайней мере у нас есть топор и меч, — подумал Эверард. — Впрочем, от них мало проку при этой штуковине, нацеленной прямо на нас».

— Так вы пришли из завтра? — прошептал Стейн.

Внезапно его лоб покрылся капельками пота.

— Это интересно. Вы говорите на позднеанглийском языке?

Уитком открыл было рот, но Эверард, понимая, что они рискуют жизнью, быстро вывел его из игры.

— О каком языке ты говоришь?

— Вот этом.

Стейн перешел на английский язык со странным выговором, но все же понятным людям двадцатого века.

— Хочу знать, кто вы, откуда, из какого времени, Что вам надо. Говорите правду, или я сожгу вас.

Эверард покачал головой.

— Нет, — ответил он на ютском диалекте, — я тебя не понимаю.

Уитком бросил на него быстрый взгляд, но промолчал, решив не мешать американцу.

Нервы Эверарда были напряжены до предела — С мужеством отчаяния он понимал, что малейшая ошибка грозит им смертью.

— В наше время говорят так…

И он перешел на мексикано—испанский диалект, Коверкая его как можно сильнее.

— Вот как… латинский язык! — Глаза Стейна блеснули. Бластер в его руке задрожал. — Из какого же вы времени?

— Двадцатый век от Рождества Христова, и наша страна зовется Лайонесс. Она лежит за западным океаном…

— Америка! — Это прозвучало как всхлип. — Ее когда—нибудь называли Америкой?

— Нет. Не понимаю, о чем ты говоришь.

Стейн весь задрожал, но быстро взял себя в руки.

— Знаете латынь?

Эверард кивнул.

Стейн нервно рассмеялся.

— Тогда давайте говорить по—латыни. Если бы вы только знали, как я устал от здешнего паршивого языка…

По—латыни он тоже говорил с некоторыми ошибками — видимо, выучил ее уже в этом веке, — но достаточно свободно. Он помахал бластером.

— Простите мое негостеприимство. Но мне следует быть осторожным.

— Естественно, — сказал Эверард. — Да… мое имя Менций, а моего друга зовут Ювенал. Как вы уже догадались, мы из будущего, историки, способ передвижения во времени у нас только что открыт.

— На самом деле я — Розер Штейн из 2987 года. Вы… обо мне слышали?

— А как же! — сказал Эверард. — Мы предприняли это путешествие в поисках загадочного Стейна, который, как полагают, определил поворотный пункт истории. Мы подозревали, что он путешественник во времени — peregrinator temporis, так сказать. Теперь мы убедились в этом сами.

— Три года… — Штейн взволнованно заходил по комнате, размахивая бластером. Но он был еще слишком далеко для внезапного прыжка. — Я здесь уже три года. Если бы вы только знали, как часто я лежал бессонными ночами и думал, удастся мне это или нет… Скажите, ваш мир пришел к единству?

— Земля и планеты, — сказал Эверард. — Уже очень давно.

Внутренне он содрогнулся. Его жизнь зависела от того, правильно ли он угадает, чего добивается Штейн.

— И вы свободный народ?

— Конечно. То есть у нас есть император, но все законы издает сенат, и он избирается народом.

Похожее на маску гнома лицо Штейна выражало почти священный восторг. Черты его исказились.

— Все, как я мечтал, — прошептал он. — Благодарю вас.

— Значит, вы отправились в прошлое, чтобы… творить историю?

— Нет, — сказал Штейн. — Чтобы изменить ее. Слова полились из него потоком, как будто он мечтал выговориться, но много лет не смел этого сделать.

— Я тоже был историком. Совершенно случайно я повстречался с человеком, который всем представлялся как купец с лун Сатурна, но я там жил когда—то и сразу же понял, что он лжет. Потом я докопался до истины. Это был путешественник во времени — из очень далекого будущего.

Вы должны понять, что время, в котором я жил, было ужасное, и как психоисторик я понимал, что война, нищета и тирания, которые были нашим проклятьем, происходили не от зла, внутренне присущего человеку, а от того, что мир был построен не так. Высокая техника развивалась в разделенном мире, войны становились все более разрушительными. Были, конечно, и периоды спокойствия, даже относительно долгие, но зло пустило слишком глубокие корни, столкновения стали неотъемлемой частью нашей цивилизации. Вся моя семья погибла во время венерианского налета, мне нечего было терять. Я захватил машину времени, после того как… устранил ее владельца.

Самая большая ошибка, думал я, была сделана в глубоком прошлом, в средние века. Рим объединил в мире великую державу, а когда есть мир, есть и справедливость. Но Рим истощил себя, империя распадалась. Варвары были жизнеспособны, они многого могли бы добиться, но слишком легко поддавались коррупции. Другое дело — Англия. Она была изолирована от загнившего римского общества. Ее наводнили германцы, грязные полузвери, обладавшие силой и желанием учиться. В моей истории они просто уничтожили цивилизацию бриттов, а затем, будучи умственно беспомощными, сами были поглощены новым беспощадным врагом, цивилизацией, которая называется западной. Я же хотел, чтобы история шла иным путем.

Это было нелегко. Не представляете, как это трудно — выжить в незнакомом тебе времени, когда ты еще не научился приспосабливаться, даже если у тебя и есть мощнейшее оружие и хорошие дары для короля. Но сейчас я добился уважения Хенгиста и во многом доверия бриттов. Я могу объединить эти два народа, в борьбе против пиктов. Опираясь на силу саксов и римскую культуру, Англия станет единым королевством, достаточно могущественным, чтобы противостоять любому вторжению. Христианство, конечно, неизбежно, но я прослежу, чтобы это было христианство, которое делает людей образованней и лучше, а не сковывает их догмами.

Со временем Англия сможет постепенно овладеть государствами, расположенными на континенте, и тогда весь мир станет единым. Я останусь здесь, пока не создам союз против пиктов, затем исчезну, но пообещаю вернуться позже. Если я буду появляться, скажем, каждые пятьдесят лет в течение нескольких веков, я стану легендой, богом, который не даст им свернуть с намеченного пути.

— Я много читал о святом Стэниусе, — медленно проговорил Эверард.

— Я добился своего! — вскричал Штейн. — Я дал миру — мир!

По его щекам текли слезы.

Эверард придвинулся ближе. Штейн направил бластер ему в живот, все еще не вполне доверяя. Эверард чуть обошел его кругом, и Штейн тоже повернулся, стремясь держать его под прицелом. Но он был настолько опьянен кажущимися доказательствами своей победы, что совсем забыл об Уиткоме. Через плечо Эверард бросил на англичанина выразительный взгляд.

Уитком замахнулся топором. Эверард бросился на пол. Штейн вскрикнул, и из дула бластера вырвалась молния. Топор рассек Штейну плечо. Уитком прыгнул и схватил его за руку, в которой был зажат бластер. Штейн застонал, пытаясь повернуть бластер. Эверард вскочил и бросился на помощь другу. Наступило минутное замешательство.

Затем бластер выпустил еще одну молнию, и Штейн мертвым грузом повис у них на руках. Кровь, хлещущая из огромной раны у него на груди, залила их одежду.

Вбежали двое стражников. Эверард подхватил с пола свой станнер, оглушающий противника до бесчувственного состояния. Копье задело его руку. Он дважды выстрелил, и стражники упали на пол. Они должны были прийти в себя не раньше чем через несколько часов.

Пригнувшись, Эверард прислушался. Где—то в доме раздался женский крик, но в комнату никто не вошел.

— Кажется, все в порядке, — сказал он, тяжело дыша.

— Да.

Уитком взглянул на труп, лежавший перед ним. Он казался маленьким и жалким.

— Я не хотел его смерти, — сказал Эверард,— Но время… не знает жалости. Наверно, так было записано.

— Лучше такая смерть, чем суд Патруля и ссылка на отдаленную планету, — сказал Уитком.

— Строго говоря, он был вором и убийцей, — сказал Эверард. — Но его мечта была великой мечтой.

— А мы ее уничтожили.

— Ее могла уничтожить история. И, наверно, уничтожила бы. Один человек недостаточно силен или мудр, чтобы быть в ответе за будущее планеты. Мне кажется, большинство человеческих несчастий и бед происходит как раз из—за таких вот фанатиков, имеющих благие намерения.

— Значит, наше дело — просто сидеть сложа руки и принимать все случившееся как должное?

— Подумай обо всех своих друзьях в 1947—м. Они бы просто никогда не родились на свет, — сказал Эверард.

Уитком снял с себя плащ и попытался оттереть кровь с одежды.

— Пойдем, — сказал Эверард.

Они направились к заднему портику. Испуганная наложница проводила их взглядом. Чтобы попасть в следующую дверь, Эверарду пришлось выжечь замок бластером. В комнате стояла инговая модель машины времени, несколько коробок с оружием и амуницией и книги. Эверард погрузил в машину все, кроме сундучка с радиоактивным металлом. Его надо было оставить, чтобы в будущем узнать о его существовании, вернуться за ним и помешать человеку, который хотел быть богом.

— Не хочешь отправиться в этой машине, в 1894—й? — спросил он Уиткома, — А я тем временем заберу наш скуттер и встречу тебя в конторе.

Англичанин ответил ему долгим взглядом. Лицо у него было печальным, но постепенно на нем появилось выражение решимости.

— Ладно, старина.

Он улыбнулся — улыбка отдавала грустью — и пожал Эверарду руку.

— Пока. Желаю удачи.

Эверард смотрел ему вслед, пока он входил в большой стальной цилиндр. Странное у них вышло прощание, если учесть, что через каких—нибудь несколько часов они будут вместе пить чай в 1894 году.

Беспокойство грызло его и тогда, когда он уже покинул здание и смешался с толпой. Странный парень этот Чарли. Что ж…

Никто не помешал ему выйти из города и направиться в рощу. Он вызвал скуттер, и, хотя следовало торопиться, чтобы случайный прохожий не полюбопытствовал, что за птица приземлилась в этих кустах, открыл кувшин с пивом. Ему сейчас было просто необходимо выпить. Затем он в последний раз взглянул на старую Англию и настроил программатор на год 1894—й.

Мэйнуэтеринг и его охрана была на месте, верные своему слову. Сначала они встревожились, увидев только одного человека, всего забрызганного кровью, но Эверард быстро рассеял их опасения на этот счет.

Пока он помылся, побрился и продиктовал отчет секретарю, прошло довольно много времени. Уитком давно уже должен был приехать в кэбе, но о нем не было ни слуху ни духу. Мэйнуэтеринг вызвал по радио склад и нахмурился.

— Его еще нет, — сказал он. — Что—нибудь могло случиться?

— Вряд ли. Эти машины времени безотказны. — Эверард закусил губу. — Не знаю, в чем дело. Может, он меня не понял и отправился к себе в 1947—й?

После запросов выяснилось, что Уитком не доложил о своем прибытии и у себя.

Эверард и Мэйнуэтеринг пошли выпить по чашке чая. Когда они вернулись, от англичанина все еще не было никаких известий.

— Я думаю, надо оповестить разъездной патруль, — сказал Мэйнуэтеринг. — А что? Они быстро его разыщут.

— Нет. Погодите.

Эверард на минуту задумался. Кажется, он начал понимать, что произошло. И мысль об этом была ужасна.

— У вас есть какие—нибудь предположения?

— Да. Кое—какие есть.

Эверард принялся поспешно стаскивать с себя викторианскую одежду. Руки его дрожали.

— Дайте мне мои вещи, пожалуйста. Я, может быть, найду его сам.

— Патруль требует от вас предварительного доклада о ваших предположениях и намерениях,— напомнил Мэйнуэтеринг.

— К черту Патруль! — ответил Эверард.

6

Лондон, 1944. Ранняя зимняя ночь, пронзительный холодный ветер, продувающий темные улицы. Где—то слышится взрыв, вспыхивает огонь, красные языки пламени, точно флаги, полощутся над крышами.

Эверард приземлился прямо на панели — при обстрелах «фау»—снарядами все равно никто не выходил из дому — и медленно пошел по сумеречной улице. Семнадцатое ноября: тренированная память услужливо подсказала ему нужную дату. День смерти Мэри Нелсон.

Он вошел в будку телефона—автомата на углу и стал листать телефонный справочник. Нелсонов было много, но Мэри Нелсон в районе Стритхэма была только одна. Это, конечно, мать. Он не сразу догадался что дочь зовут так же. Не знал он и времени, когда упал снаряд, но это—то как раз было нетрудно выяснить.

Когда он выходил из будки, рядом раздался взрыв. Он упал на тротуар ничком, мимо просвистели осколки стекла. Семнадцатое ноября 1944 года. Мэнс Эверард — тогда лейтенант инженерного корпуса США — в ту пору находился где—то за Ла—Маншем, неподалеку от расположения фашистских пушек. Он не мог сейчас точно припомнить, где именно, да и зачем? Это не имело значения. Он знал, что в эту бомбежку с ним лично ничего не случится.

Новая вспышка высветила пространство за его спиной, пока он бежал к скуттеру. Он прыгнул на сиденье и взмыл в воздух. С высоты он не увидел города — только мрак, разрываемый пятнами огня. Вальпургиева ночь! Ад на земле!

Он хорошо помнил Стритхэм — скучные ряды кирпичных домов, населенных клерками, зеленщиками и механиками, той самой мелкой буржуазией, что поднялась на борьбу с силой, перед которой склонилась вся Европа. В 1943—м здесь жила одна девушка. Потом она вышла замуж за другого.

Он летел низко, пытаясь отыскать нужный дом. Неподалеку поднялся столб огня. Скуттер затрясся. Эверард чуть не вылетел из сиденья. Потом он увидел, как развалилось и запылало какое—то здание. Всего в трех кварталах от дома Нелсонов.

Он опоздал!

Нет!

Он взглянул на часы — 10.30. — и перепрыгнул на два часа назад. Ночь уже наступила, но разбомбленный позднее дом прочно стоял на своем месте. На секунду Эверарду захотелось предупредить всех живущих в нем. Но нет, он не вправе этого делать. Всюду в мире сейчас гибли люди. Он не Штейн, чтобы взваливать на свои плечи историю.

Лицо Эверарда перекосила гримаса. Он ведь и не из этих проклятых данеллиан. Остановив скуттер, он вылез и вошел в ворота. Когда он постучал, дверь открылась. Из полумрака на него в упор поглядела женщина средних лет, и он вдруг понял, что ее удивил его штатский костюм. Она не привыкла видеть здесь американцев в штатском.

— Простите, — сказал он,— вы ведь знаете мисс Мэри Нелсон?

— Конечно. — Женщина заколебалась. — Она живет поблизости. Она скоро придет. Вы ее друг?

Эверард кивнул.

— Она просила меня передать вам, миссис… э…

— Эндерби.

— О да, конечно, миссис Эндерби. Простите мою забывчивость. Мисс Нелсон просила вам передать, что никак не сможет прийти. Но очень просит вас и всю вашу семью быть у нее не позже половины одиннадцатого.

— Всю семью, сэр? Но дети…

— И детей обязательно тоже. Всех. Она для вас приготовила какой—то сюрприз и хочет его преподнести всем вместе именно у себя. Так что непременно приходите.

— Что ж, хорошо, сэр, если она просит.

— Она приглашает вас всех к половине одиннадцатого без опоздания. Увидимся там, миссис Эндерби.

Эверард откланялся и вышел на улицу.

Он сделал все, что мог. Теперь надо поспешить к дому. Нелсонов. Он проехал три квартала, оставил скуттер в темной аллее и направился к дому. Итак, на нем лежала теперь вина, такая же, как на Штейне. Он раздумывал, какой может оказаться отдаленная планета.

Рядом с домом Нелсонов машины времени не было, а ведь эта модель слишком велика, чтобы ее можно было незаметно спрятать. Значит, Чарли еще не прибыл. Придется потянуть время. Постучавшись в дверь, Эверард продолжал размышлять, к чему может привести то, что он спас семью Эндерби. Дети вырастут, у них появятся свои дети; обычные англичане среднего класса, но когда—нибудь среди них может родиться или, напротив, не родиться значительный человек. Время, конечно, не столь уж негибко. Если не считать отдельных исключительных случаев, ближайшие предки не имеют решающего значения, важен генный фонд рода. Но ведь данный случай вполне может оказаться исключительным.

Дверь открыла хорошенькая молодая женщина небольшого роста, военная форма была ей очень к лицу.

— Мисс Нелсон?

— Да.

— Меня зовут Эверард. Я — друг Чарли Уиткома. Разрешите войти? У меня для вас довольно неожиданные новости.

— Я только что собиралась уходить, — сказала она извиняющимся тоном.

— Нет, вы никуда не пойдете.

Он совершил ошибку. Девушка вспыхнула от негодования.

— Простите. Разрешите же мне все объяснить.

Она провела его в гостиную, с довольно убогой разношерстной мебелью и занавешенными окнами.

— Присаживайтесь, мистер Эверард. Только, пожалуйста, говорите тише. Мои все спят. Им рано вставать.

Эверард уселся поудобнее. Мэри устроилась на самом краешке дивана, глядя на него большими глазами. Он почему—то подумал, что Ульфнот и Эадгар могли бы быть ее предками. Да. Вполне возможно. И Штейн тоже…

— Вы тоже служите в летных частях? — спросила она. — Там и познакомились с Чарли?

— Нет. Я из разведки, поэтому в штатском. Скажите, когда вы видели его в последний раз?

— О, давно, Сейчас он во Франции. Надеюсь, война скоро кончится. Так глупо, со стороны немцев продолжать воевать, когда совершенно ясно, что им конец, правда?

Она с любопытством посмотрела на него.

— Но что у вас за новости?

— Минуточку.

Эверард попытался отвлечь ее разговорами о военных событиях, о положении на континенте. Странное, это чувство — знать, что разговариваешь с призраком. Он не мог заставить себя сказать ей правду, мешала дисциплина, вошедшая в плоть и кровь. Он хотел все рассказать, но язык, казалось, прилипал к гортани и не повиновался ему.

—…и вы себе представить—не можете, каких хлопот иногда стоит достать пузырек обычных чернил…

— Пожалуйста, — нетерпеливо перебила она. — Скажите мне сразу, в чем дело? Я договорилась пойти сегодня к знакомым.

— Ради бога, простите. Я сейчас все вам объясню…

Его спас стук в дверь.

— Извините, — прошептала она и прошла к двери мимо занавешенных окон. Эверард пошел следом.

Она отшатнулась и вскрикнула:

— Чарли!

Уитком прижал ее к себе, не замечая, что все еще находится в одежде юта, забрызганной кровью. Эверард вышел в холл. Англичанин с ужасом уставился на него.

— Ты…

Он потянулся за станнером, но Эверард успел его опередить и выхватил свой.

— Не глупи, — сказал американец. — Я же твой друг. Я хочу тебе помочь. Что ты надумал? Это же чистое безумие!

— Я… я не дам… не дам ей пойти… не дам пойти…

— И ты думаешь, они не сумеют обнаружить тебя?

Эверард перешел на темпоральный язык, единственно возможный в присутствии Мэри.

— Когда я уходил, Мэйнуэтеринг уже что—то заподозрил. Если мы сейчас не найдем верного решения, он поднимет на ноги весь Патруль. Чтобы исправить ошибку, они, возможно, просто убьют ее, а тебя сошлют на отдаленную планету.

— Я…

Уитком проглотил комок в горле. На лице его застыл ужас.

— Ты… ты хочешь, чтобы она ушла и ее убили?

— Нет. Но сделать это надо по—умному.

— Мы исчезнем… найдем убежище в какой—нибудь эпохе… если надо, даже среди динозавров.

Мэри высвободилась из его объятий. Она готова была закричать.

— Молчите! — прикрикнул Эверард. — Ваша жизнь в опасности, и мы пытаемся вас спасти. Если не верите мне, поверьте хоть Чарли.

Он снова заговорил с Уиткомом на темпоральном.

— Слушай, друг, нет такой эпохи или эры, где бы ты мог спрятаться со своей возлюбленной. Мэри Нелсон умерла сегодня ночью. Это исторический факт. Ее не было в 1947 году. Это тоже исторический факт. Я сам кое во что впутался: семья, которую она собиралась навестить, уйдет из дома, когда там упадет бомба. Если ты попытаешься скрыться с ней, вас все равно найдут. Чистая случайность, что здесь еще нет патрульных.

Уитком попытался взять себя в руки.

— А если я заберу ее с собой в 1948—й? Откуда ты знаешь, что она вдруг внезапно не появилась в 1948—м? Может быть, это тоже исторический факт?

— Да пойми ты, это невозможно! Попробуй. Скажи ей, что ты собираешься перенести ее в будущее на четыре года вперед.

Уитком застонал.

— Безнадежно… Я обречен…

— Да. Ты вообще не имел права даже появляться здесь в таком виде. Теперь тебе придется лгать, иначе она ничего не поймет. Между прочим, как ты собираешься объяснить ее появление вместе с тобой? Если она останется военнослужащей Мэри Нелсон — она дезертир. Если примет, другое имя — где ее свидетельство о рождении, школьный аттестат, продовольственные карточки — все те документы, которые правительства двадцатого века столь свято чтут? Безнадежное дело, дружище.

— Что же делать?

— Ждать патрульных, и ничего более. Не уходи, я сейчас вернусь.

Эверард был холоден и расчетлив, ему некогда было ни бояться, ни даже удивляться собственному поведению.

Вернувшись на улицу, он поставил программатор скуттера на пять лет вперед, полдень, площадь Пикадилли. Затем включил главное устройство, некоторое время следил за тем, как машина исчезает в воздухе, и вернулся в дом. Уитком держал в объятиях плачущую Мэри. Бедные дети, заблудившиеся в лесу!

— Все в порядке!

Эверард отвел их в гостиную, сел и вытащил свой станнер.

— Теперь еще немного подождем.

Ждать пришлось недолго. Скуттер с двумя людьми в серой форме Патруля возник как по волшебству. В руках патрульных было оружие.

Эверард направил на них слабый луч станнера, рассчитанный на то, чтобы только оглушить их.

— Помоги мне связать их, Чарли, — сказал он.

Мэри, онемевшая от страха, забилась в угол. Когда патрульные пришли в себя, Эверард стоял над ними, холодно улыбаясь.

— В чем нас обвиняют, ребята? — спросил он на темпоральном.

— Думаю, вам это известно, — спокойно сказа один из пленников. — Разыскать вас нам поручило Главное управление. Проверив всю следующую неделю, мы выяснили, что вы эвакуировали семью, которая должна была погибнуть при бомбежке. Из анкеты Уиткома нетрудно было установить, что вы придете к нему на помощь и попытаетесь спасти женщину, которой предстояло умереть сегодня ночью. Советую вам развязать нас, если вы не хотите еще больше повредить себе.

— Я же не изменил истории,— сказал Эверард.— Данеллиане остались там, где и были, верно?

— Да, конечно, но…

— С чего вы взяли, что семья Эндерби непременно должна была погибнуть при бомбежке?

— Их дом разрушен, и они сказали, что ушли заранее только потому…

— Ага, но ведь суть в том, что они ушли. Это исторический факт. Значит, это вы хотите изменить прошлое.

— Но эта женщина…

— А вы уверены, что не существовало какой—нибудь Мзри Нелсон, которая приехала в Лондон в 1850 году и умерла от старости в 1900—м?

Патрульный усмехнулся.

— Вы настырный парень, а? Но номер не пройдет. Вам не переспорить весь Патруль.

— В самом деле? Я могу оставить вас связанными здесь, на полу, и вас найдет семья Эндерби. Я запрограммировал свой скуттер так, что он появится в общественном месте и во время, известное только мне одному. Как вы думаете, что после этого проедет с историей?

— Патруль примет необходимые меры… как это сделали вы в пятом веке.

— Возможно! Но думаю, что облегчу им задачу, если смогу изложить свою просьбу. Я хочу говорить данеллианином.

— Что?!

— То, что я сказал, — ответил Эверард. — Если требуется, я возьму ваш скуттер и отправлюсь на миллион лет вперед. Я просто расскажу им, насколько проще будет пойти нам навстречу.

— В этом не будет необходимости!

Эверард резко обернулся. У него перехватило дыхание, станнер выпал из рук, глаза слепило мерцающее сияние. В горле у него мгновенно пересохло, он попятился назад.

— Ваша просьба уже рассмотрена,— раздался беззвучный голос. — Все было известно и обдумано за много веков до вашего рождения. Но вы все же были необходимым звеном в цепи времени. И если бы сегодня ваш замысел не удался, вам не было бы пощады… Некие Чарлз и Мэри Уитком жили в викторианской Англии — это исторический факт. Но в истории так же значится, что какая—то Мэри Нелсон погибла в доме своих знакомых во время бомбежки в 1944 году, а Чарлз Уитком оставался холостяком до конца жизни и был убит в одной из операций Патруля. Это неувязка была нами замечена, а так как даже малейший парадокс в ходе истории опасен, один из этих двух фактов должен был исчезнуть с ее страниц. Сейчас вы сами определили, какой именно.

В подсознании Эверард знал, что веревки с патрульных внезапно упали. В своем мятущемся мозгу он уловил мысль, что его скуттер исчез… исчезает… исчезнет в момент своего появления на Пикадилли. Он знал, что факты истории теперь выглядят так: Мэри Нелсон пропала без вести, по всей видимости, убита бомбой возле дома семьи Зндерби, которая и свою очередь находилась в ее квартире, когда упала бомба. Чарлз Уитком, пропавший без вести в 1941 году, по всей видимости, утонул. Эверард знал, что Мэри сказали правду, внушили ей, что она должна ее забыть, и переместили вместе с Чарли в 1850 год Он также знал, что они будут жить, как и другие англичане среднего класса, но так до конца и не приспособятся к викторианской эпохе, что Чарли будет с душевной болью вспоминать о своей службе в Патруле, однако любовь к жене и детям в итоге возьмет верх, и он поймет, что не так уж велика была жертва.

Он узнал все это, и затем данеллианин исчез. Сознание Эверарда постепенно прояснилось, и он снова посмотрел на двух патрульных. Какой будет его собственная судьба, он не имел представления.

— Пошли, — сказал, первый патрульный. — Надо выбраться отсюда, пока люди не проснулись. Мы подбросим вас в ваш год. 1954—й, не так ли?

— А что же дальше? — спросил Эверард.

Патрульный пожал плечами. Он держался и говорил небрежно, но за всем этим чувствовалось, что потрясение от встречи с данеллианином еще не прошло.

— Явитесь к начальнику своего отделения. Как показывают факты, вы совершенно непригодны для регулярной работы.

— Значит… меня просто увольняют?

— Только без драм. Вы что думаете, это первый случай за миллионы лет работы Патруля? Существует обычный порядок. Вам, безусловно, следует еще подучиться. Люди такого типа, как вы, больше подходят для статуса агента с правом свободных действий: сегодня — здесь, завтра — там, любой век и любое место, где вы можете понадобиться. Мне кажется, такая работа как раз для вас.

Эверард забрался в скуттер, чувствуя слабость во всем теле. Когда он вышел из него, на Земле прошло уже десять лет.

Быть царем

Перевод М. Гилинского

1

Однажды вечером в Нью—Йорке середины двадцатого века Эверард, переодевшись в старый халат и домашние туфли, смешивал себе коктейль. Его занятие прервал звонок в дверь. Эверард чертыхнулся. За последние несколько дней он очень устал и сейчас не желал иной компании, кроме доктора Ватсона и его рассказов.

Ну да ладно, может, ему удастся быстро избавиться от незваного, гостя? Он прошлепал, по квартире и открыл дверь, придав своему лицу как можно более недружелюбное выражение.

— Привет, — холодно сказал он.

И тут же внезапно ему показалось, что он находится на допотопном космическом корабле, который только что освободился от земного притяжения: наступила невесомость, и он беспомощно барахтается в воздухе среди сияния звезд.

— Ох, — сказал Эверард. — Я и не думал… Заходи.

Синтия Денисон на миг задержалась в дверях, глядя на бар поверх его головы. Над баром висели два скрещенных копья и шлем с плюмажем из эгейской культуры бронзового века. Предметы были темные, блестящие и изумительно красивые. Она попыталась говорить спокойно, но из этого ничего не вышло.

— Налей мне чего—нибудь, Мэнс. Только поскорей.

— Ну конечно.

Он крепко стиснул зубы и помог ей снять плащ. Она закрыла за собой дверь и присела на модную шведскую кушетку, столь же красивую и столь же здесь необходимую, как оружие над баром. Дрожащими руками она достала из сумочки сигареты. Некоторое время они избегали смотреть друг на друга.

— Все еще пьешь ирландское виски? — спросил он.

Ему показалось, что слова эти доносятся откуда—то издалека, а его тело, неуклюже передвигавшееся среди бокалов и бутылок, забыло все, чему его обучали в Патруле.

— Да, — сказала она. — Значит, ты еще помнишь.

Неожиданно громко щелкнула ее зажигалка.

— Прошло всего несколько месяцев, — сказал он, не зная, о чем говорить дальше.

— Энтропия. Обычное время, ничем не изменяемые сутки по двадцать четыре часа в каждых.

Она выпустила клуб дыма и посмотрела, как он расплывается в воздухе.

— Я почти все время пробыла в нашей эпохе со дня моего… замужества. Ровно восемь с половиной месяцев личного биологического времени жизни, с тех пор как Кейт и я… А ты, Мэнс? Сколько времени и в скольких этапах ты прожил с тех пор, как был шафером на нашей свадьбе?

У нее всегда был довольно высокий и тонкий голос, единственный недостаток, который он мог в ней найти, если не считать ее маленького роста — всего каких—нибудь пять футов. Поэтому речь ее всегда звучала невыразительно. Но сейчас он понял, что она едва сдерживается, чтобы не заплакать.

Он подал ей бокал.

— До дна, — сказал он. — Пей.

Она послушно осушила бокал и перевела дыхание. Он налил ей еще и плеснул себе шотландского виски с содовой. Затем придвинул кресло и достал из старого, изъеденного молью халата трубку и табак. Руки у него еще слегка дрожали, но он надеялся, что она этого не заметит. Она повела себя умно, не выпалив сразу же, зачем пришла: им обоим требовалось время, чтобы успокоиться.

Сейчас он даже нашел в себе силы прямо взглянуть на нее. Несмотря на маленький рост, фигура у нее была почти безупречная, а черное платье подчеркивало изящество линий. Золотистые волосы падали до плеч, огромные голубые глаза сияли из—под крутых дуг бровей, на лице, чуть запрокинутом вверх, губы были, как всегда, полуоткрыты.

Эверард медленно набивал трубку.

— Ну ладно, Син, — сказал он. — Выкладывай, в чем дело?

Она вздрогнула и с трудом выдавила из себя:

— Кейт исчез.

— Что? — Эверард выпрямился в кресле. — Выполнять задание?

— Да. Как же иначе? Отправился в Древнюю Персию. И не вернулся. Это было неделю назад.

Синтия поставила бокал рядом с собой на кушетку и переплела пальцы.

— Патруль, конечно, провел самое тщательное расследование. Я узнала результаты только сегодня. Они не смогли найти его. Даже не сумели выяснить, что с ним случилось.

— Вот гады, — прошептал Эверард.

— Кейт всегда… всегда считал тебя своим лучшим другом, — лихорадочно проговорила она. — Ты даже не знаешь, как часто мы говорили о тебе. Честно, Мэнс. Я знаю, мы мало общались с тобой, но тебя ведь никогда не было на месте…

— Конечно, — сказал он. — Ты что, думаешь, я малое дитя? Я был занят. И потом, в конце концов, вы же молодожены.

«После того, как я познакомил вас на Гавайях в лунную ночь у вулкана Моуна Лоа. Патрулю наплевать на условности, и такой новичок, как молоденькая Синтия Каннингэм, вновь испеченная выпускница Академии, работающая рядовым клерком в своем собственном веке, имеет полное право встречаться с заслуженным ветераном… таким, как я, например… встречаться сколько угодно, когда мы оба свободны от работы. И почему бы ему не использовать свой опыт и в соответствующей одежде не переносить ее на танцы в Вену Штрауса или в лондонский Шекспировский театр, в уютные бары старинного Нью—Йорка или на солнечные пляжи на Гавайях, где человек со своим каноэ появится еще только через тысячу лет? А его приятель по Патрулю, почему бы ему тоже не принять участие в этих маленьких развлечениях? А потом и не жениться на ней? Вот так—то!»

Эверард раскурил трубку. Когда его лицо заволокло клубами дыма, он сказал:

— Начни—ка с самого начала. Я не видел тебя два—три года своей биологической жизни и не знаю точно, над чем работал Кейт.

— Так долго? — удивилась она. — Ты даже не проводил отпуска в нашем десятилетии? Мы очень хотели видеть тебя.

— Перестань извиняться, — отрезал он. — Если бы я захотел, сам бы вас навестил.

Ее нежное личико перекосилось, как от удара.

Он тоже вздрогнул и забил отбой.

— Извини. Конечно, я хотел, повидаться. Но ведь ты знаешь, мы, агенты с правом свободных действий, слишком заняты — все эти прыжки в пространстве—времени, чувствуешь себя, как блоха на сковородке. Ох, черт! — он попытался улыбнуться. — Ты же помнишь, Син, что я — невежа, но это ведь только на словах. Знаешь, я лично породил легенду о химере в Древней Греции. Был там известен под именем «дилайопод», странное чудище с двумя левыми ногами, торчащими изо рта.

Она послушно улыбнулась — если подергивание губ можно было назвать улыбкой — и взяла из пепельницы свою сигарету.

— А я все еще простой клерк в Компании технологических исследований, — сказала она. — Зато у меня тесная связь со всеми секциями и отделениями нашего ареала, включая Главное управление. Поэтому я точно знаю, какие меры были приняты для поисков Кейта, и считаю их недостаточными! Они просто бросили его! Мэнс, если и ты не поможешь, Кейт погибнет.

Голос ее прервался, и она замолчала.

Чтобы дать себе самому и ей время успокоиться, Эверард промолчал и мысленно стал вспоминать карьеру Кейта Денисона.

Родился в Кеймбридже, шт. Массачусетс, в мае 1927 года, в обеспеченной семье. Докторскую степень за выдающуюся работу по археологии получил в двадцать три года. Победитель чемпионата по боксу в колледже, пересек Атлантический океан на маленькой яхте. Ушел в армию в 1950—м, служил в Корее и отличался храбростью, которая в более популярной войне принесла бы ему славу.

С Кейтом надо было достаточно сблизиться, чтобы узнать все это. Вне работы он судил о разных вещах с тонкой иронией. Когда же наступало время действовать, просто делал свое дело без лишних слов.

«Конечно, — подумал Эверард, — девушка достается самому достойному. При желании Кейт легко мог бы получить статус свободного агента. Но у него здесь есть корни, которых нет у меня. Наверное, он более постоянен».

Выйдя в отставку в 1952 году, Денисон завербовался по тому же объявлению, что и Эверард. Возможность путешествий во времени он осознал и принял легче и естественнее, чем большинство других: он обладал гибким умом и к тому же был археологом. После окончания Академии Кейт с радостью обнаружил, что его собственные интересы совпадают с нуждами Патруля: он стал Специалистом по древней истории индоевропейцев Востока и во многих отношениях считался более ценным работником, чем Эверард. Потому что свободный агент мог путешествовать во всех направлениях по трассам времени, спасая по павших в беду, арестовывая правонарушителей, охраняя неприкосновенность ткани человеческих судеб. Но что бы он делал без знания истории? За много веков до появления иероглифов существовали войны и путешествия, совершались открытия, последствия которых сказались на всем протяжении временного континуума. Патруль должен был знать о них. Изучать ход событий — в этом и состояла работа Специалиста.

«Кроме того, Кейт был моим другом».

Эверард вынул трубку изо рта.

— Ну ладно, Синтия, — сказал он. — Выкладывай, что произошло.

2

Высокий голос почти не дрожал — Синтия сумела взять себя в руки.

— Он прослеживал миграцию разных индоевропейских племен. Об этом у нас мало сведений. Приходится начинать с точно известного в истории момента, а уже оттуда двигаться назад. Поэтому Кейт и собрался в Персию 558 года до нашей эры. Он говорил, что это близко к концу мидийского периода. Ему приходилось расспрашивать жителей, перенимать их обычаи и нравы, затем отправляться в еще более ранний период и так далее. Но ты же все это должен знать, Мэнс, ты ведь однажды помогал ему, до того как мы встретились. Он часто говорил мне об этом.

— О, я просто помог ему в одном хлопотном деле. — Эверард пожал плечами. — Он тогда изучал древнейший путь одного племени от Дона до Гиндукуша. Мы представились их вождю как охотники, воспользовались его гостеприимством и пропутешествовали с племенем несколько недель. Это было забавно.

Ему вспомнились степи и огромный простор небес над головой, бешеная гонка за антилопой, пиршество у костра и девушка, чьи волосы горьковато пахли дымом. На мгновенье у него возникло желание прожить свою жизнь и умереть, как самому обычному человеку из этого племени.

— В последний раз Кейт ушел один, — продолжала Синтия. — У них там в отделении да и во всем Патруле вечно не хватает специалистов. Столько тысячелетий приходится изучать, и так мало коротких человеческих жизней, чтобы справиться с этим. Кейт и раньше уходил один. Я всегда боялась его отпускать, но он говорил, что в одежде бродячего пастуха, у которого и украсть—то нечего, он будет в меньшей опасности в горах Древней Персии, чем при переходе Бродвея. Но на сей раз он просчитался!

— Ты хочешь сказать, — торопливо спросил Эверард, — что он оставил Нью—Йорк неделю назад, чтобы собрать нужную информацию, доложить по своему отделению и вернуться к тебе в тот же день?

Потому что только слепой кретин может оставить тебя одну надолго.

— И он не вернулся?

— Нет.

Она прикурила вторую сигарету от окурка.

— Это меня страшно обеспокоило, и я попросила своего начальника выяснить, в чем дело. Он был настолько любезен, что послал запрос на неделю вперед, то есть в сегодняшний день, и получил ответ, что Кейт еще не вернулся. Информационный пропускной центр сообщил, что Кейт к ним не являлся. Его отделение ничего о нем не знает. Мы сверились с данными Главного управления. Они ответили, что… что… Кейт так никогда и не возвращался и что не найдено даже его следов.

Эверард медленно кивнул головой.

— Тогда, как я понимаю, и начался поиск, о котором имеются данные в Главном управлении.

«Изменчивое время допускает множество парадоксов», — в тысячный раз подумал он. Если вдруг, пропадал человек, из этого вовсе не следовало, что требовалось организовать его поиски, даже если где—то и было отмечено, что это произошло. Но какая еще есть возможность найти человека? Конечно, можно вернуться в прошлое и изменить ход истории так, чтобы в конце концов обнаружить его. В таком случае окажется: в истории «всегда» значилось, что дело было успешно завершено, и только ты один будешь знать настоящую правду.

Все это создавало большую неразбериху. Стоит ли удивляться, что Патруль с неудовольствием относился к любому, пусть самому незначительному изменению, которое даже не затрагивало основного хода событий.

— Наше отделение послало ребят в ареал Древней Персии расследовать это дело, — продолжал за Синтию Эверард. — Они только приблизительно знали, где и когда Кейт должен был появиться, верно? Я имею в виду, что он и сам не знал, где сумеет спрятать свой скуттер, поэтому не мог оставить точных координат.

Синтия кивнула.

— Но я не понимаю одного: почему они не нашли сам скуттер? Что бы ни случилось с Кейтом, скуттер пропасть не мог, он должен был находиться где—то поблизости, в какой—нибудь пещере например. Патруль располагает детекторами. Они должны был найти скуттер и уж отсюда вести поиски самого Кейта.

Синтия с такой силой затянулась сигаретой, что щеки ее запали.

— Они пытались найти скуттер, — сказала она. — Но мне объяснили, что это — дикая, холмистая страна, где очень трудно вести поиски. Ничего не вышло. Они даже не нашли следов. Конечно, если бы патрульные прочесывали местность час за часом, милю за милей, может быть, что—нибудь и получилось. Но они не осмелились. Видишь ли, этот ареал в критическом положении. Гордон показал мне выводы, которые они сделали, оценивая ситуацию. Я не поняла смысла всех этих обозначений и букв, но он объяснил мне, что это очень опасное время, лучше его не ворошить.

Эверард прикрыл рукой огонек трубки. Ее тепло успокаивало. Эпохи критических ситуаций, никогда не приводили его в особый восторг.

— Понятно, — сказал он. — Они не сумели произнести тщательный поиск потому, что это могло привлечь внимание слишком большого числа местных жителей, и в критический момент они повели бы себя совсем не так, как обусловлено историей. Так—так. А кто—нибудь пытался переодетым походить среди людей и осторожно разведать, что к чему?

— Несколько экспертов из Патруля. Они жили там по многу недель, конечно, из расчета времени Древней Персии. И не услышали ни малейшего намека. Эти племена настолько дики и подозрительны… возможно, они боялись, что наши агенты — шпионы мидийского царя: насколько я поняла, они недовольны его правлением… Нет. Патруль не смог ничего обнаружить. К тому же нет никаких данных, что исчезновение Кейта как—то повлияло на историю. По их мнению, Кейта убили, а его скуттер куда—то исчез. И какая разница…

Синтия вскочила на ноги и закричала:

— И какая разница, если среди множества скелетов, затерявшихся в веках, в каком—нибудь овраге окажется еще один?

Эверард тоже поднялся, она прильнула к его груди, и он дал ей выплакаться. Он даже не подозревал, что ему будет так плохо. Он уже совсем перестал вспоминать ее (разве что по десять раз на дню), но сейчас она пришла к нему сама, и ему придется забывать ее заново.

— Неужели нельзя вернуться назад в пределах нашего времени? — взмолилась она. — Хотя бы на неделю назад, чтобы предупредить его, что он не должен туда отправляться? Разве я многого прошу? Что за чудовища придумали закон, запрещающий это!

— Его придумали самые обычные люди, — сказал Эверард, — Если мы хоть раз начнем играть с собственным прошлым, то в конце концов запутаемся так, что никого из нас просто не останется в этом мире.

— Но за миллионы лет и даже больше… ведь были же исключения!

Эверард не ответил. Он знал, что исключения были. Он также знал, что в деле Кейта Денисона исключения сделано не будет. В Патруле работали не святые, но ни один патрульный не осмелился бы нарушить существующие законы в личных целях. Потери ты воспринимаешь, как на войне, и поднимаешь бокал в память погибшего, но не отправляешься назад в прошлое, чтобы увидеть его живым.

Синтия высвободилась из его объятий, вернулась на кушетку и осушила свой бокал до дна. Когда она запрокинула голову, золотые локоны упали ей на лицо.

— Прости, — сказала она, вынула платок и вытерла глаза. — Прости, что я разревелась.

— Глупости.

Она уставилась в пол.

— Ты можешь попытаться помочь Кейту. Обычные агенты бросили это дело, но ты можешь попробовать.

Это была мольба, и отступать Эверарду было некуда.

— Могу, — сказал, он. — Но у меня может ничего не получиться. В истории значится, что, если я попытаюсь разыскать его, у меня ничего не выйдет. Кроме того, на любое изменение пространства—времени посмотрят косо даже в таком простом и обычном деле.

— Для Кейта это дело совсем не обычное.

— Знаешь, Син, — прошептал он, — немногие женщины на Земле сказали бы так. Большинство сказали бы, что это дело довольно непросто для меня.

Она попыталась поймать его взгляд и секунду стояла совершенно неподвижно. Потом пролепетала:

— Прости, Мэнс. Я не знала… Я думала, за столько времени ты уже…

— О чем это ты? — проговорил он, обороняясь.

— Неужели психологи Патруля ничего не могут сделать? — спросила она и снова опустила голову. — Уж если они смогли обработать нас до такой степени, что мы просто не в состоянии никому рассказать, что существуют путешествия во времени… я думала, вполне возможно внушить человеку, что он больше не…

— Замолчи, — грубо оборвал ее Эверард. Некоторое время он сосредоточенно грыз свою трубку. — Хорошо, — сказал он наконец. — Есть у меня кое—какие соображения на этот счет. Если Кейта можно спасти, ты его увидишь завтра утром.

— Скажи, ты можешь перебросить меня сейчас в завтрашний день? — дрожащим голосом спросила Синтия.

— Могу, — сказал он. — Только я этого не сделаю. Тебе нужно хорошенько отдохнуть за ночь. Я провожу тебя домой и позабочусь, чтобы ты приняла снотворное. Затем вернусь сюда и все хорошенько обдумаю.

Его губы дрогнули в подобии усмешки.

— Прекрати этот рев, слышишь? Я же сказал, что мне необходимо подумать.

— Мэнс…

Она вложила свои руки в его.

Он вдруг ощутил в ней внезапный прилив надежды и проклял себя за это.

3

Осенью 542 года до нашей эры в долине Кура появился одинокий всадник. Он ехал на красивой гнедой кобыле, более крупной, чем даже местные кавалерийские лошади, что где—нибудь в другом месте наверняка привлекло бы какого—либо разбойника. Но Великий царь установил такой строгий порядок в своих владениях, что, как говорили в народе, даже девственница с полным, мешком золота за плечами могла пройти всю Персию вдоль и поперек без всякого для себя ущерба. Это было одной из причин, по которой Эверард выбрал именно эту дату: Шестнадцать лет спустя после исчезновения Кейта Денисона. Другая причина заключалась в том, что он хотел оказаться в Персии тогда, когда улягутся волнения и суматоха, вызванные появлением в 558 году до нашей эры первого путешественника во времени. Какова бы ни была судьба Кейта, о ней легче всего было узнать в более позднее время, по крайней мере непосредственно после происшествия Патрулю ничего сделать не удалось.

И наконец, согласно данным Археменидского ареала 542 год был первым относительно спокойным годом с момента исчезновения Кейта. Годы 558—553, когда персидский царь Аншана Куруш (известный истории под именем Кира) находился в натянутых отношениях со своим господином, мидийским царем Астиагом, были очень напряженными. Затем следовали три года, во время которых Кир поднял мятеж, империю разрывала гражданская война, и персы в конце концов победили своих северных соседей. Но Кир не мог еще считать себя победителем. Ему предстояло подавить восстания побежденных и отразить набеги урало—алтайских племен; он потратил еще четыре года на то, чтобы справиться со всем этим и расширить свои владения к востоку. Это встревожило его соседей—монархов. Вавилон, Египет, Лидия, Спарта составили коалицию во главе с лидийским царем Крезом и в 546 году до нашей эры напали на Кира. Лидийцы были разбиты наголову, их земли были захвачены, но они поднимали восстания, которые снова и снова приходилось подавлять. Надо было как—то договориться с греческими колониями: Ионией, Карией и Ликией, — и, пока полководцы Кира разрешали эти проблемы на Западе, сам он воевал на Востоке, отбрасывая от границ государства дикие племена, грозившие захватить и сжечь его города.

Сейчас как раз наступила передышка от всех этих войн. Киликия сдалась без борьбы, видя, что на всех завоеванных землях персы издают невиданно гуманные законы и проявляют терпимость к местным обычаям. Кир поручил восточные походы своим сатрапам и занялся объединением созданной империи. Войны с Вавилоном теперь не будет до 539 года; только тогда империя присоединит к своим владениям и Месопотамию. А затем опять наступит долгое время мира, пока не наберут силы дикие племена за Аральским морем и царь Кир не отправится воевать с ними, навстречу своей гибели.

Мэнс Эверард въезжал в Пасаргады, как в страну надежды, хотя, пожалуй, нет такой исторической эпохи, которая давала бы основание для столь пышной метафоры.

Эверард проезжал мимо полей, где крестьяне серпами жали хлеб и грузили снопы на скрипучие некрашеные повозки, запряженные быками. Пыль, поднимавшаяся от стерни, слепила жнецам глаза. Дети в лохмотьях, стоявшие у землянок без окон, провожали его глазами. На дороге метался цыпленок, вспугнутый царским вестником. Всадник проскакал мимо, оставив мертвую птицу валяться в пыли…

Мимо проехал конный отряд. Воины были одеты весьма живописно: мешковатые штаны, латы, остроконечные шлемы, у некоторых украшенные перьями, и яркие полосатые плащи, правда покрытые пылью и пропитанные потом. Всадники отпускали грубые шутки.

За высокими каменными стенами в окружении пышных садов виднелись большие дома знати, однако немногие были в состоянии содержать подобные поместья. Пасаргады — город, в который въехал Эверард, — был настоящим восточным городом с кривыми грязными улочками, вдоль которых тянулись безликие хибары. Его заполняла голытьба в грязных головных уборах и жалкой одежде; купцы на базаре зазывали покупателей; нищие выставляли напоказ свои язвы; торговцы вели караваны облезлых верблюдов и тяжело нагруженных ослов; голодные собаки рылись в отбросах. Из кабачков доносилась музыка, скорее похожая на мяуканье кошки, попавшей в стиральную машину; то тут то там воины размахивали оружием и изрыгали проклятия… Откуда взялась эта ходячая легенда о загадочном Востоке?

— Подайте милостыню, господин! Подайте, и да осветит вас улыбка Митры!..

— Взгляни, господин! Клянусь бородой своего отца, ни у кого еще не было такой чудесной уздечки! Тебе повезло, господин, возьми уздечку всего за…

— Сюда, господин, сюда. Самый прекрасный караван—сарай во всей Персии, нет, во всем мире! Всего четыре дома отсюда! Мои подушки набиты лебяжьим пухом, мой отец сам подает божественное вино, моя мать готовит плов, слава о котором идет во все концы и три мои сестры — это дивные луны восторга, всего за…

Эверард не обращал никакого внимания на бегущих рядом с его конем мальчишек. Один из них схватил его за лодыжку — он выругался и отпихнул мальчишку ногой. Тот не обиделся, только ухмыльнулся. Эверарду не хотелось останавливаться в караван—сарае: хотя персы и тщательнее следили за чистотой, чем многие другие народы того времени, насекомых хватало и у них.

Он попытался побороть в себе внезапно возникшее чувство беспомощности. Обычно патрульные как—то страховали себя, брали в незнакомую эпоху станнер тридцатого века и крошечный радиоприемник, с помощью которого в любой момент можно было вызвать спрятанный скуттер. Но не сейчас, когда его могли подвергнуть обыску, да и прятать всю эту технику, было некуда. Эверард был в греческой одежде: туника, сандалии и длинный шерстяной плащ, меч на боку, шлем и щит на луке седла — только вооружение было из нержавеющей стали. Он не мог обратиться в местное отделение, если бы попал в беду: никаких отделений здесь не было. Эта относительно бедная переходная эпоха не способствовала межвременным торговым операциям. Ближайший патрульный пост находился в управлении ареала в Персеполе, на поколение позже.

Улицы, по которым проезжал Эверард, становились шире, дома — роскошнее, торговцы встречались все реже. Наконец, он подъехал к площади, по углам которой стояли четыре больших дворца. За окружавшими их стенами виднелись причудливо подрезанные деревья. У стен на корточках сидели стражники: стойка «смирно» в те времена еще не была известна. Но, когда Эверард приблизился, стражники натянули стрелы на тетиве. Он мог просто пересечь площадь но остановился и обратился к человеку, выглядевшему старшим по команде:

— Да светит над тобой яркое солнце, о уважаемый.

Слова персидского языка, который он выучил всего за один час под гипноизлучателем, легко слетали с его губ.

— Я ищу гостеприимства какого—нибудь великого человека, который склонил бы свой слух к удивительным рассказам о моих путешествиях.

— Пусть и твои дни будут долгими, — ответил стражник.

Эверард вспомнил, что он не должен предлагать денег: соплеменники Кира были гордыми людьми, храбрыми охотниками, пастухами и воинами. Все они говорили с той полной достоинства вежливостью, которая отличала этот народ на протяжении многих веков.

— Я служу Крезу Лидийскому, слуге великого царя. Он не откажет в крыше над головой…

— Меандру из Афин, — подхватил Эверард.

Греческое происхождение объясняло его крепкое сложение, светлую кожу и короткую стрижку. Правда, ему все же пришлось прилепить вандейковскую бородку. Геродот не был первым греком, совершившим кругосветное путешествие, поэтому не следовало утрировать афинскую внешность. В то же время за полстолетия до Марафона европейцы, все еще были здесь в достаточной мере в диковинку и вызывали интерес.

Позвали раба, который отправился к управляющему, тот послал другого раба, который провёл чужеземца через ворота. Сад за стенами утопал в зелени, и от него веяло прохладой, как и предполагал Эверард. Нечего было и опасаться, что здесь у него могут что—нибудь украсть; вино и еда должны были быть отменными, а сам Крез, несомненно, заинтересуется гостем. «Все будет хорошо, вот увидишь», — сказал Эверард самому себе, принял горячую ванну, умастил себя благовониями и надел чистую одежду. Блюда с пищей и вино были принесены в его по—спартански убранную комнату, где стоял низкий широкий диван и из окон открывался красивый вид. Ему не хватало только сигары. Разумеется, из вещей, вообще для него доступных…

Конечно, если бы Кейт и в самом деле погиб…

— Черти в аду и грешники на сковородке! — прошептал Эверард. — Не смей об этом даже думать, слышишь?

4

После захода солнца стало прохладно. С большими церемониями были зажжены светильники, раздуты жаровни — огонь считался священным. Раб, распростершийся перед ним, провозгласил, что обед подан. Эверард последовал за рабом через длинный зал, стены которого были украшены фресками с изображением Солнца и великого Митры. Мимо двух склонившихся стражников он прошел в небольшую ярко освещенную комнату, окутанную ароматом благовоний и устланную коврами. У стола, согласно греческим обычаям, было два ложа, но вопреки этим обычаям блюда подавались только на золоте и серебре; рабы бесшумно сновали взад—вперед, разнося пищу, и откуда—то доносилась негромкая, похожая на китайскую музыка.

Крез Лидийский благожелательно кивнул Эверарду головой. Его лицо с правильными чертами, обрамленное седой бородой, было когда—то красиво, но он сильно постарел с тех пор, когда его богатство и могущество вошли в поговорку. Он носил длинные волосы и был одет в греческую хламиду, но, как и персы, румянил лицо.

— Будь гостем, Меандр из Афин, — сказал он по—гречески, глядя на Эверарда.

Согласно обычаю, царь подставил Эверарду щеку для поцелуя. Было очень любезно со стороны Креза приветствовать его так, тем самым ставя почти на одну доску с собой; неважно, что от царя несло чесноком.

— Приветствую тебя, господин мой. Благодарю за твою доброту.

— Да не унизит тебя, что за трапезой мы только вдвоем, — произнес бывший владыка Лидии. — Я решил… — Он заколебался. — Я всегда считал себя близким к роду греков, и мы сможем поговорить серьезно…

— Я не достоин столь высокого уважения господина моего.

Исполнив положенный ритуал обмена любезностями, они приступили к трапезе, Эверард рассказал заранее выдуманную историю своих приключений. Время от времени Крез задавал неожиданные вопросы на которые непросто было ответить, но Эверард скоро научился избегать их.

— Да, времена меняются, и счастлив ты, что пришел к нам на заре новой эры, — сказал Крез. — Никогда еще мир не знал более великого царя, чем…

И он продолжал в том же духе, безусловно для слуг, которые, бесспорно, были царскими соглядатаями. Впрочем, на сей раз Кир был действительно велик…

— Сами боги отметили нашего царя, — продолжал Крез.— Знай я раньше, что они на его стороне взаправду, а не согласно легенде, как думал я, никогда бы не решился я восстать против него. Потому что он, несомненно, избранник богов.

Эверард, продолжая изображать из себя грека, разбавил вино водой и про себя пожалел, что не избрал народ, менее приверженный к трезвенности.

— Какова же история царя, господин мой? — спросил он. — Я слышал только, что великий царь — сын Камбиса, который стоял во главе этой провинции как подданный царя мидийского Астиага. Больше ничего.

Крез наклонился вперед. В колеблющемся свет глаза его приобрели странное выражение: в них одно временно отражались страх и энтузиазм — люди эпохи Эверарда просто разучились так смотреть.

— Слушай же и расскажи, своему народу,— сказал он. — Астиаг выдал дочь свою Мандану замуж за Камбиса, так как знал, что персы ненадежны под его тяжким игом, а он хотел привязать их вождей к своему дому. Но Камбис был болен и слаб. Если бы он умер и его малолетний сын Кир сел на трон в Аншане, персидская знать учредила бы регентство, неподвластное Астиагу. Толкователи снов предупредили лидийского царя, что Кир положит конец его власти. Тогда Астиаг приказал своему придворному Аурвагаушу (Крез произнес это имя на греческий манер — Гарпаг, — как, впрочем, он произносил все местные имена) убить Кира. Несмотря на сопротивление царицы Манданы, Гарпаг забрал ребенка. Камбис был слишком болен, чтобы помешать этому, а Персия не могла взбунтоваться, так как не была готова к восстанию. Но Гарпаг не нашел в себе сил убить мальчика. Он вменял его на другого, мертворожденного сына пастуха, который поклялся молчать. Мертвого ребенка завернули в царские одежды и оставили на склоне холма. Придворные, мидийского царя подтвердили, что это — Кир, и его похоронили. Наш повелитель вырос пастухом.

Камбис жил еще двадцать лет, но у него не было больше сыновей. Сам же он был слишком слаб, чтобы отомстить за убийство своего первенца. В конце концов он умер, не оставив наследника, которому персы должны были бы подчиниться. Страна снова оказалась под угрозой восстания. В это время и появился Кир, которого узнали по многим знамениям и знакам. Астиаг, сожалея о своем поступке, приветствовал его и объявил наследником Камбиса.

Кир оставался подданным Астиага целых пять лет, но под конец не смог более терпеть тирании мидийцев. Гарпагу в Экбатане тоже было за что мстить: ведь он ослушался своего царя и не убил Кира. За это Астиаг подверг его чудовищному наказанию: заставил умертвить и съесть собственного сына. Гарпаг, вошел в сговор с мидийской знатью. Они выбрали Кира своим вождем, Персия восстала, и после трехлетней войны Кир стал царем двух народов. С тех пор он прибавил к своим владениям много новых земель. Когда еще боги яснее выражали свою волю?

Эверард некоторое время молча возлежал на своем ложе. За окном в саду осенний ветер шелестел сухими листьями.

— Все это правда или просто слухи? — наконец спросил Эверард.

— Я слышал подтверждения этой истории достаточно часто, с тех пор как живу при персидском дворе. Ее рассказывал мне сам царь, а также Гарпаг и другие, кто участвовал в этом деле.

Вряд ли лидиец лгал, коль скоро он ссылался на слова самого царя. Высокородные персы фанатически исповедовали правду. И все же Эверарду не приходилось слышать ничего более невероятного за все время своей работы, в Патруле. Потому что Крез в точности излагал рассказ, записанный Геродотом и засвидетельствованный с некоторыми изменениями в персидской «Книге о царях» — «Шахнаме», и всем было совершенно ясно, что это — самый обычный миф. Примерно такие же легенды создавались о Моисее, Ромуле, Сигурде и множестве других, великих людей. Не было никаких оснований верить в то, что все это правда: на самом же деле Кир вырос в доме своего отца, получил трон по праву рождения и поднял восстание по самым обычным для того времени причинам.

Но все дело в том, что у этой легенды были очевидцы, готовые присягнуть, что она правдива! Здесь крылась какая—то загадка, и она напомнила Эверарду о цели его пребывания в Персии.

После соответствующих случаю выражений удивления он спросил:

— До меня дошли слухи, что шестнадцать лет назад в Пасаргады пришел человек в простой пастушьей одежде, который на самом деле был волшебником и умел творить чудеса. Может быть, он и умер здесь. Слышал ли мой досточтимый хозяин что—нибудь об этом?

Весь напрягшись, он ожидал ответа. Интуиция подсказывала ему, что Кейта Денисона не могли просто убить какие—то проходимцы, вряд ли он свалился со скалы и сломал себе шею или вообще попал в какую—нибудь переделку. Будь это так, патрульные непременно обнаружили бы его скуттер. Вполне вероятно, они недостаточно прочесали местность, чтобы отыскать самого Денисона, но как они могли не запеленговать машину времени своими чувствительными детекторами?

«Значит, — подумал Эверард, — здесь что—то другое. И если Кейт еще жив, он должен находиться где—то здесь».

— Шестнадцать лет назад?

Крез запустил руку в бороду.

— Меня тогда здесь не было. Но действительно, в тот год случилось много чудесных знамений, так как именно тогда Кир спустился с гор и законно возложил на себя корону Аншана. Нет, Меандр, мне об этом ничего не ведомо.

— Я хотел отыскать этого человека, — сказал Эверард, — потому что оракул повелел мне…

И он продолжал в том же духе.

— Ты сможешь расспросить слуг и горожан,— предложил Крез. — Я представлю тебя царскому двору. Ты ведь поживешь здесь немного? Возможно, сам царь пожелает увидеть тебя, ему всегда интересны чужеземцы.

Вскоре их беседа прервалась. Крез объяснил с довольно кислой улыбкой, что персы привыкли «рано ложиться и рано вставать» и ему предстоит быть в царском дворце с наступлением зари. Раб проводил Эверарда обратно в его комнату. Там уже ждала хорошенькая девушка с призывной улыбкой на губах. Он заколебался, припомнив ту, которая живет через две тысячи четыреста лет. Но… к черту! Человек должен пользоваться всеми благами, которые дают ему боги, а боги не так уж щедры.

5

Вскоре после восхода солнца на площадь вылетела кавалькада вооруженных всадников, громко выкрикивавших имя Меандра из Афин.

Эверард поспешно отодвинул в сторону завтрак и вышел из дома. Ему пришлось задрать голову, чтобы разглядеть всадника на высоком сером жеребце. Это был человек с ястребиным носом на волосатом лице, начальник стражников, которых здесь называли бессмертными. Стражники поднимали на дыбы разгоряченных коней, перья на их шлемах и плащи развевались, оружие бряцало, скрипели кожаные седла.

— Тебя призывает хилиарх! — выкрикнул начальник отряда.

Этим чисто персидским титулом называли главу бессмертных и великого визиря империи.

Какое—то время Эверард стоял неподвижно, оценивая положение. Его мускулы напряглись. Приглашение было не из любезных, но вряд ли он смел отказаться, сославшись на неотложное дело.

— Слушаю и повинуюсь, — сказал он. — Разреши мне только вернуться и взять скромный подарок, чтобы быть достойным той чести, которая мне оказана!

— Хилиарх повелел, чтобы ты пришел немедленно… Вот лошадь.

Лучник подвел к нему коня и подставил руки лодочкой, на манер стремени, но Эверард вскочил в седло без посторонней помощи: способ, полезный в те века, когда еще не были изобретены стремена. Начальник отряда одобрительно кивнул головой, повернул коня, и они начали бешеную скачку по широкой аллее, украшенной статуями сфинксов и виллами знатных горожан. Здесь не было такой толкотни, как на улицах, примыкавших к базару, но разъезжало много всадников и колесниц, попадались рабы, несшие носилки со знатным седоком, и прохожие, которые шарахались в сторону: бессмертные не останавливались, чтобы пропустить пешехода. Вскоре кавалькада уже прогрохотала через широко распахнутые перед ней ворота дворца, гравий летел из—под копыт. Обогнув лужайку с фонтанами, всадники остановились у западного крыла здания.

Дворец, выложенный из безвкусно раскрашенного кирпича, стоял на небольшом возвышении в окружении нескольких зданий поменьше. Начальник стражи соскочил с коня, жестом приказал Эверарду следовать за ним и направился вверх по мраморным ступеням. Эверард шел, сопровождаемый воинами, которые держали наготове блестящие боевые секиры. Они проследовали мимо рабов в чалмах, распростершихся ниц, по желто—красному колонному залу, затем через зал, выложенный мозаикой, красоту которого Эверард в тот момент был не в состоянии оценить, мимо отряда других стражников и наконец вступили в зал, купол которого, украшенный мозаикой цветов павлиньего хвоста, поддерживали легкие и стройные колонны. Аромат поздних роз наполнял комнату сквозь сводчатые окна.

Бессмертные совершили ритуал повиновения. «Что могут они, можешь и ты, сынок», — подумал Эверард, пал ниц и поцеловал персидский ковер. Человек, возлежавший на низком диване, кивнул.

— Поднимись и слушай! — сказал он. — Подайте греку подушку.

Солдаты окружили его. Нубиец поспешно принес подушку, которую положил у ног своего повелителя. Эверард сел, поджав ноги. Во рту у него пересохло. Килиарх, которого Крез, как ему помнилось, называл Гарпагом, наклонился вперед. На фоне тигровой шкуры, покрывавшей диван, в роскошной красной мантии, окутывавшей его худое тело, мидиец выглядел старым: его длинные, до плеч волосы отливали сероватым блеском железа, темное горбоносое лицо было изрыто морщинами. Но пронзительные умные глаза внимательно смотрели на чужеземца.

— Ну, — сказал он по—персидски с сильным акцентом уроженца северных провинций, — значит, это ты — человек из Афин. Благородный Крез рассказал нам о твоем прибытии сегодня утром и о том, какие ты задавал вопросы. Поскольку речь может идти о безопасности государства, мне следует знать, кого же ты ищешь.

Он погладил бороду рукой, на которой блеснули драгоценные камни, и улыбнулся холодной улыбкой.

— Может случиться, что, если твои поиски не принесут вреда, я даже помогу тебе.

Он намеренно опустил обычные формы приветствия, не предложил угощения и вообще не принимал Меандра так, как положено принимать гостя. Это был допрос.

— Что ты хочешь знать, господин? — спросил Эверард.

Он—то прекрасно понимал, чего хочет Гарпаг, и в ожидании ответа испытывал острое чувство тревоги.

— Ты ищешь волшебника, который пришел в Пасаргады шестнадцать лет назад в одежде пастуха и творил чудеса.

Напряжение исказило голос хилиарха: он стал хриплым.

— Зачем тебе знать это и что ты еще слышал о человеке, одетом пастухом? Отвечай без промедления и не вздумай лгать!

— Великий господин, — заговорил Эверард, — дельфийский оракул предсказал мне, что я разбогатею, если узнаю судьбу пастуха, который вошел в столицу Персии в э… э—э—э… третий год первой тирании Писистрата. Больше ни о чем не ведаю. Ты же знаешь, господин, как темны предсказания оракулов.

— Так, так…

На худом лице Гарпага промелькнула тень страха. Он начертил в воздухе знак креста — символическое изображение Солнца в культе Митры. Потом небрежным тоном спросил:

— И что же ты узнал?

— Ничего, господин. Никто не мог сказать мне…

— Лжешь! — вскричал Гарпаг. — Все греки — лжецы. Берегись, ты впутался в нехорошее дело. С кем еще ты говорил?

Губы хилиарха задергались в нервном тике. Эверард и сам почувствовал холод и пустоту в желудке. Судя по всему, он приоткрыл завесу над какой—то тайной, которая, как считал Гарпаг, была надежно скрыта, тайной, настолько важной, что хилиарх решился даже на оскорбление Креза, под чьей защитой Меандр, как гость, находился согласно обычаям. А сам он мог полагаться только на кинжал. В эту эпоху ничего более надежного еще не изобрели. И, после того как дыба и клещи извлекут из чужеземца все, что ему известно… «Но что же, черт побери, мне известно?»

— Ни, с кем, господин, — сказал он. — Ни с кем, кроме оракула и бога Солнца, говорившего устами оракула, который прислал меня сюда. Впервые я рассказал об этом почтенному Крезу вчера вечером.

Гарпаг глубоко втянул в себя воздух, несколько обескураженный упоминанием божества, но тут же овладел собой.

— Мы слышали только от тебя, грека, что ты послан оракулом. А может, ты пришел выведать наши тайны? Если же ты и в самом деле послан богом, значит, для того лишь, чтобы тебя здесь казнили за твои грехи. Но мы это быстро выясним.

Он кивнул начальнику стражи.

— Отведите его вниз. Именем царя.

Царь.

Догадка, ослепительная как молния, блеснула в мозгу Эверарда.

— Да, царь! — закричал он, вскочив. — Бог сказал мне… что будет знак… и что я должен донести его слова до царя персов!

— Взять его! — взревел Гарпаг.

Стража послушно бросилась выполнять приказание. Зверард отскочил с криком, что отдается на милость царя Кира. Он кричал изо всех сил. Пусть его даже арестуют, его слова дойдут до трона и… Два воина с поднятыми секирами прижали его к стене. Через их головы он видел, как Гарпаг прыгает по дивану.

— Схватить и отрубить ему голову! — приказал мидиец.

— Господин, — возразил начальник стражи, — он отдался на милость царя.

— Это колдовство! Я теперь знаю, он — колдун, сын Зохака и слуга Аримана! Убить его!

— Нет, подождите! — вскричал Эверард. — Подождите, он сам предатель, он не дает мне сказать царю, что… Отпусти меня, сейчас же, мерзавец!

Кто—то схватил его за правую руку.

Эверард был готов отсидеть, несколько часов в тюрьме, пока царь не услышит о нем и не вытащит оттуда, но дело начало принимать совсем иной оборот. Развернувшись, Эверард левой рукой нанес стражнику удар по носу. Тот попятился. Американец вырвал у него секиру, отпрыгнул и парировал удар воина, нападавшего слева.

Стражники атаковали. Эверард взмахнул секирой, она ударилась о другую, и один из стражников поплатился пальцем. Искусством владеть оружием патрульный превосходил большинство нападавших, но конечно, ему было не продержаться. Уклонившись от очередного удара, направленного в голову, он нырнул за колонну. Немного свободного пространства. Еще удар, и рука атакующего воина безжизненно повисла. Перепрыгнув через падающее тело в латах, Эверард выбежал на середину комнаты, Гарпаг поднялся с дивана, выхватив из—за плаща меч. Чертов старик отнюдь не был трусом! Эверард развернулся, так что хилиарх оказался между ним и стражей. Меч и секира скрестились. Патрульный старался подойти к Гарпагу вплотную, по крайней мере тогда стража не сможет бросать в него оружие. Но воины стали окружать его сзади. Вот ведь черт! Может быть, сейчас погибнет еще один патрульный!

— Стойте! Все — ниц! Царь идет!

Три раза прокричал глашатай, огромный мужчина в алом плаще. Стража застыла на месте, не сводя с него глаз, а затем попадала ниц. Гарпаг уронил меч. Эверард чуть не рассек ему череп, но вовремя отдернул руку и, слыша торопливую поступь воинов через зал, тоже бросил свою секиру. Секунду они с хилиархом, задыхаясь, не сводили глаз друг с друга.

— Он услышал… и пришел… сразу же… — с трудом выговорил Эверард.

Мидиец подобрался, как кот, и зашипел:

— Берегись! Я буду наблюдать за тобой. Если ты отравишь его мозг своими лживыми речами, для тебя тоже найдется яд или кинжал!

— Царь! Царь! — кричал глашатай.

Эверард и Гарпаг бросились на пол.

Сначала в комнату вошли бессмертные и выстроились в две шеренги, образовав широкий проход к дивану. Затем вошел сам Кир, в длинной мантии, развевавшейся при каждом его широком шаге. За ним следовали несколько приближенных, затянутых в кожу; они пользовались привилегией носить оружие в присутствии царя. Раб—церемониймейстер ломал руки им вслед: он не успел расстелить ковер и позвать музыкантов.

Голос царя разорвал мертвую тишину.

— В чем дело? Где чужеземец, который сдался мне на милость?

Эверард рискнул приподнять голову. Кир был высокого роста, широкоплеч, но худощав; он выглядел старше, чем можно было предположить из рассказа Креза. С трепетом в сердце Эверард подумал, что ему лет сорок семь, но шестнадцать лет войн, которые пришлось вести царю и охота сохранили его тело гибким. У Кира было узкое темное лицо со шрамом на левой скуле, карие глаза, прямой нос и полные губы. Его черные слегка вьющиеся волосы были зачесаны назад, а борода подстрижена немного короче, чем полагалось по обычаю персов. Он был одет просто, насколько позволял его сан.

— Где же тот чужеземец, о котором сообщил раб?

— Я здесь, великий царь, — сказал Эверард.

— Встань. Назови свое имя.

Эверард поднялся на ноги и прошептал:

— Привет, Кейт.

6

По стенам мраморной беседки густо вились виноградные лозы. Они почти скрывали окруживших ее лучников. Кейт Денисон тяжело опустился на скамейку. Глядя на причудливые тени от листьев на полу, он произнес с кривой улыбкой:

— По крайней мере здесь мы можем поговорить без чужих ушей. Английского языка еще не существует.

Он помолчал и продолжал говорить по—английски с некоторым напряжением: сказывалось отсутствие практики.

— Порой мне казалось, что самое трудное в здешней жизни — ни минуты не быть самим собой. Самое большее, на что я способен, это выгнать всех из комнаты, где нахожусь, но они тут же начнут подслушивать у дверей, подглядывать в окна, всячески охранять меня. Да сгорят в адском пламени их преданные души!

— Представления о том, что такое право на уединение, также пока еще не существует, — напомнил Эверард.— Впрочем, такие важные персоны, как ты, не очень—то располагали собой во все исторические эпохи.

Денисон поднял на него усталый взгляд.

— Я все хочу спросить тебя, как Синтия, — сказал он, — но ведь для нее прошло… пройдет не так много времени, может быть, всего неделя. Кстати, у тебя не найдется сигарет?

— В скуттере, — сказал Эверард. — Я подумал, что мне и так придется достаточно многое объяснять. Вот уж никак не ожидал, что ты будешь здесь заправлять всем этим государством.

— Я и сам этого не ожидал.— Денисон пожал плечами. — Самое фантастическое, что только могло произойти. Парадоксы времени…

— Как же это случилось?

Денисон потер лоб рукой и вздохнул.

— Меня затянуло в машину здешней государственной политики. Знаешь, иногда все прошлое кажется мне чем—то нереальным, похожим на сон. Существовало ли когда—нибудь христианство? Хартия вольностей? Контрапунктическая музыка? Не говоря уже о тех людях, с которыми мне приходилось встречаться. Все еще никак не верится, что ты здесь, Мэнс. Наверное, я сейчас проснусь. Ладно, дай вспомнить. Знаешь, как все произошло? Мидийцы и персы и в расовом и в культурном отношении находятся в близком родстве, но мидийцы в те времена держали власть в своих руках; они многое переняли от ассирийцев, о которых персы не столь хорошего мнения. Мы в основном свободные земледельцы и скотоводы, и, конечно, несправедливо, что мы оставались подданными…

Денисон поперхнулся.

— Черт! Ну вот видишь, опять! Почему я говорю «мы»? Ну, в общем в Персии было неспокойно. За двадцать лет до того мидийский царь Астиаг приказал убить Кира, но теперь он пожалел об этом, так как отец Кира умирал и отсутствие законного наследника могло вызвать гражданскую войну. Я высадился в горах. Чтобы спрятать скуттер, мне пришлось поискать место и во времени, и в пространстве: день туда, несколько миль сюда… Потому—то Патруль и не смог потом засечь его своими детекторами… Это одна из причин. В конце концов я оставил его в пещере и отправился дальше пешком, но почти сразу же попал в беду. Через этот район на усмирение персов, среди которых начались волнения, как раз проходила мидийская армия. Один из воинов заметил, как я выходил из пещеры, и не успел я оглянуться, как меня схватили и стали выпытывать, что это я прячу. Они приняли меня за волшебника и сильно испугались, но еще больше боялись показать себя трусами.

Со скоростью лесного пожара весть обо мне разнеслась по армии и по всей стране. Все знали, что я появился при удивительных обстоятельствах.

Их начальником был сам Гарпаг, человек злой и умный как черт. Он решил, что меня можно использовать. Он приказал мне привести в движение мою бронзовую лошадь, но не разрешил сесть на нее. Мне все же удалось настроить программатор скуттера и отправить его путешествовать во времени. Это вторая причина, по которой Патруль не нашел его. Машина находилась в этом веке всего несколько часов, поотом, вероятно, отправилась к началу начал.

— Здорово! — одобрительно сказал Эверард.

— Разумеется, я знал приказ, запрещающий такую степень анахронизма. — Денисон скривил рот.— Но я все же надеялся, что Патруль меня выручит. Знай я, как все обернется, вряд ли повел бы себя столь законопослушно. Я мог бы взять скуттер с собой, сделать вид, что во всем подчиняюсь Гарпагу, и удрать, как только представится такая возможность.

Эверард внимательно посмотрел на него. «Кейт изменился, — подумал он, — не просто постарел; годы, проведенные среди чужестранцев, изменили его так, что он сам не замечает в себе этих перемен».

— Если бы ты рискнул изменить будущее, — сказал он, — ты поставил бы под угрозу и существование Синтии.

— Да, да, правда. Я помню, что подумал об этом… тогда… Как давно все это было!

Денисон наклонился вперед, положив руки на колени и глядя сквозь переплетения беседки. Он продолжал говорить ровным, безжизненным голосом.

— Гарпаг, конечно, рвал и метал. Я думал, он собирается убить меня. Меня все время держали связанным, как скотину, которую ведут на убой. Но, как я уже говорил, слухи обо мне разнеслись по всей стране, и у Гарпага возник план. Он предоставил мне выбор: повиноваться ему или умереть. Что я мог поделать? И к тому же здесь речь шла не об изменении прошлого: я скоро понял, что играю роль, уже записанную в истории. Гарпаг подкупил пастуха, чтобы тот подтвердил его версию, и представил меня как Кира, сына Камбиса.

Эверард, ничуть не удивленный, кивнул.

— Зачем ему это было надо? — спросил он.

— В то время он еще просто хотел поддержать мидийского царя. Надеялся, что царь Аншана, всецело от него зависящий, будет предан Астиагу и станет держать персов в узде. Я был так ошеломлен, что ничего не мог поделать и подчинился ему во всем, с минуты на минуту ожидая, что на выручку придет Патруль. Фанатическая преданность иранской знати идее правды здорово помогла нам — только немногие заподозрили, что я самозванец, хотя, как мне кажется, сам Астиаг нарочно игнорировал некоторые неточности. Он сурово наказал Гарпага за то, что тот ослушался его приказа и не убил Кира, хотя сейчас Кир был Астиагу нужен. Ирония судьбы особенно очевидна, если иметь в виду, что в действительности Гарпаг в точности выполнил его приказание за двадцать лет до того.

На протяжении первых пяти лет правление Астиага вызывало во мне все большую ненависть. Сейчас, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что он был не таким уж исчадием ада, типичный восточный монарх древнего мира, — но тогда, при виде пыток и мучений, которым ежедневно подвергали, людей, мне трудно было мыслить столь трезво. Гарпаг, жаждавший отомстить Астиагу за обиду, подготовил восстание и предложил мне возглавить его.

Денисон усмехнулся.

— В конце концов я был Киром Великим, который должен был выполнить свое предназначение. Сначала нам пришлось тяжко — мидийцы били нас вновь и вновь, но, знаешь, Мэнс, я чувствовал, что все это начинает мне нравиться. Это тебе не сидеть в окопе двадцатого века и гадать, скоро ли прекратится вражеский обстрел. О, война и здесь достаточно ужасна, особенно когда ты рядовой и когда начинаются болезни, а без них никогда не обходится. Но если ты сражаешься, боже правый, ты сражаешься собственными руками! И, представь себе, я даже обнаружил в себе талант: оказывается, я умею драться! А какие замечательные сражения у нас были!

Эверард увидел, как светлеет лицо Кейта: царь Кир выпрямился и сказал со смехом:

— Помню такой случай; лидийская конница числом превосходила нас. Тогда мы поставили обозных верблюдов в авангард, пехоту позади них, а в самом конце — кавалерию. Лошади Креза почуяли запах верблюдов и обратились в бегство. По—моему, они бегут до сих пор. Мы стерли кавалерию Креза с лица земли!

Он внезапно замолчал, прикусил губу и взглянул на Эверарда.

— Прости, я все время забываю. Иногда после боя, глядя на убитых и особенно на раненых, я вспоминаю, что там, дома, я не был убийцей. Но я ничего не мог поделать, Мэнс! Я должен, должен был воевать! Сначала было восстание. Если бы я не подчинился Гарпагу, как по—твоему, оставил бы он меня в живых? А затем речь пошла о судьбе государства. Я не просил ни лидийцев, ни варваров нападать на нас. Ты когда—нибудь видел город, захваченный варварами? Вопрос стоял так: или мы, или они. Когда побеждаем мы, то по крайней мере не превращаем побежденных в рабов: у них остаются их земли, и обычаи, и… Во имя Митры, Мэнс, мог ли я поступить иначе?

Эверард сидел, вслушиваясь в шуршание листьев под легким ветерком. Наконец, он сказал:

— Нет. Я понимаю. Надеюсь, тебе было не слишком одиноко.

— Я привык, — осторожно сказал Денисон. — Гарпаг — выходец из низов, но он любопытная личность. Крез оказался очень порядочным человеком, а у волшебника Кобада оригинальный ум, и он единственный осмеливается обыгрывать меня в шахматы. К тому же здешние праздники, охота, женщины…

Он с вызовом посмотрел на Эверарда.

— Да. Ты ожидал от меня другого?

— Нет, — сказал Эверард. — Шестнадцать лет — долгий срок.

— Кассандана — моя старшая жена — стоит всего того, что я выстрадал за эти годы. Хотя Синтия… Бог мой, Мэнс!

Денисон встал и положил руки на плечи Эверарда, сжав их до боли сильными пальцами, которые за шестнадцать лет привыкли держать топор, лук и уздечку. Царь Персии громко вопросил:

— Как ты собираешься вытащить меня отсюда?

7

Эверард тоже поднялся, подошел к краю беседки и уставился на плетение каменных кружев, опустив голову и засунув руки за пояс.

— Не знаю.

Денисон изо всех сил стукнул себя кулаком по ладони.

— Этого я и боялся! С каждым годом я все больше боялся, что если Патруль меня и обнаружит… Ты должен помочь мне, Мэнс.

— Говорю тебе, что не могу!

Голос Эверарда прервался. Он не обернулся.

— Пойми меня. Ты наверняка уже сам думал об этом. Ведь ты не какой—нибудь там мелкий предводитель варваров, судьба которого не будет иметь особого значения уже лет через сто. Ты — Кир, основатель Персидской империи, ключевая фигура всей этой эпохи! Если исчезнет Кир, исчезнет и будущее! Не будет вообще никакого двадцатого века, и, конечно, исчезнет Синтия.

— Ты уверен? — взмолился человек за его спиной.

— Я просчитал все, прежде чем направиться сюда, — сказал Эверард сквозь зубы. — Не обманывай себя: мы предубеждены против персов, потому что одно время они враждовали с Грецией, а в нашей собственной культуре слишком много от греческой. Но персы имеют не менее важное значение для истории. Ты и сам видел, как все здесь было. Конечно, по твоим представлениям, все они грубы, но такова эпоха, и греки ничуть не лучше персов. Да, у них нет демократии, но нельзя же упрекать людей за то, что они не дошли до этого европейского открытия, столь далекого от их умственных горизонтов! Важно другое: Персия была первой державой—победительницей, сделавшей попытку уважать побежденные народы и умиротворять их, державой, соблюдавшей собственные законы, добившейся мира на огромной территории, что позволило наладить тесный контакт с Дальним Востоком и привело к появлению жизнеспособной религии зороастризма, распространившегося среди многих рас и на большом пространстве. Возможно, ты не знаешь, сколько христианство переняло от культа Митры, но поверь мне — очень многое. Не говоря уже об иудаизме, религии, которую спасешь лично ты, Кир Великий. Помнишь? Ты завоюешь Вавилон и дашь возможность всем иудеям, еще не принявшим другой веры, возвратиться к себе на родину; без тебя они будут поглощены другими народами так, как это случилось с десятками других племен.

Даже в своем упадке персидская империя останется своего рода матрицей цивилизации. Какими победами знаменит Александр Македонский, как не завоеваниями персидских территорий? А это распространило эллинскую культуру по всему миру! И затем появятся преемники персидского государства: Понт, Парфия, Персия времен Фирдоуси, Омара Хайяма и Хафиза, Иран, который мы знаем, и Иран будущего, после двадцатого века…

Эверард круто повернулся.

— Если ты сейчас исчезнешь, — сказал он, — то я могу ясно представить себе, как через три тысячи дет человечество все еще будет строить зиггураты, гадать о своих судьбах на внутренностях животных и скитаться по лесам Европы. А Америка не будет открыта вовсе…

Денисон обмяк.

— Да, — ответил он. — Я думал об этом.

Он прошелся взад—вперед, заложив руки за спину. Его темное лицо старело с каждой минутой.

— Еще тринадцать лет, — прошептал он еле слышно. — Ещё тринадцать лет, и я погибну в битве с кочевниками. Я не знаю точно, как это произойдет. Но так или иначе обстоятельства приведут, меня к гибели. Почему бы и нет? Волей—неволей обстоятельства заставили меня проделывать все, что от меня требовалось… И как бы я ни воспитывал своего сына Камбиса, я знаю, что он окажется недоумком и садистом и что только Дарий сможет спасти империю. Боже мой!

Он прикрыл лицо широким рукавом.

— Прости, Мэнс, я ненавижу жаловаться, но не могу справиться с собой.

Эверард сел, избегая смотреть на Денисона. Но не слышать его тяжелого дыхания он не мог.

По прошествии некоторого времени Кир налил вино в две чаши, сел рядом с Эверардом и сухо произнес:

— Еще раз прости. Все прошло. И я еще не сдался.

— Если хочешь, я могу поставить вопрос перед Главным управлением, — с некоторой долей сарказма сказал Эверард.

Денисон ответил в тон ему:

— Спасибо, старина. Я помню их правила достаточно хорошо. Без нас можно обойтись. Они просто запретят путешествия сюда на весь период жизни Кира, чтобы не вводить меня, в соблазн, и пошлют мне любезное письмо. В нем будет говориться, что я — абсолютный монарх цивилизованного народа, у меня есть дворцы, рабы, виноградники, шуты, повара, наложницы, охотничьи угодья — и все это в неограниченных количествах. Чем же я недоволен? Нет, Мэнс, эту проблему придется решать только нам вдвоем.

Эверард сжал руки в кулаки с такой силой, что почувствовал, как ногти впиваются в ладони.

— Ты хочешь от меня чертовски многого, Кейт, — медленно проговорил он.

— Я просто прошу тебя обдумать все возможности, и, клянусь Ариманом, ты это сделаешь!

Его пальцы опять впились в плечи Эверарда: это завоеватель Востока отдавал приказ. Прежний Кейт никогда бы не разговаривал таким тоном, — отметил про себя Эверард, начиная злиться, и подумал: «Если ты не вернешься и Синтия узнает, что ты не сможешь вернуться… она явится к тебе сама, а еще одна чужестранка в гареме царя никак не сможет повлиять на ход истории. Но если я представлю доклад в Главное управление до того, как увижу ее, доложу, что проблема неразрешима, а это не подлежит сомнению… Что ж, тогда посещение эпохи Кира будет под запретом, Синтия никогда не сможет попасть к тебе».

— Я не раз сам думал об этом, — более спокойным тоном продолжал Денисон. — И я не хуже тебя понимаю все сложности. Но послушай, я могу показать тебе пещеру, где находился мой скуттер несколько часов, пока меня не схватили. Ты сможешь вернуться туда к моменту, когда я появлюсь, и предупредить меня.

— Нет, — сказал Эверард. — Это отпадает. По двум причинам. Во—первых, закон, причем весьма мудрый закон, запрещает делать это. Правда, иногда бывали исключения, но тут вступает в силу вторая причина: ты — Кир. Они не пойдут на то, чтобы уничтожить будущее ради спасения одного человека.

Сделал бы я это ради спасения одной женщины? Не уверен… Надеюсь, нет. Синтии вовсе ни к чему знать все факты. Будет куда лучше, если она вообще ничего не узнает. Я могу использовать свой авторитет агента с правом свободных действий, чтобы эти сведения не пошли дальше Главного управления, и не говорить ей ничего, разве только что Кейт умер при обстоятельствах, которые, вынудили нас запретить путешествия во времени в эту эпоху. Она, конечно, погорюет какое—то время, но она слишком молода и здорова, чтобы скорбеть всю жизнь… Правда, это непорядочно. Но разве лучше будет позволить ей жить здесь в качестве рабыни и делить своего любимого по меньшей мере с десятком царских дочерей, на которых он был вынужден жениться из политических соображений? Не лучше ли для нее будет все позабыть и начать жизнь заново, среди своих соотечественников?

— Ясно, — сказал Денисон. — Я просто хотел быть до конца уверен, что это отпадает. Но должен же быть какой—нибудь другой выход. Послушай, Мэнс, шестнадцать лет назад создалась ситуация, послужившая причиной всего того, что произошло впоследствии, но ведь это случилось не из—за человеческого каприза, а по самой логике событий. Допустим, я бы не появился. Разве Гарпаг не нашел бы другого Кира? Кто именно стал великим царем — не имеет ровно никакого значения. Другой Кир вел бы себя совершенно не так, как я, во множестве повседневных деталей. Естественно. Но, если только он не был бы безнадежным болваном или маньяком, а достаточно разумным и порядочным человеком — надеюсь, ты не станешь отрицать за мной этих качеств, — его поведение во всех важных событиях не отличалось бы от моего. Я имею в виду поступки и события, отраженные в истории. Ты знаешь это не хуже меня. За исключением нескольких критических моментов, время всегда стремится вернуться на круги своя. Небольшие различия с годами исчезают и забываются — это и есть негативная обратная связь. Только в ключевые моменты может возникнуть позитивная обратная связь, и прошлые события с годами возрастают в своем значении и последствиях, вместо того чтобы исчезнуть. Ты ведь знаешь все это.

— Конечно, — сказал Эверард. — Но ты же сам признавал, что твое появление в пещере и было таким критическим ключевым моментом. Именно твое появление навело Гарпага на мысль о Кире. Без этого… Я хорошо представляю себе, как развалилась бы мидийская империя: либо ее завоевала бы Лидия, либо варвары, потому что у персов не было бы царя, имевшего божественное право властвовать ими по рождению… Нет, я не появлюсь в пещере в тот момент, если не получу разрешения по меньшей мере самого данеллианина.

Денисон бросил на него взгляд поверх края чаши, потом поставил ее на стол, по—прежнему не спуская с Эверарда глаз,

— Ты не хочешь, чтобы я вернулся, верно?

Эверард вскочил со скамьи. От резкого движения чаша выпала из его рук и со звоном упала на пол. Вино растеклось, как кровь.

— Замолчи! — крикнул он.

Денисон кивнул головой.

— Я — царь. Стоит мне пальцем шевельнуть, и стража разорвет тебя на куски.

— Превосходный способ заручиться моей поддержкой, — буркнул Эверард.

Денисон вздрогнул. Секунду—другую он сидел неподвижно, затем сказал:

— Извини. Ты не можешь себе представить, что я испытал… Да, да, жизнь моя здесь была не так уж плоха. Даже интереснее, чем у большинства, а когда тебя почитают божеством, со временем это даже начинает нравиться. Наверное, поэтому я через тринадцать лет ввяжусь в бой за Яксартом; ведь у меня не будет иного выхода: все мои храбрецы будут смотреть на своего повелителя. Черт возьми, может, оно и стоит того. — Он растянул губы в улыбке. — Что же касается моих наложниц, то некоторые из них могут свести мужчину с ума. И у меня есть Кассандана. Я сделал ее своей старшей женой, наверное, потому, что она чем—то напоминает мне Синтию. Трудно сказать, ведь прошло столько времени. Возвращение в двадцатый век для меня нереально. Поверишь ли, езда на горячей лошади доставляет куда больше удовольствия, чем гонка в спортивном автомобиле!.. А кроме того, я знаю, что творю здесь полезное дело, — не каждому дано знать это о себе… Прости, что не сдержался. Я верю, ты бы помог, если бы только смел. Но ты не смеешь, и я не упрекаю тебя, и тебе незачем меня жалеть.

— Прекрати это! — простонал Эверард.

Он почувствовал, будто мозг его разрывается на части в абсолютной пустоте. Сквозь переплетения беседки он видел статую на крыше: юноша убивает быка — это был символ Человека и Солнца. За колоннами и виноградными лозами стояли стражники в кожаных доспехах с луками наготове. Лица их казались вырезанными из дерева. Видно было и то крыло здания, где находился гарем и где сотня, а может быть, и тысяча молодых женщин считали за счастье проводить время в ожидании случайной прихоти своего царя. За городскими стенами лежали возделанные поля, где крестьяне готовили жертву земле—матери. Люди поклонялись ей еще в те времена, когда пришли индоевропейцы, а это произошло в далеком туманном прошлом. Далеко за городом будто парили в небе горы, где водились волки, львы, кабаны и скрывались демоны. Этот мир был совсем чужим.

Эверард считал, что годы службы в Патруле дали ему достаточную закалку и готовность воспринимать все чужое, но сейчас он почувствовал острое желание сбежать в свой собственный век, к своему народу, скрыться там и все позабыть. Он осторожно сказал:

— Я должен посоветоваться кое с кем. Придется детально проверить весь период — вдруг появится какая—нибудь зацепка… Я недостаточно компетентен, чтобы справиться с этим в одиночку, Кейт. Мне надо вернуться обратно к себе и все обговорить. Если мы что—нибудь придумаем, я вернусь… в эту же ночь.

— Где твой скуттер? — спросил Денисон.

Эверард махнул рукой.

— Там, в холмах.

Денисон погладил бороду.

— Точнее ты мне не скажешь, а? Что ж, это разумно. Я не уверен, что доверил бы себе самому, если знал, где машина времени.

— Я имел в виду вовсе не это! — вскрикнул Эверард.

— А, неважно. Не будем ссориться еще и по этому поводу.

Денисон вздохнул.

— Конечно, отправляйся домой и посмотри, что можно сделать. Тебе нужна охрана?

— Лучше не надо. Это ведь не обязательно?

— Нет. У нас здесь безопаснее, чем в Центральном парке в Нью—Йорке.

— Ну, это еще ни о чем не говорит.

Эверард протянул руку.

— Только верни мне патрульную лошадь. Она специально обучена, и мне бы не хотелось ее потерять.

Их взгляды встретились.

— Я вернусь, Кейт. Сам. Каково бы ни было решение.

— Ладно, Мэнс, — сказал Денисон.

Они вместе покинули беседку, чтобы беспрепятственно пройти мимо застывших при появлении царя стражников и часовых у ворот. Денисон указал на дворцовую спальню и сказал, что будет ждать Эверарда там всю неделю каждый вечер.

Затем Эверард облобызал ногу Кира и, когда великий царь удалился, сел на лошадь и медленно выехал из ворот дворца.

Он чувствовал себя усталым и совершенно опустошенным. Сделать было ничего нельзя, а он обещал вернуться самолично и сообщить царю его приговор.

8

Эверард ехал среди холмов, где над бурными холодными ручьями хмурились кедры, и боковая дорога, на которую он свернул, вела вверх и была хорошо наезжена. В засушливом Иране в те времена еще попадались такие леса. День близился к концу. Его лошадь явно устала и ступала тяжело. Хорошо бы найти какую—нибудь хижину пастуха и попросить пристанища, чтобы дать животному отдохнуть, Но тогда уже будет поздно. Нет! Сейчас полнолуние, и, если потребуется, он лучше пойдет пешком, лишь бы добраться до скуттера к восходу солнца. Ему было не до сна.

Лужайка, покрытая высокой, уже пожелтевшей травой и спелыми ягодами, так и манила отдохнуть. Последний раз он ел рано утром, но в седельных сумках у него была еда и мех с вином. Он сдавил бока лошади и свернул с дороги.

Неожиданно что—то привлекло его внимание. Вдалеке, на дороге, низкое солнце осветило облако пыли. Оно становилось все больше, росло прямо на глазах. Несколько всадников, решил он, изо всех сил гнавших коней. Царские вестники? Но почему они спешили в этом направлении? Ему стало не по себе. Он надел подшлемник, пристегнул шлем, повесил на руку щит и высвободил из ножен короткий меч. Скорее всего всадники просто проскачут мимо, и все же…

Сейчас он хорошо рассмотрел, что их было восемь. Кони были хорошие, а последний всадник вел на поводу еще свежих лошадей. Коней успели загнать: видно, скакали они давно — пот стекал струйками по их запыленным бокам, гривы прилипли к шеям. Всадники были одеты в широкие белые штаны, рубахи, сапоги, плащи и высокие шляпы без полей — явно не приближенные царя, не профессиональные воины, но и не бандиты. Они были вооружены мечами, луками и арканами.

И тут Эверард узнал седобородого человека, скакавшего впереди. Его как обухом по голове ударило: Гарпаг!

Сквозь летучее облако пыли он ясно видел всадников: даже для древних персов вид у них был устрашающий.

— Ого,— сказал Эверард вслух. — Все ясно.

Он даже не испугался — не было времени, надо было быстро обдумать положение и искать выход. У Гарпага не могло быть иной причины для бешеного галопа в горах, кроме поимки грека Меандра. Естественно, во дворце, полном доносчиков и болтунов, Гарпаг не позднее чем через час узнал, что царь говорил с чужеземцем, как с равным, на незнакомом языке, а потом отпустил его обратно на север. Немного больше времени хилиарху понадобилось, чтобы придумать причину, позволившую ему покинуть дворец, собрать воинов из своей личной охраны и броситься в погоню. Почему? Потому что «Кир» когда—то появился среди этих же холмов на какой—то неизвестной штуке, которую Гарпаг мечтал захватить. Мидиец был отнюдь не глуп и явно не поверил истории, которую тогда сплел для него Кейт. Он вполне допускал, что рано или поздно из страны царя явится другой волшебник, и уж на сей раз он, Гарпаг, не допустит, чтобы чудесная повозка так легко выскользнула из его рук.

Эверард более не медлил. Всадники были всего в сотне ярдов от него. Он видел глаза Гарпага, сверкавшие из—под кустистых бровей. Пришпорив лошадь, Эверард свернул с дороги и поскакал прямо через луг.

— Стой! — закричал позади него знакомый голос. — Остановись, грек!

Эверард погнал свою усталую лошадь рысью. Кедры бросали на него свои длинные тени.

— Стой или будем стрелять!.. Стой!.. Стреляйте! Только не убивать! Стреляйте по коню!

На опушке леса Эверард соскочил с седла. Сзади послышались зловещее жужжание стрелы и тяжелый топот. Лошадь заржала. Эверард оглянулся — бедное животное упало на колени. Черт побери, они заплатят за это! Но он был один, а их — восемь! Он поспешил под защиту деревьев. Стрела, просвистев мимо его левого плеча, вонзилась в ствол.

Он побежал, пригибаясь, петляя из стороны в сторону в холодных сгущающихся сумерках, напоенных запахом трав, радуясь, что мягкая, покрытая хвоей земля поглощала звук его шагов. Ветки деревьев хлестали его по лицу. Жаль, что кустарник рос очень редко, можно было бы воспользоваться каким—нибудь индейским приемом и укрыться в кустах. Персов не было видно. Почти наугад они пытались проехать за ним верхом. Треск ломающихся кустов и громкие ругательства за его спиной говорили о том, что это дается им нелегко.

Скоро они, по—видимому, спешились. Эверард прислушался. Где—то вдалеке журчала вода… Он двинулся в направлении этого журчания, вверх по крутому склону холма, покрытому большими валунами. Его преследовали не беспомощные новички—горожане, подумал он. По крайней мере некоторые из них были горцами, умеющими прочитать малейший его знак на земле. Ему нужно сбить их со следа — тогда можно будет спрятаться и переждать, пока Гарпаг не вынужден будет вернуться к своим дворцовым обязанностям. Эверард тяжело дышал. За его спиной слышались резкие голоса, вероятно, было принято какое—то решение, но персы находились слишком далеко, и он не мог расслышать, какое именно. К тому же кровь слишком громко стучала у него в висках.

Если Гарпаг посмел напасть на гостя самого царя, он, естественно, не рассчитывал, что тому удастся когда—нибудь пожаловаться на это царю. Плен и пытки — пока он не откроет им, где находится скуттер и как он действует, а в конце программы — в порядке милосердия — нож в горло.

«Черт побери, — подумал Эверард, слыша бешеный стук своего сердца, — я изгадил эту операцию до такой степени, что теперь ее можно включить в учебник в качестве примера, как не должен поступать патрульный. И все потому, что не надо столько думать о некой женщине, чужой женщине, чтобы эти мысли не заставили тебя забыть об элементарных предосторожностях».

Он вышел на высокий берег. Внизу, под его ногами, по направлению к долине протекала речушка. Они, конечно, увидят, что он здесь был, но им придется гадать, куда он пошел — вверх или вниз по течению… Кстати, куда же лучше? Сначала он пошел вниз по реке; тина и скользкая грязь холодили ноги. Нет, лучше все—таки идти вверх по течению. Во—первых, так будет ближе к скуттеру, а во—вторых, Гарпаг, вернее всего, подумает, что он отправился вниз по течению, чтобы вернуться назад, к царю.

Камни речушки ранили его ноги, и вода леденила их. Деревья стеной поднимались вдоль обоих берегов, наверху виднелась только быстро темневшая, узкая полоска неба. В вышине парил орел. Становилось все холоднее. Но ему повезло: речушка петляла, как змея в бреду, и Эверард почти сразу же, скользя и спотыкаясь, исчез за поворотом.

«Я пройду милю—другую, — подумал он,— может, там окажется ветка, за которую можно ухватиться. Если сумею вылезти, то окончательно запутаю следы».

Медленно текли минуты.

«Доберусь до скуттера, а потом обращусь в Главное управление и попрошу помощи. Черт побери, конечно, никакой помощи от них не будет. Почему бы не пожертвовать одним человеком, чтобы обеспечить собственное спокойное существование и благоденствие? Так что Кейт застрянет здесь еще на тринадцать лет, пока его не убьют варвары. Но через тринадцать Синтия все еще будет молода и, пережив все ужасы изгнания, точно зная дату смерти мужа, останется совсем одна в запрещенной для путешествия во времени эпохе, при запуганном дворе безумного Камбиса. Нет, необходимо скрыть от нее правду, удержать ее дома, сказать, что Кейт мертв. Он и сам хочет, чтобы я так поступил. А через год или два она опять будет счастлива, я сумею научить ее быть счастливой».

Он не замечал, как острые камни изранили его обутые в тонкие сандалии ноги, как неверен его шаг и как сильно шумит вода. Но вот он подошел к повороту речушки… и увидел персов.

Их было двое. Они брели вниз по течению. Видимо, его поимке придавали большое значение, коль скоро персы решились пренебречь религиозным запретом относительно осквернения речных вод. Сверху, по обоим берегам шли еще двое, прочесывая лес. В одном из них Эверард узнал Гарпага. Персы со свистом вытащили длинные мечи из ножен.

— Стой! — вскричал Гарпаг. — Стой, грек, сдавайся!

Эверард остановился как вкопанный. Вода журчала по его ногам. Те двое, что шли по реке навстречу ему в этом колодце темноты, казались призраками: их лиц не было видно. Выделялись только белая одежда и мерцающие лезвия мечей. Эверард вздрогнул: он понял, что преследователи, видя, как он вошел в воду, разделились — одни направились вниз по реке, другие — вверх, передвигаясь по твердой земле быстрее, чем он по воде. Пробежав дальше, чем он мог дойти за это же время, они повернули назад и пошли медленнее, так как река петляла, зато уверенные, что добыча от них не ускользнет.

— Взять живым, — твердил Гарпаг. — Можете ранить его в ноги, если придется, но возьмите живым!

Эверард зарычал от ярости и повернулся лицом к берегу.

— Ну подожди же, негодяй! — по—английски сказал он. — Ты сам напросился!

Двое воинов, что брели по реке, с криком бросились вперед. Один поскользнулся и упал лицом в воду. Воин, двигавшийся вдоль берега, съехал вниз по склону.

Береговой склон был покрыт скользкой грязью. Эверард вонзил в нее нижний конец щита, оперся на него и с трудом выбрался из воды. Гарпаг, ожидавший этого момента, не торопясь двинулся вперед. Лезвие в руке мидийца сверкнуло, обрушиваясь на Эверарда сверху. Он наклонился, подставляя шлем, который погнулся, но выдержал удар. Меч соскользнул со шлема и задел правое плечо, к счастью, не очень сильно. Эверард почувствовал небольшое жжение, но уже через секунду ему стало некогда разбираться в своих ощущениях.

Он понимал, что не сумеет справиться со всеми нападавшими. Но они дорого заплатят за его смерть.

Эверард упал на траву и поднял щит как раз вовремя, чтобы парировать удар в лицо. Гарпаг сделал выпад, пытаясь достать его ноги. Эверард и этот удар парировал своим коротким мечом. Сталь мидийца со свистом рассекла воздух. Но при близком бое легко вооруженный перс не имел никакого шанса против греческого вооружения, что истории предстояло доказать двумя поколениями позже. «О господи, — подумал Эверард, — будь у меня панцирь и наколенники, я бы справился со всеми четырьмя!»

Он искусно прикрывался щитом, отражая выпады и удары и стараясь как можно ближе подойти к Гарпагу, чтобы тот не мог действовать своим длинным мечом и сам оказался не защищенным от меча Эверарда. Хилиарх усмехнулся в седую бороду и отскочил назад. Тянет время, конечно. Так и есть. Еще трое воинов вскарабкались на берег и с криком побежали к ним. Атака была беспорядочной. Умелые воины каждый по отдельности, персы никогда не могли научиться организованной массовой дисциплине европейцев, за что и поплатились при Марафоне и Гавгамелах. Но вчетвером против одного, да еще не одетого в латы они имели все шансы на успех.

Эверард прислонился спиной к дереву. К нему беспечно подбежал перс, и вот уже его меч зазвенел о щит Эверарда. Клинок американца сверкнул из—за бронзового овала щита и с трудом вошел во что—то мягкое. По прежнему опыту Эверард знал это ощущение. Он быстро вытащил клинок и отскочил в сторону. Истекающий кровью воин медленно осел на землю и застонав, обратил лицо к небу.

Остальные преследователи были уже рядом с Эверардом — по одному с каждой стороны. Нависающие кусты не давали персам возможности воспользоваться арканом. Придется им вступить в открытый бой. Патрульный отразил щитом нападение слева. Тем самым он приоткрыл правую сторону груди, но, так как был приказ взять его живым, он мог себе это позволить. Солдат справа пытался подсечь Эверарду ноги. Тот подпрыгнул, и меч просвистел под ним. Теперь воин слева ударил нииже. Эверард ощутил боль и увидел, что в ногу вонзилось лезвие. Он отдернул ногу. Луч заходящего солнца проник сквозь густую хвою и тронул лужу крови, она блеснула неправдоподобно алым цветом. Эверард почувствовал, как раненая нога начинает подгибаться.

— Так, так, — возбужденно выкрикивал Гарпаг, — рубите его!

Уклоняясь от очередного удара и слегка опустив щит, Эверард крикнул в ответ:

— Рубите! Сам—то ты на это не решаешься, трусливый шакал! У вашего предводителя духу не хватает сразиться со мной самолично. Ведь он уже раз бежал от меня, поджав хвост!

Расчет оказался правильным, атака персов немедленно прекратилась. А Эверард продолжал, не давая им опомниться:

— Уж если вы, персы, должны быть собаками мидийца, неужели вы не могли найти такого, который хоть немного напоминал бы мужчину, а не этого шакала, который предал своего царя, а сейчас бежит от одного—единственного грека?

Даже в такой удаленности от Запада и в такое давнее время ни один человек Востока не мог решиться «потерять лицо» в подобных обстоятельствах. Гарпаг был далеко не трус: Эверард знал, сколь несправедливы его упреки. Но хилиарх уже кинулся к нему, осыпая его проклятиями. На какой—то миг Эверард увидел дикие, полные ненависти глаза на худом лице с ястребиным носом, но тут же повернулся боком и, подволакивая ногу, выступил вперед. Двое воинов на секунду заколебались; этого оказалось достаточно, чтобы Эверард и Гарпаг встретились. Меч мидийца взлетел и упал, отскочив от греческого щита и шлема Эверарда, и скользнул к его ноге. Перед глазами Эверарда мелькнула белая туника мидийца. Чуть подняв плечи, американец сделал выпад своим коротким мечом и вонзил его в грудь Гарпага.

Он вытащил меч, слегка повернув его привычным движением профессионала, обеспечивающим смертельную рану, затем развернулся на правой ступне и отразил щитом удар одного из воинов. Эверард и перс мгновение в ярости смотрели друг на друга. Потом Эверард краешком глаза увидел, что еще один воин пытается зайти ему за спину. «Что ж, — мелькнула у него смутная мысль, — по крайней мере одним опасным человеком для Синтии меньше…»

— Стой! Стойте!

Голос прозвучал слабо, тише журчания ручейка, но воины отступили и опустили мечи. Даже умирающий перс отвел неподвижный взгляд от неба.

Гарпаг пытался подняться и сесть в луже собственной крови. Его лицо посерело.

— Нет… постой… — прошептал он. — Подожди. В этом есть своя цель. Великий Митра не дал бы мне умереть, если бы…

Как ни был он слаб, Гарпаг сумел величественно подозвать Эверарда движением руки. Эверард отбросил меч, хромая подошел к Гарпагу и опустился рядом с ним на колено. Мидиец откинулся ему на руки.

— Ты из страны царя,— прошептал Гарпаг в окровавленную бороду. — Не отрицай, я знаю. Но знай и ты, что Аурвагауш, сын Кшаяварша, не предатель.

Мускулы его лица напряглись, как бы повелевая смерти подождать, пока он не совершит задуманного. — Я знаю, что есть силы и могущество — от богов ли, от дьявола, до сих пор не понимаю, — но они есть в стране царя. И только они сделали возможным его появление здесь. Я использовал их, использовал его; не для себя, но потому, что поклялся в верности своему царю Астиагу, а ему был нужен… Кир… чтобы государство не распалось. Потом из—за своей жестокости Астиаг не имел больше права на мою верность. Но я все еще оставался индийцем. Я видел в Кире единственную надежду, надежду на лучшее будущее Мидии. Потому что он был хорошим царем и для нас тоже — вторыми после персов почитались мидийцы в его государстве… Понимаешь ли ты это, человек из страны царя?

Мутнеющие глаза пытались поймать взгляд Эверарда, но тщетно.

— Я хотел взять тебя в плен, выпытать, где спрятана и как работает твоя повозка, а затем убить тебя… это правда… но не ради себя. Для блага государства. Я боялся, что ты заберешь царя в его страну, ведь я знал, что он этого хочет. И что тогда станет с нами? Будь милосерден, ведь и тебе когда—нибудь понадобится милосердие.

— Не бойся, — сказал Эверард. — Царь останется здесь.

— Хорошо, — выдохнул Гарпаг. — Я верю, что ты говоришь правду… я не смею думать иначе… Но тогда… значит, я искупил свою вину? — еле слышно спросил он с тревогой в голосе. — За то убийство по приказу моего повелителя, когда я положил беспомощного младенца на вершину холма и смотрел, как он умирает, — искупил ли я свою вину, человек из страны царя? Потому что из—за смерти царевича… наше государство чуть не погибло… но я нашел другого Кира! Я спас всех нас! Искупил ли я свою вину?

— Да, — сказал Эверард и подумал о том, имеет ли какую—нибудь силу данное им отпущение грехов.

Гарпаг закрыл глаза.

— Тогда оставь меня, — сказал он, и это прозвучало как слабое эхо команды.

Эверард осторожно опустил его на землю и заковылял в сторону. Два перса склонились над своим господином, исполняя какой—то ритуал. Умирающий воин вернулся к своей молитве. Эверард сел под деревом, разорвал часть плаща на полосы и принялся перевязывать свои раны. Да, нога потребует серьезного лечения. Только бы добраться до скуттера. Это будет нелегко, но он как—нибудь перебьется, а врачи Патруля вылечат его за несколько часов с помощью медицинских средств, которые появятся в будущем даже много позже, чем его собственная эпоха. Ему придется отправиться в какое—нибудь отделение в малоизвестном ареале, чтобы избежать вопросов, которых будет слишком много в двадцатом веке. А он не может себе позволить подобные разговоры. Если только в Главном управлении узнают, что он замыслил надо полагать, ему и думать об этом запретят.

Ответ пришел к нему не как озарение, а скорее, как убеждение, которое подсознательно зрело уже давно. Он откинулся назад, переводя дыхание. К месту боя подошли еще четыре воина, им сказали, что произошло. Никто из них не обращал на Эверарда внимания, они лишь бросали на него взгляды, в которых страх боролся с гордостью, и незаметно делали знаки, отгоняя злые силы. Затем воины подняли мертвого начальника и умирающего товарища и понесли их в лес. Сгущались сумерки. Где—то проухал филин.

9

Великий царь сел на постели. За занавесками слышался легкий шум.

Кассандана, царица, неслышно зашевелилась. Тонкая рука скользнула по его лицу.

— Что там такое, о солнце моего счастья? — шептала она.

— Не знаю.

Он пошарил под подушкой, где у него всегда лежал короткий меч.

— Ничего.

Ее ладонь скользнула по его груди.

— Нет, солнце моей души, — прошептала она, внезапно задрожав. — Что—то случилось. Твое сердце бьется, как барабан войны.

— Оставайся здесь.

Он встал с постели и откинул тяжелый полог.

Лунный свет лился с иссиня—голубого неба и падал на пол сквозь сводчатое окно. Он почти слепил, отражаясь от бронзового зеркала. Воздух холодил обнаженное тело.

Какой—то черный металлический предмет, на котором находился человек, осторожно дотрагивавшийся до тумблеров на пульте управления, внезапно, как тень, возник в воздухе.

Предмет беззвучно опустился на ковер, и человек сошел с него. Он был в шлеме и греческой тунике, крепко сложен и высок ростом.

— Кейт, — прошептал он.

— Мэнс!

Денисон выступил из темноты в лунный свет.

— Ты вернулся!

— Да не может быть! — иронически усмехнулся Эверард. — Скажи, нас могут подслушать? Не думаю, чтобы меня заметили. Материализовался прямо над крышей и спустился на антигравитаторе.

— За дверью стража, — сказал Денисон. — Но они не пойдут, пока я не ударю в гонг или не крикну.

— Хорошо. Одевайся.

Денисон выронил меч. Секунду он стоял, не двигаясь, затем у него вырвалось:

— Ты нашел выход?

— Возможно, возможно…

Эверард отвел глаза и принялся выстукивать дробь на панели управления.

— Послушай, Кейт, — сказал он, наконец. — Я тут кое—что придумал, но из этого может ничего не получиться. Мне нужна твоя помощь. Если все выйдет, как задумано, считай, что ты дома. Главное управление будет поставлено перед свершившимся фактом и закроет глаза на какое—то там нарушение правил. Если же затея сорвется, тебе придется вернуться сюда, в эту самую ночь и жить жизнью Кира до самой смерти. Способен ли ты пойти на это?

Денисон дрожал сильнее, чем в лихорадке.

— Наверно, — еле слышно ответил он.

— Я сильнее тебя, — напомнил Эверард, — и у меня с собой современное оружие. Если будет нужно, я доставлю тебя назад связанным. Пожалуйста, не заставляй меня прибегать к этому.

Денисон глубоко вздохнул.

— Не заставлю.

— Тогда остается надеяться, что боги будут на нашей стороне. Одевайся. Я объясню тебе все по дороге. Скажи этому году «прощай», и будем надеяться, что не «до свиданья», потому что, если все получится, ты его никогда больше не увидишь, да и никто другой тоже.

Денисон, направлявшийся в угол комнаты, где находилась его одежда, которую до утра должен был прибрать раб, остановился на полдороге.

— Что?!

— Мы попробуем переписать историю, — сказал Эверард. — Или, быть может, восстановить ее в том виде, как она существовала на самом деле. Не знаю. Пошевеливайся!

— Но…

— Говорю тебе, одевайся! Отдаешь ли ты себе отчет, что я появился здесь в тот же самый день, когда уехал отсюда, что в эту минуту я, раненный в ногу, карабкаюсь по холмам, только бы выкроить для тебя лишнее время? Быстрее!

Денисон принял решение. Лицо его находилось в темноте, но голос прозвучал твердо, хоть и негромко.

— Я должен проститься с одним человеком.

— Что?

— С Кассанданой, моей женой. Она была со мной… боже, уже четырнадцать лет! Она родила мне троих детей и выхаживала меня, когда я дважды умирал от лихорадки и сотни раз от отчаяния, а однажды, когда мидийцы находились у ворот Пасаргад она повела за собой женщин, и они вдохновили нас на сражение и победу… Дай мне пять минут, Мэнс.

— Ну хорошо, хорошо. Правда, за пять минут до нее и евнух дойти не успеет…

— Она здесь.

Денисон скрылся за пологом ложа.

Эверард так и остался стоять, пораженный.

«Ты ждал меня сегодня ночью, — подумал он,— и ты надеялся, что я смогу вернуть тебя Синтии, и все же ты послал за Кассанданой».

А потом, когда пальцы его онемели оттого, что он все крепче сжимал рукоять меча, внутренний голос сказал ему: «Заткнись, Эверард, ты просто лицемер и самодовольный ханжа».

Денисон вернулся быстро. Он оделся в полном молчании и сел на заднее сиденье скуттера.

Эверард включил тумблер пространства, скачок — и комната исчезла, теперь перед ними простирались освещенные луной холмы. Холодный ветер продувал путешественников насквозь.

— А сейчас — в Экбатану.

Эверард включил освещение и принялся манипулировать контрольными рукоятями, сверяясь с записями в блокноте.

— Эк… О, ты имеешь в виду Хамадан? Старую столицу Мидии?

В голосе Денисона звучало удивление.

— Но ведь сейчас это просто летняя резиденция царей.

— Я имею в виду Экбатану тридцать шесть лет назад, — сказал Эверард.

— Что?

— Слушай. Все историки будущего категорически утверждают, что рассказ о детстве Кира в изложении Геродота и самих персов — чистая легенда. Что ж, возможно, они и правы. Возможно, то, что произошло с тобой, — просто одно из тех искривлений пространства—времени, которые Патруль так тщательно старается выправить.

— Понятно, — медленно произнес Денисон.

— Ты бывал в свите Астиага достаточно часто, пока еще оставался его вассалом. Ты будешь указывать путь. Старик нам нужен самолично, предпочтительно один и ночью.

— Шестнадцать лет — долгий срок,— сказал Денисон.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Если ты все равно хочешь изменить прошлое, зачем я нужен тебе именно сейчас? Ты можешь отправиться в то время, когда я правил всего год — достаточно для того, чтобы знать все относительно Экбатаны, но…

— Нет. Прости. Я не смею. Мы и так чертовски рискуем. Одному господу богу ведомо, к чему может привести вторичный эффект, который возникнет в мировой истории при таком изменении событий. Даже если у нас все получится, Патрулю ничего не стоит сослать нас обоих на отдаленную планету только за то, что мы пошли на подобный риск.

— Да… я понимаю.

— К тому же, — продолжал. Эзерард, — ты ведь не самоубийца! Ты что, и в самом деле хочешь, чтобы тебя, такого, какой ты есть в эту минуту, никогда не существовало?

Он закончил программирование на панели управления. Денисон, сидевший сзади, вздрогнул.

— Великий Митра! — произнес он. — Ты прав. Хватит говорить об этом.

— Тогда поехали.

С этими словами. Эверард нажал кнопку главного переключателя.

Скуттер завис над незнакомым городом, окруженным крепостной стеной. Ночь была лунная, однако город терялся во тьме. Эверард порылся в сумках притороченных к сиденью.

— Возьми,— сказал он. — Надень этот костюм, я тоже переоденусь. Ребята из отделения в Мохенджодаро подогнали их под наши размеры. Там, во втором тысячелетии до нашей эры, им самим приходится частенько так переоблачаться, ситуации возникают всякие…

Скуттер, разрезая ветер, повернул к востоку. Денисон показал Эверарду рукой вниз.

— Вот дворец. Царская опочивальня в восточном крыле.

Под ними виднелось массивное, менее изящное здание, чем дворец персидского царя в Пасаргадах. Эверард заметил среди осенней листвы белые скульптуры двух крылатых быков, оставшихся от ассирийцев. Окна были слишком узкие, в них невозможно влететь. Эверард выругался и направил машину к ближайшему входу. Двое конных стражников взглянули вверх и, увидев, что приближается к ним, завопили от ужаса. Лошади встали на дыбы и сбросили всадников. Скуттер разнес дверь в щепки. Еще одно чудо никак не повлияет на ход истории, ибо в эти века люди так же истово верили в чудеса, как в его, Эверарда, собственную эпоху — в витамины, и, возможно, с куда большим основанием. Они проехали по длинному коридору, освещенному светильниками, отбрасывающими на стены тусклый свет, мимо перепуганной насмерть стражи к царской опочивальне. Здесь Эверард вытащил меч и постучал эфесом в дверь.

— Теперь давай ты, Кейт, — шепнул он. — Ты лучше знаешь и индийскую речь, и как с ними обращаться.

— Открывай, Астиаг! — загремел Денисон. — Открывай посланцам великого Ахурамазда!

И к немалому удивлению Эверарда, человек за дверью послушно исполнил приказание. Царь Астиаг отличался не меньшей храбростью, чем любой из его подданных, но, когда этот коренастый мужчина средних лет с грубым лицом увидел перед собой двух существ в переливающейся одежде, с сиянием вокруг головы и крыльями за спиной, излучавшими свет, восседающими в воздухе на железном троне, он распростерся перед ними ниц.

Кейт заговорил громовым голосом ярмарочного прорицателя на диалекте, которого Эверард не понимал:

— О бесславный сосуд порока, проклятье небес пало на твою голову! Неужели ты думаешь, что самые сокровенные твои мысли, хоть и прячешь ты их во тьме, их породившей, могут сокрыться от всевидящего? Неужели ты возомнил, что великий Ахурамазда опустит, чтобы свершилось подлое зло, которое ты замыслил?..

Эверард перестал слушать, поглощенный собственными мыслями. Гарпаг был, вероятно, где—то в этом городе, в расцвете сил и еще неповинный в преступлении. Теперь ему более не придется нести всю жизнь тяжкий крест. Он никогда не оставит ребенка на вершине холма и, опершись на копье, не будет ждать, когда стихнут его крики и плач. Он, конечно, взбунтуется в будущем, но уже по другим причинам и станет хилиархом Кира, но не умрет от руки врага в дремучем лесу; и какой—то перс, чьего имени Эверард не знал, тоже не умрет от греческого короткого меча, пронзившего его насквозь.

«Но воспоминание о тех двух людях, что пали от моей руки, остается в клеточках моего мозга, на моей ноге всю жизнь будет виден тонкий белый шрам. Кейту Денисону сорок семь лет, и он научился думать и повелевать, как царь».

— …Знай же, Астиаг, что этот ребенок, Кир,— избранник небес. Небеса милосердны. Ты получил знак. И если ты возьмешь на душу этот грех и прольешь кровь невинного младенца, тебе ее никогда не смыть! Оставь Кира в его родном Аншане, или ты будешь гореть в вечном огне с Ариманом. Митра сказал свое слово!

Астиаг, простертый у их ног, бился головой о пол.

— Поехали,— сказал Денисон по—английски. Эверард поставил программатор на тридцать шесть лет вперед. Лунный свет освещал ручей в горах Древней Персии и кедры вдоль дороги. Было холодно. Где то завывал волк.

Эверард посадил скуттер, спрыгнул с него и начал высвобождаться из одежды. На бородатом лице Денисона застыло странное выражение.

— Знаешь, — сказал он, — я опасаюсь…

Голос его будто растаял в окружающей тишине.

— Я опасаюсь, Мэнс, не слишком ли мы его напугали? В истории записано, что Астиаг три года воевал с Киром, когда персы восстали.

— Мы всегда можем вернуться назад, скажем, к самому началу войны, и устроить ему видение, которое побудит его сопротивляться восставшим, — сказал Эверард, с трудом стараясь сохранить здравый смысл. — Но надеюсь, этого не понадобится. Он не тронет царевича сейчас, однако, когда его подданные восстанут, он достаточно разъярится для того, чтобы забыть сегодняшний далекий сон. Да и его приближенные, мидийская знать, вряд ли разрешат ему сидеть сложа руки. Впрочем, это можно проверить. Разве в день зимнего солнцестояния царь не устраивает пышного праздника?

— Да. Поехали. Быстро!

И внезапно в вышине над ними зажглось солнце. Они спрятали скуттер и пошли пешком в Пасаргады влившись в толпу стремившихся на праздник Митры людей. По пути они спрашивали, что случилось, объясняя, что долгое время пробыли в чужих краях. Ответы удовлетворили их до мельчайших деталей, которые не были занесены в анналы истории, но остались в памяти Денисона.

Стоя в многотысячной толпе под холодным голубым небом, они приветствовали Кира, Великого царя, который проезжал со своими приближенными и помощниками — Кобадом, Крезом и Гарпагом. Вслед за ними ехали те, кто составлял гордость и славу Персии — ее сановники и жрецы.

— Он моложе меня, — прошептал Денисон. — Так я и думал. И немного меньше ростом… лицо совсем непохоже, правда? Но он годится.

— Хочешь остаться посмотреть? — спросил Эверард.

Денисон завернулся в плащ. Было холодно.

— Нет, — глухо сказал он. — Домой. Прошло так того времени. Даже если всего этого никогда и не было.

— Ну—ну.

У Эверарда тоже был угрюмый вид, он совсем не походил на счастливого спасителя.

— Да, этого никогда не было, — повторил он.

10

Кейт Денисон вышел из лифта своего дома в, Нью—Йорке, Его несколько удивило, что он забыл, как выглядит этот дом. Он даже не мог вспомнить номера квартиры, так что пришлось обратиться к помощи справочника. Детали, детали. Он попытался остановить дрожь в руках.

Синтия открыла дверь, едва он подошел.

— Кейт, — сказала она почти удивленно.

Он не нашелся, что сказать, и только спросил:

— Мэнс, предупредил тебя? Он обещал мне, что предупредит.

— Да. Неважно. Я не могла себе представить, что ты так изменился. Но это неважно. О мой дорогой!

Она втащила его в квартиру, закрыла дверь и прижалась к нему.

Денисон оглядел комнату. Он совсем забыл, какая она тесная. И ему всегда был не по душе вкус Синтии в выборе обстановки, но он не спорил с ней.

Уступать женщине, даже спрашивать ее совета — этому ему еще предстояло заново учиться. Будет нелегко.

Она подставила свое заплаканное лицо для поцелуя. Значит, вот как она выглядит! Нет, он не помнил. После стольких лет в его памяти остался только полустертый образ маленькой женщины со светлыми волосами. Он прожил с ней всего несколько месяцев… Кассандана называла его своей утренней звездой, дала жизнь троим его детям и все четырнадцать лет была готова исполнять любые его желания.

— Ох, Кейт, наконец—то ты дома, — сказал высокий тонкий голос.

«Дома, — подумал он. — Боже правый!»

РАССКАЗЫ

Поворотный пункт

Перевод А.

Бородаевского

— Будьте так добры, мистер, не могли бы вы угостить крекером моего дроматерия?

Не совсем те слова, которые ожидаешь услышать в момент, когда история меняет свой курс и вселенная никогда уже не будет такой, как прежде.

Жребий брошен… Сим победиши… А все—таки она вертится… Дайте мне точку опоры — и я переверну Землю…

Когда человек, наделенный воображением, вспоминает подобные исторические фразы, у него мурашки бегут по коже. Но слова, с которыми впервые обратилась к нам маленькая Миерна на одиноком острове, в тысяче световых лет от дома…

* * *

По всем статьям планета казалась подходящей. И все—таки с самого начала были симптомы, внушавшие опасения. Даже принимая во внимание, что голосовой аппарат туземцев очень близок к человеческому, мы никак не ожидали, что они заговорят на безукоризненном английском языке уже через пару недель. Причем абсолютно все. По—видимому, они могли бы научиться еще быстрее, учи мы их по продуманной системе. Следуя обычной практике, мы окрестили планету «Джорил», от местного слова «земля», но потом оказалось, что это значит не просто «земля», а «Земля» с большой буквы, а ее население разработало блестящую гелиоцентрическую астрономию. Хотя они были слишком вежливы, чтобы докучать нам, туземцы не воспринимали нас как что—то непостижимое. Они буквально сгорали от любопытства и пользовались малейшим случаем, чтобы засыпать нас самыми что ни на есть сложными вопросами.

После того как горячка первых дней устройства на новом месте прошла и у нас появилось время подумать, стало ясно, что мы натолкнулись на что—то заслуживающее самого пристального изучения. Прежде всего мы решили проверить некоторые другие районы, чтобы убедиться, что местная Данникарская культура не просто игра природы. Ведь в конце концов и на Земле еще в неолите народ майя имел отличных астрономов, а в аграрной Греции раннего железного века была разработана первоклассная, утонченная философия. Просмотрев карты, составленные при облете планеты, капитан Бэрлоу выбрал одинокий остров в семистах километрах к востоку. Был оснащен гравитолет и назначен экипаж из пяти человек.

Пилот — Жак Лежен. Инженер — я. Военный эксперт — капитан космического флота Солнечной Системы Эрнест Балдингер. Представитель Федеральной администрации — Уолтер Воэн. Торговый агент — Дон Хараши. Последние два считались главными, но и все остальные представляли собой высококвалифицированных специалистов в целом ряде областей планетологии. Не захочешь, да станешь, если приходится постоянно работать в чужих мирах.

Лежен выбрал лесную поляну милях в двух от деревни, протянувшейся по берегу просторного залива, и лихо посадил корабль. Отчаянный пилот этот Лежен!

— Ну вот и приехали.

Хараши встал во весь свой двухметровый рост и потянулся так, что суставы хрустнули. Это был человек мощного сложения, и лицо его с крючковатым носом носило на себе следы давних боев. Большинство служащих Торговой миссии — жесткий народ с практическим складом ума, точно так же, как работа в Федеральной администрации требует психологической тонкости, большего внимания к внутренним импульсам человека. Иногда это порождает конфликты.

— Пошли прогуляемся.

— Не так быстро, — сказал Воэн, худощавый молодой человек с пронзительным взглядом. — Это племя и понятия о нас не имеет. Если они видели, как садился наш гравитолет, там сейчас может быть паника.

— Вот мы и рассеем их страхи, — пожал плечами Хараши.

— Так уж и все сразу? Вы это серьезно? — спросил капитан Балдингер.

Он немного помедлил.

— Да. Вижу, вы не шутите. Так вот — здесь я за все отвечаю. Лежен и Кэткарт, вы остаетесь. Остальные пойдут в деревню.

— Просто вот так возьмем и пойдем? — возмутился Воэн.

— Вы что, можете предложить что—нибудь получше? — ехидно отозвался Хараши.

— Строго говоря… — начал было Воэн, но его никто не слушал.

Федеральные чиновники привыкли следовать раз навсегда установленным инструкциям. К тому же Воэн был еще новичком в дозорной службе и не успел убедиться, как часто инструкциям приходится потесниться перед лицом действительности. Всем не терпелось выйти из корабля, и я жалел, что меня не берут с собой. Конечно, кому—то надо было остаться, чтобы в случае чего прийти на помощь товарищам.

Мы спустились по трапу и окунулись в заросли высоких трав, покачивавшихся от легкого ветерка и наполнявших воздух пряным ароматом корицы. Над головой шумели деревья; их пышные кроны четко вырисовывались на темно—синем фоне неба. Розоватый свет разливался по лиловым полевым цветам, над которыми порхали на легких, сверкающих бронзой крылышках причудливые насекомые. Все были по—летнему одеты и отправились налегке. Только Балдингер нес на плече импульсное ружье, да Хараши прихватил рацию, достаточно мощную, чтобы вызвать Данникар. Оба инструмента выглядели до смешного не к месту.

— Завидую джорильцам, — сказал я.

— Кое в чем стоит, — отозвался Лежен. — Хотя, может быть, их природа даже слишком хороша. Какие у них стимулы к дальнейшему развитию?

— А зачем им это?

— Дело тут не в сознательном стремлении, старина. Ведь все разумные существа произошли от животных, которым когда—то пришлось вести борьбу за существование настолько ожесточенную, что они развили свой мозг, чтобы не погибнуть. В них заложен инстинкт к совершенствованию, даже в самых робких травоядных. И рано или поздно он должен найти выход…

— Боже милостивый!..

Крик Хараши заставил нас с Леженом обернуться. Какую—то секунду я думал, что сошел с ума. Только постепенно до меня дошло, что представившаяся моим глазам картина не так уж удивительна здесь.

Из лесу появилась девочка. По земным понятиям ей можно было дать лет пять. Меньше метра ростом (джорильцы несколько ниже и стройнее землян), она, как и все жители планеты, обладала большой головой, что только увеличивало ее сходство со сказочным эльфом. Длинные белокурые волосы, круглые ушки, тонкие черты лица, вполне человеческие за исключением слишком высокого лба да огромных фиолетовых глаз, только усиливали очарование. На загорелом тельце не было надето ничего, кроме белой набедренной повязки. Одной четырехпалой ручкой она весело махала нам. В другой был поводок, а на конце поводка был привязан кузнечик величиной с гиппопотама.

Нет, конечно, не кузнечик, как стало ясно, когда она подошла поближе. Голова действительно была как у кузнечика, но четыре лапы, на которых он двигался, были короче и толще, а еще несколько ложноножек висело по бокам в виде жалких бескостных придатков. Тело было покрыто ярко расцвеченной кожей, а не жестким панцирем, как у насекомых. Я заметил также, что эта тварь дышит легкими. Все равно это было жуткое чудовище, и оно беспрерывно жевало, пуская слюни.

— Местный островной вид, — сказал Воэн. — Несомненно, безобидный, а то бы она не стала… Но ребенок! Как весело и беззаботно идет к чужим!

Балдингер улыбнулся и опустил ружье.

— Ребенку все кажется чудесным, — сказал он. — Для нас это находка. Она поможет нам познакомиться со взрослыми.

Маленькая девочка (черт возьми, иначе ее и не назовешь!) подошла к Хараши на метр, подняла свои огромные глаза, пока они не остановились на его пиратском лице, и произнесла очаровательным голосом с неотразимый улыбкой:

— Будьте так добры, мистер, не могли бы вы угостить крекером моего дроматерия?

* * *

Я плохо помню последующие несколько минут. Они прошли во всеобщем замешательстве. В конце концов мы обнаружили, что идем, все пятеро, по пятнистой от солнца лесной тропинке. Девочка, приплясывая, семенила подле нас, беспрерывно тараторя. Чудовище неуклюже переваливалось сзади, пережевывая данное ему лакомство. Когда прямой луч солнца падал на его выпуклые фасеточные глаза, они переливались, точно пригоршня бриллиантов.

— Меня зовут Миерна, — сказала девочка, — а мой папа делает разные вещи из дерева. Не знаю, как это называется по—английски. Ах, плотник! Спасибо, вы очень добры. Мой отец много думает. А мама сочиняет песни. Это очень красивые песни. Она послала меня собрать мягкой травы, чтобы сделать подстилку для роженицы, потому что вторая жена папы, помощница мамы, должна скоро родить ребеночка. Но когда я увидела, что вы спускаетесь, точь—в—точь как рассказывал Пенгвил, я решила вместо этого встретить вас и отвести в Таори. Это наша деревня. В ней двадцать пять домов и сараи, а Зал для размышлений куда больше, чем в Риру. Пенгвил говорил, что крекеры страшно вкусные. Может быть, дадите и мне попробовать?

Хараши оторопело протянул ей крекер. Воэн стряхнул с себя оцепенение и без обиняков выпалил:

— Откуда ты знаешь наш язык?

— Да у нас в Таори все знают. С тех пор, как приплыл Пенгвил и научил нас. Это было три дня назад. Мы так надеялись, что вы прилетите. В Риру все полопаются от зависти! Но мы разрешим им навестить нас, пока вы здесь, если они хорошенько попросят.

— Пенгвил… Типично данникарское имя, — пробормотал Балдингер. — Но они и не слышали об этом острове, пока я не показал им нашей карты! Не могли же они пересечь океан в своих жалких пирогах! Ведь здесь преобладают восточные ветры, а квадратные паруса…

— О, лодка Пенгвила может идти против ветра, — засмеялась Миерна. — Я сама видела. Он нас всех покатал на ней. И мой папа уже строит такую же, только лучше.

— Зачем Пенгвил приплыл к вам? — спросил Воэн.

— Посмотреть, как мы тут живем. Он из местечка Фолат. У них в Данникаре такие потешные названия, да и одежда, ведь правда?

— Фолат… Да, помню — поселок к северу от нашего лагеря, — сказал Балдингер.

— Но туземцы не бросаются очертя голову в неизвестный океан просто так, из любопытства, — выдавил я.

— Эти еще как, — ухмыльнулся Хараши. От умственного напряжения вены на его лбу набухли. Здесь таились огромные возможности для торговли, еда и текстиль и особенно блестящие поделки туземцев. В обмен же…

— Нет! — выкрикнул Воэн. — Я знаю, о чем вы думаете, торговец Хараши. И я не позволю привезти сюда машины.

Великан еле сдержал себя:

— Кто сказал, что нет?

— Я сказал. Как полномочный представитель Федеральных властей. И я уверен, что Совет подтвердит мое решение.

В душном влажном воздухе Воэн даже вспотел.

— Мы никогда не рискнем дать им машины!

— Что такое Совет? — спросила Миерна. Тень тревоги упала на ее лицо. Она придвинулась поближе к своему чудовищу.

Хотя я сам был озабочен, пришлось погладить ее по голове и прошептать:

— Тебе нечего об этом тревожиться, малышка!

Чтобы отвлечь ее мысли, да и свои собственные, я добавил:

— Почему ты зовешь этого красавца дроматерием? Ведь это не настоящее его имя?

— Конечно, нет, — она сразу позабыла свои заботы. — Это яо, а его настоящее имя… В общем я зову его «большеногий, пучеглазый, самый сильный из зверей». Это я сама придумала. Он мой, и я его очень люблю.

Она потянула за один из усиков, и животное довольно заурчало.

— Пенгвил рассказывал нам о дромадере, который живет на Земле. Он волосатый и робкий, на нем возят вещи, и он тоже пускает слюни, как яо. Поэтому я и решила, что это хорошее английское имя. А разве нет?

— Очень, — сказал я слабым голосом.

— Что вы там говорите о дромадерах? — спросил Воэн.

Хараши запустил пятерню себе в волосы.

— Да, — сказал он. — Вы знаете, как я люблю Киплинга. Так вот, как—то вечером я прочитал туземцам несколько его поэм. Кажется, одна из них была о дромадере, о верблюде. И Киплинг им явно пришелся по вкусу.

— Настолько, что, раз прослушав, они уже помнят поэму наизусть и разнесли ее в первозданном виде по всему побережью! А теперь она пересекла океан, и ее знает весь остров.

Воэн просто задохнулся от изумления.

— А кто объяснил ей, что названия крупных первобытных животных на языке землян часто кончаются на «терий», что значит «зверь»? — спросил я.

Никто не знал, но было ясно, что кто—то из натуралистов походя упомянул об этом. А пятилетняя Миерна подхватила термин у странствующего матроса и применила его абсолютно правильно! Ведь несмотря на усики и фасеточные, как у насекомых, глаза яо вызывал явно палеонтологические ассоциации.

Через несколько минут лес кончился, и мы вышли на широкий луг, сбегавший к морю. На его сверкающем фоне темным силуэтом рисовались очертания деревни — остроконечные крыши домов из дерева и тростника несколько другого типа, чем в Данникаре, но такие же изящные и приятные для глаза. Освобожденные от снастей лодки были вытащены на песок рядом с развешанными на просушку рыболовными сетями. Неподалеку от берега стояла на якоре еще одна лодка, почти корабль. Ярко выкрашенный корпус благородной формы, на корме — спаренные рулевые весла, тканые паруса — все было так необычно по сравнению с тем, к чему мы привыкли на нашей несчастной сверхмеханизированной Земле. Но лодка была оснащена по всем правилам корабельного искусства, а на берег ее, по—видимому, нельзя было вытащить из—за глубоко сидящего киля.

— Я так и думал, — проговорил Балдингер срывающимся голосом. — Пенгвил пораскинул мозгами и выдумал парусную оснастку. Очень практичная конструкция. На такой можно пересечь здешний океан за неделю или около того.

— Он разработал и правила навигации, — подметил Лежен.

Жители деревни, не заметившие, как садился наш гравитолет, побросали свою примитивную утварь — валки для стирки, горшки и миски, прялки, гончарные круги — и кинулись к нам. Все были одеты так же просто, как Миерна. Несмотря на крупные головы, не выглядевшие, однако, безобразно большими, непривычные для человеческого глаза кисти рук и уши да слегка отличающиеся пропорции тела, на женщин было приятно взглянуть. Даже слишком после года монашеской жизни. Безбородые длинноволосые мужчины оказались красивы под стать женщинам, и те и другие были грациозны, как кошки.

Они не шумели и не толпились без толку. Было тихо и торжественно, только на берегу кто—то заливисто играл на рожке. Миерна бросилась к седому мужчине, схватила его за руку и вытянула вперед.

— Это мой папа, — радостно залепетала она. — Сейчас его зовут Сарато. Его последнее имя нравилось мне больше.

— Надоедает, когда тебя все время зовут одинаково, — засмеялся Сарато. — Добро пожаловать, земляне. Вы оказываете нам большую… лула… Прошу прощения, мне не хватает слов. Ваше посещение — большое счастье для нас.

Его рукопожатие — наверное, Пенгвил рассказал им об этом обычае — было крепким, и он смотрел нам прямо в глаза с уважением, но без подобострастия.

Данникарские общины передали те немногие функции управления, в которых они нуждались, специалистам, избираемым на основе принципов, суть которых до нас так и не дошла. Здесь же, судя по всему, не делалось даже малейших сословных различий. Нам представляли всех по роду занятий: охотник, рыбак, музыкант, пророк (насколько я понял смысл слова «нонало») и тому подобное. Мы обнаружили то же отсутствие всяческих табу, что и в Данникаре. Зато в Таори действовали чрезвычайно изысканные правила этикета, соблюдения которых от нас, естественно, никто не ждал.

Пенгвил — мощного сложения юноша в тунике данникарского покроя — приветствовал нас. В том, что он прибыл именно в Таори, не было никакого совпадения: деревня расположена почти точно к востоку от его родного побережья и имеет лучшую якорную стоянку на всем острове. Ему отчаянно хотелось показать нам свою лодку. Я уступил его умоляющим взглядам, и мы сплавали к ней.

— Отличная работа, — сказал я совершенно искренне, взобравшись на палубу. — Есть только одно замечание. Для плавания вблизи берегов неподвижный киль не нужен.

Я описал, устройство подъемного киля.

— Вот так, — закончил я. — Тогда она сможет подходить вплотную к берегу.

— Да, Сарато уже додумался до этого. Он даже начал строить свою собственную лодку по этому принципу. Он еще хочет отказаться от рулевых весел и укрепить вместо них плоский кусок дерева посредине кормы. Это правильно?

— Да, — ответил я, с трудом скрывая изумление.

— Вот и я так подумал, — улыбнулся Пенгвил. — Поток воды так же легко делится на две струи, как и воздушный. Мистер Исихара объяснил мне законы сложения и разложения сил. Это—то и дало мне мысль построить такую лодку.

Мы вернулись на берег и снова оделись. Вся деревня жужжала, как потревоженный рой, готовясь к празднику. Пенгвил присоединился к ним. Я потихоньку выбрался из этой суеты и пошел бродить по пустому пляжу, слишком взволнованный, чтобы сидеть на месте. Вглядываясь в море и вдыхая по—земному соленый аромат океана, я погрузился в смутные размышления. Их прервала маленькая Миерна, которая подскочила ко мне, волоча за собой небольшую тележку.

— Хэлло, мистер Кэткарт! — закричала она. — Меня послали собрать ароматных водорослей. Хотите мне помочь?

— Конечно, — ответил я.

Она скорчила гримасу.

— Я рада, что убежала от всех. Папа, Куайя и другие расспрашивают мистера Лежена о земной ма—те—ма—ти—ке. А я еще слишком маленькая, чтобы интересоваться функциями. По мне, было бы куда лучше, если бы мистер Хараши рассказал о Земле, но он заперся в домике со своими друзьями. Расскажите мне о Земле! Я когда—нибудь полечу туда?

Я что—то пробормотал. Она начала собирать в пучки нежные гирлянды водорослей, выброшенные на берег прибоем.

— Раньше я не любила эту работу, — сказала она. — Приходилось ходить в деревню с каждой охапкой. А брать с собой дроматерия мне тоже не разрешают, потому что он болеет, когда промочит ноги. Я им говорила, что могу сделать ему ботиночки, но они все равно не разрешили. Зато теперь совсем другое дело — с этим, этой… Как вы это называете?

— Тележка. У вас раньше не было таких штук?

— Нет, никогда. Только волокуши на полозьях. Это Пенгвил рассказал нам о колесе. Он видел, как земляне им пользуются. Плотник Хуана тут же начал прилаживать колеса к волокушам. Он уже сделал несколько таких тележек.

Я нагнулся и рассмотрел конструкцию колеса. Оно было собрано из частей, искусно вырезанных из дерева и кости, а сбоку по всей окружности шел орнамент и какие—то письмена. И колеса не были просто насажены на оси. Миерна позволила снять крышечку с одной из них, и я увидел кольцо из прочных круглых орехов. Насколько я знал, никто не рассказывал Пенгвилу о подшипниках.

— Я все думала и думала, — сказала Миерна. — А что если сделать большую, огромную тележку, чтобы ее мог возить дроматерий? Только как получше его привязать, чтобы ему не было больно тащить и чтобы можно было управлять им? И мне кажется, я придумала…

Она замолчала и стала рисовать на песке схему сбруи. Судя по всему, упряжка была вполне подходящая.

Тяжело нагрузив тележку, мы покатили ее по деревне. Я был в совершенном восторге от искусной резьбы, покрывавшей балки и карнизы домов. Появился Сарато, наконец оставивший свою беседу с Леженом о теории групп (туземцы уже разработали ее сами, так что все сводилось к сравнению разных подходов). Он показал мне свои инструменты, изготовленные из острых кусков вулканического стекла. Сарато рассказал, что жители прибрежных деревень выменивают такое стекло у горцев, и спросил, нельзя ли достать у нас кусочек стали. И не будем ли мы настолько любезны, чтобы объяснить, как из земли получают железо?

Как мы и ожидали, угощение, музыка, танцы, пантомимы, беседы с туземцами — все было великолепно, чтобы не сказать больше. Надеюсь, что бодрящие пилюли, поданные к еде, помогли нам не выглядеть слишком мрачными.

Но нам все—таки пришлось огорчить наших хозяев, отказавшись остаться на ночь. Вся деревня провожала нас до самой ракеты при свете факелов. Дорогой они пели причудливые песни, построенные по какой—то сложной музыкальной системе, вроде нашей двенадцатитоновой, и полные таких дивных гармоничных созвучий, что я в жизни не слышал ничего прекраснее. Когда мы достигли ракеты, они тут же отправились назад. Миерна шла в самом конце процессии. Она поотстала и еще долго стояла в медном свете огромной одинокой луны, махая нам ручонкой.

* * *

Балдингер поставил на стол стаканы и бутылку ирландского виски.

— О'кей, — сказал он. — Действие этих таблеток почти прошло, и нам нужно немного взбодриться.

— Да, пожалуй, — Хараши заграбастал бутылку.

— Интересно, каким будет их вино, когда они его изобретут, — задумчиво протянул Лежен.

— Замолчите, — сказал Воэн. — Им это не удастся.

Мы уставились на него. Он сидел, подрагивая от напряжения, в ярком люминесцентном свете, заливавшем унылую тесную кабину.

— Что вы, дьявол вас побери, имеете в виду? — наконец спросил Хараши. — Если они научатся делать вино хотя бы вполовину так же хорошо, как все остальное, оно пойдет на Земле по десять кредов за литр.

— Как вы не поймете? — закричал Воэн. — Нам нельзя иметь с ними дела. Надо скорее убираться прочь с этой планеты и… О боже, зачем нас только занесло сюда?

Он начал неуклюже шарить по столу в поисках стакана.

— Ну ладно, — сказал я. — Тем из нас, кто хоть раз удосужился поразмыслить об этом, давно было ясно, что когда—нибудь люди неминуемо встретят форму жизни вроде этой. Человек, что он такое, чтобы делать из него пуп земли?

— Наверное, эта звезда старше Солнца, — кивнул Балдингер. — Она не так массивна, поэтому дольше находится в главной последовательности.

— Дело вовсе не в том, какая звезда старше, — сказал я. — Миллион лет, полмиллиона, сколько бы там ни было, — это же пустяки с точки зрения астрономии или геологии. Вот в развитии разумной жизни…

— Но они же дикари, — запротестовал Хараши.

— Как и большинство разумных существ, что мы встречали, — напомнил я.

— Да и сам человек большую часть своей истории прожил дикарем. Цивилизация — каприз природы. Она не появляется сама по себе. Например, на Земле все получилось потому, что Средний Восток начал пересыхать, когда ледник отошел, дичи стало меньше, и пришлось что—то предпринимать. А машинная цивилизация, основанная на науке, — это еще большая случайность, результат совершенно исключительного стечения обстоятельств. Зачем жителям Джорил идти дальше техники неолита? Им это ни к чему.

— Зачем им тогда, если они еще в каменном веке, такие мозги? — возразил Хараши.

— А зачем они были нам в нашем каменном веке? — отпарировал я. — Чтобы просто выжить, они не были абсолютно необходимы. Питекантроп, синантроп — все эти узколобые ребята и так прекрасно обходились. Наверно, эволюция, внутривидовая борьба, половой отбор — все то, что развивает интеллект, продолжает подталкивать человека вперед, пока не вмешивается какой—нибудь новый фактор, вроде машин. Умный джорилец имеет больше веса, занимает высокое место в обществе, у него больше циновок и детей — так все и идет. Вот только условия жизни у них слишком просты, во всяком случае, в эту геологическую эпоху. Здесь, насколько я понял, не бывает даже войн, которые бы подтолкнули развитие техники. До сих пор у них просто не было случая заняться точными науками. Вот они и использовали свой изумительный разум в искусстве, философии и социальных экспериментах.

— Интересно, какой у них в среднем «индекс интеллекта», — прошептал Лежен.

— Бессмысленный вопрос, — ответил Воэн мрачно. — Разработанная шкала обрывается где—то около ста восьмидесяти. Как тут будешь мерить интеллект, который настолько выше твоего собственного?

Наступила тишина. Было слышно, как вокруг корабля шумит ночной лес.

— Да, — задумчиво сказал Балдингер. — Я всегда отдавал себе отчет, что где—то должны быть существа поумнее нас. Вот только не ожидал, что человечество встретится с ними на моем веку. Уж слишком микроскопический отрезок Галактики мы исследовали. И потом… Я всегда думал, что у них будут машины, наука, космический транспорт.

— Они у них и будут, — сказал я.

— Если мы теперь улетим… — начал Лежен.

— Поздно, — сказал я. — Мы уже дали им эту блестящую погремушку — науку. Если мы сбежим, они сами отыщут нас через пару веков. Самое большее.

Хараши ударил кулаком по столу.

— Но зачем нам улетать? — загрохотал он. — Чего вы, черт подери, боитесь? Сомневаюсь, чтобы все население этой планеты достигало десяти миллионов. А в Солнечной Системе плюс звездные владения — миллиардов пятнадцать? Ладно, пусть джорилец умнее. Ну и что? Разве до сих пор мало было парней умнее меня, а мне на это наплевать, если мы делаем с ними бизнес.

Балдингер покачал головой. Казалось, его лицо выковано из стали.

— Все не так просто, — сказал он. — Вопрос идет о том, кто будет господствовать в этой части Галактики.

— А чего плохого, если джорильцы? — мягко спросил Лежен.

— Возможно и ничего. Они вроде бы вполне приличный народ. Но… — Балдингер выпрямился в своем кресле. — Я не собираюсь быть чьим—либо домашним животным. Я хочу, чтобы моя планета сама решала свою судьбу.

С этим не приходилось спорить. Мы долго—долго сидели молча, размышляя над случившимся.

В нашем представлении гипотетические сверхсущества всегда были где—то бесконечно далеко, а потому безопасны. Ни мы на них не наталкивались, ни они на нас. Поэтому люди привыкли думать, что поблизости их оказаться не может. А потому они—де никогда не будут вмешиваться в дела далекой галактической провинции, где мы живем. Но планета всего в месяцах полета от Земли! Народ, средний представитель которого — гений, а их гении — вещь и вовсе непостижимая для человека… Они без сожаления бросят свой мир и ринутся в космос, полные любопытства, энергичные, способные совершить за десять лет больше, чем мы за столетия. Они неминуемо разрушат нашу созданную ценой таких усилий цивилизацию! Мы сами сдадим ее на слом, как примитивные народы прошлого уничтожили свои богатейшие культуры перед лицом более высокой цивилизации Запада. Наши дети будут смеяться над ничтожными, обветшалыми триумфами своих отцов. Они бросят нас, чтобы последовать за джорильцами в их смелых начинаниях. И вернутся подавленными неудачей, чтобы провести остаток своих дней, создавая жалкое подобие чужого образа жизни и мучаясь от бессилия и безнадежности. И так будет со всеми остальными разумными формами жизни, если только у джорильцев не хватит сострадания оставить их в покое… Скорее всего у них его хватит. Но кому нужно такое сострадание?

Казалось, был только один ужасный выход, но лишь у Воэна хватило смелости прямо сказать о нем.

— Ведь есть же планеты, куда запрещено ввозить технику, — медленно заговорил он. — Культуры, слишком опасные, чтобы можно было предоставить им современное оружие, не говоря уже о космических кораблях. Джорил тоже можно поставить под запрет.

— Теперь, когда мы дали им представление о технике, они сами все это изобретут, — сказал Балдингер.

Лицо Воэна злобно передернулось.

— Они не смогут этого сделать, если единственные два района, где нас видели, будут уничтожены.

— Боже милостивый… — вскочил Хараши.

— Сядьте! — отрезал Балдингер.

Хараши грязно выругался. Его лицо горело. Остальные сидели, потупив головы.

— Вы как—то назвали меня неразборчивым в средствах, — прорычал торговец. — Возьмите это предложение назад, Воэн, и подавитесь им. Если не хотите, чтобы я раздавил ваш череп, как гнилой орех!

Я представил себе атомный гриб, взмывающий к небесам, легкое облачко пара, бывшее когда—то девочкой по имени Миерна, и сказал твердо:

— Я — против.

— Единственный другой выход, — сказал Воэн, не отрывая пронзительного взгляда от массивной головы своего противника, — это ничего не делать, пока не станет необходимой стерилизация всей планеты.

Лежен затряс головой, словно от боли.

— Все не так… Не так… Нельзя брать на себя смертный грех только ради того, чтобы выжить.

— Не о нас речь. А ради жизни детей. Их свободы… Их гордости.

— Да разве они смогут гордиться собой, узнав правду? — перебил Хараши.

Он перегнулся через стол, схватил Воэна за шиворот и одной рукой поднял его в воздух. Покрытый шрамами лоб торговца пылал в каких—нибудь трех дюймах от побледневшего лица представителя Федеральной администрации.

— Я сейчас скажу, что нам делать, — процедил он. — Мы будем торговать, обмениваться знаниями, родниться, как со всеми народами, чью соль мы ели! И встретим судьбу, как положено людям!

— Отпусти его, — скомандовал Балдингер.

Хараши сжал свободную руку в кулак.

— Если ты ударишь его, я расправлюсь с тобой, пусть мне придется ответить за это дома. Отпусти его, я сказал!

Хараши разжал кисть. Воэн покачнулся и осел на пол. Торговец тяжело опустился в кресло и спрятал голову в ладонях, стараясь взять себя в руки.

Балдингер снова наполнил стаканы.

— Ну, джентльмены! — сказал он. — Мы вроде бы зашли в тупик. Куда ни кинь — все клин.

Он усмехнулся.

— Бьюсь об заклад, что у джорильцев даже нет пословицы на такой случай.

— Они могли бы столько нам дать! — горячо вступился Лежен.

— Именно дать! — Воэн с трудом поднялся и встал напротив нас, дрожа всем телом. — В этом все и дело! Они будут давать! Если захотят, конечно. Но это не будет наше. Вероятно, мы даже не сможем понять их творений, не сумеем использовать их или… В общем, это будет не наше, говорю я вам!

Хараши вздрогнул. Целую минуту он сидел абсолютно неподвижно, вцепившись в ручки своего кресла, а потом медленно поднял большую голову и громко выпалил:

— Но почему не наше…

* * *

Мне все—таки удалось поспать несколько часов, пока не начало светать. Потом первые лучи, проникавшие сквозь иллюминатор, разбудили меня, и больше уснуть не удалось. Навалявшись вдоволь, я спустился на лифте и вышел на поляну.

Вокруг царила тишина. Звезды уже гасли, но заря на востоке еще только занималась. В прохладном воздухе из темного леса, обступившего поляну, доносились первые трели птиц. Я сбросил башмаки и прошелся босиком по мокрой траве.

Я почему—то не удивился, когда из леса появилась Миерна, волоча на поводке своего дроматерия. Она бросила поводок и кинулась ко мне:

— Эй, мистер Кэткарт! Я так надеялась, что кто—нибудь уже встал. Я еще не завтракала.

— Сейчас что—нибудь сообразим.

Я схватил ее и начал подбрасывать в воздух, пока она не завизжала.

— А потом, может быть, совершим небольшую прогулку на ракете. Как ты на это смотришь?

— О—о, — фиолетовые глаза округлились.

Я опустил крошку на землю. Она долго собиралась с духом, а потом спросила:

— До самой Земли?

— Нет, боюсь, что на этот раз капельку поближе. Земля ведь далеко.

— А когда—нибудь в другой раз? Ну, пожалуйста!

— Когда—нибудь? Наверняка, малышка. И ждать не так уж долго.

— Я полечу на Землю! Я полечу на Землю!

Она крепко обняла дроматерия за шею и прижалась к нему.

— Ты будешь обо мне скучать. Большеногий, пучеглазый, самый сильный из зверей? Не пускай так грустно слюни! Может быть, тебя тоже возьмут. Возьмем его, мистер Кэткарт? Это такой хороший дроматерий, честное слово, и он так любит крекеры.

— Ну… не знаю. Может возьмем, а может и нет, — сказал я. — Но ты полетишь, обещаю тебе. Любой житель планеты, если захочет, сможет посетить Землю.

«А захочет большинство. Я уверен, что Совет одобрит наш план. Ведь он единственно разумный. Если не можешь превзойти…»

Я погладил Миерну по головке.

«Строго говоря, дорогая ты моя малышка, ну и грязную же шутку мы с тобой сыграем! Подумать только — вырвать тебя из этой патриархальной дикости и швырнуть в горнило гигантской бурлящей цивилизации! Ошеломить нетронутый мозг всеми нашими техническими штуками и бредовыми идеями, до которых люди додумались не потому, что умнее, а потому, что занимались этим немного дольше вас. Распылить десять миллионов джорильцев среди наших пятнадцати миллиардов!

Конечно, вы клюнете на это. Вам с собой не совладать, да и соблазн велик. А когда вы, наконец, поймете, что происходит, будет поздно отступать, вы окажетесь на крючке. Но я не думаю, что вы сможете сердиться на нас за это.

Ты станешь земной девочкой. Конечно, когда ты вырастешь, тебя ждет место среди тех, кто правит миром. Ты сделаешь колоссально много для нашей цивилизации и будешь пользоваться заслуженным признанием. Все дело в том, что это будет наша цивилизация. Моя и… твоя.

Не знаю, будешь ли ты скучать по этим лесам, по маленьким домикам у залива, по лодкам, песням и старым сказкам и, конечно же, по своему дорогому дроматерию. Но в одном я уверен: родная планета будет очень скучать по тебе, Миерна. И я тоже».

— Пойдем, — сказал я. — Пора готовить завтрак.

Зовите меня Джо

Перевод А.

Бородаевского

Ревущий ураган принесся из тьмы, сгущавшейся на востоке. Впереди себя он гнал колючее облако аммиачной пыли. Не прошло и минуты, как Эдвард Энглси был ослеплен.

Всеми четырьмя лапами он вцепился в жесткий щебень, устилавший все вокруг, вжался в него, пытаясь прикрыть телом свою жалкую плавильню. Череп раскалывался от адского завывания ветра. Что—то хлестнуло его по спине, так что брызнула кровь. Вырванное ураганом дерево взмыло корнями вверх и унеслось за сотню миль. Невероятно высоко, среди бурлящих ночных туч сверкнула молния.

Словно в ответ, в ледяных горах грянул гром. Гигантский язык пламени устремился к небу. Целый склон обрушился вниз, лавиной рассыпавшись по долине. Земля вздрогнула.

«Натриевый взрыв», — подумал Энглси сквозь барабанный гул. В неверном свете пожара и молний он отыскал свой аппарат. Его мускулистые лапы собрали инструменты. Желоб для стока расплавленной воды он обхватил хвостом и начал пробиваться по туннелю к своей «землянке».

Стены и потолок убежища были сложены из воды. Невероятная удаленность Солнца обратила ее в лед, спрессованный многотонным давлением атмосферы. Воздух поступал через узкий дымоход. Коптилка с древесным маслом, горящим в водороде, тускло освещала единственную комнату.

Тяжело дыша, Энглси расстелил на полу свою синюю робу. Проклинать грозу было бессмысленно. Такие аммиачные бури часто налетали с закатом и тогда ничего не оставалось, как только пережидать их. К тому же он устал.

Часов через пять настанет утро, а он надеялся выковать свой первый топор еще этим вечером. Впрочем, может быть, даже лучше сделать его при дневном свете. Он взял с полки десятиногую тушку и съел мясо сырым, останавливаясь только для того, чтобы сделать несколько больших глотков метана из кружки. Когда у него будут настоящие инструменты, все переменится. До сих пор ему приходилось делать всю работу — рыть, резать, обтачивать предметы — при помощи собственных зубов и когтей. Только изредка удавалось приспособить кусок льда поострее или отвратительно мягкие искореженные обломки звездолета.

«Дайте мне только несколько лет, и я буду жить по—человечески», — подумал Энглси. Он зевнул, потянулся и улегся спать.

За сто двенадцать тысяч миль от него Эдвард Энглси снял свой шлем.

* * *

Устало моргая, он огляделся. После Юпитера всегда казалось немного чудно снова очутиться здесь, среди чистого спокойного порядка пункта управления.

Мускулы ныли, хотя болеть им было не от чего. Ведь это не он в 140—градусном холоде, под утроенным атмосферным давлением сражался с бурей, несущейся со скоростью нескольких сотен миль в час. Он оставался здесь, на почти лишенном притяжения Юпитере—5, дыша азотно—кислородной смесью. Это Джо жил там, наполняя свои легкие водородом и гелием под давлением, которое можно было только примерно оценивать, так как от него лопались анероиды и расстраивались пьезоэлектрические датчики.

И все—таки он чувствовал себя изможденным и разбитым. Наверное, все дело в психосоматическом напряжении. Ведь как—никак немало часов он сам, в известном смысле, был Джо. А Джо работал как вол.

Без шлема на голове Энглси почти утратил ощущение своей личности. Пси—лучевой передатчик еще оставался подключенным к мозгу Джо, но уже не был сфокусирован на его собственном. Где—то в глубине сознания гнездилось непередаваемое ощущение сна. Время от времени сквозь бархатный мрак проплывали какие—то смутные формы, цвета. Может быть, сны? Джо могло ведь примерещиться что—нибудь, когда им не руководило сознание Энглси.

Вдруг на панели пси—передатчика вспыхнула красная лампочка, потерянно завыла аварийная сирена. Энглси выругался. Тонкие пальцы нервно запрыгали по кнопкам электромеханического кресла. Он развернулся и одним махом пересек комнату по направлению к контрольному щиту. Ну конечно, опять вибрация в К—трубке! Разрыв в цепи. Одной рукой он повернул рубильник, одновременно шаря другой в ящике на щите.

Он чувствовал, как связь с Джо затухает. Если бы он утратил ее до конца хоть раз, неизвестно, удалось ли бы снова восстановить ее. А ведь в Джо было вложено несколько миллионов долларов и бездна человеколет высококвалифицированного труда.

Энглси выдернул негодную лампу из гнезда и швырнул на пол. Стеклянный баллончик взорвался. Это его немного успокоило. Ровно настолько, чтобы найти запасную лампу, вставить ее на место и вновь подключить ток. По мере того как усилитель разогревался, связь с Джо в недрах его сознания снова укреплялась.

Потом человек в инвалидном кресле медленно выкатился из комнаты в коридор. Пусть кто—нибудь другой подметет осколки. Черт с ними! Всех к черту!

* * *

Ян Корнелиус никогда не улетал от Земли дальше, чем до комфортабельного лунного курорта. Он был немало смущен тем, что «Псионикс корпорейшн» обрекла его на тринадцатимесячное изгнание. То обстоятельство, что он знал больше любого другого смертного о пси—лучевых передатчиках и их капризах, не казалось ему достаточным основанием для этого. Зачем вообще кого—то посылать? Кому это надо?

А понадобилось это, видимо, руководству научной федерации. Эти бородатые затворники могут позволить себе за счет налогоплательщиков любую прихоть.

Так Корнелиус брюзжал себе под нос весь долгий путь по гиперболической орбите до Юпитера. Затем бесконечное маневрирование при сближении с миниатюрным спутником Юпитера настолько изнурило его, что он забыл все свои жалобы. И когда перед самой высадкой он, наконец, поднялся в оранжерею, чтобы взглянуть на Юпитер, то потерял дар речи. Впрочем, так со всеми бывает в первый раз.

Эрн Викен терпеливо ждал, пока Корнелиус наглядится.

— Это и на меня действует, — признался Эрн себе. — До сих пор. Даже дух захватывает. Иногда просто страшно взглянуть.

Наконец Корнелиус оторвался от окна. Высокий рост и далеко выдающаяся грудная клетка придавали его внешности что—то юпитерианское.

— Я и не подозревал, — прошептал он. — Никогда бы не подумал. Я видел снимки, но…

Викен кивнул.

— Совершенно верно, доктор. Разве это передашь на снимке?

Со своего места они хорошо видели темную неровную глыбу спутника. Казалось, это небесное тело даже не может служить достаточной опорой. Холодные созвездия плыли мимо, окружая его со всех сторон. Юпитер, нежно—палевый, опоясанный цветными лентами, пятнистый от теней планет—спутников, ощетинившийся столбами гигантских смерчей, занимал чуть ли не пятую часть здешнего неба. Наверное, если бы в этом мире действовали нормальные законы земного тяготения, Корнелиусу невольно показалось бы, что великанская планета обрушивается на него. Но здесь царила почти полная невесомость, и Корнелиуса не оставляло ощущение, что Юпитер вот—вот оторвет его от спутника и засосет. Он так вцепился в поручни, что руки закостенели от боли.

— И вы здесь живете… одни… наедине с этим? — слабым голосом спросил он.

— Ну, нас здесь все—таки человек пятьдесят. Теплая компания, — ответил Викен. — Все не так страшно. Нанимаешься всего на четыре цикла, то есть пока не прибудет четвертый корабль. И хотите — верьте, хотите — нет, доктор, но я здесь уже в третий раз.

Вновь прибывший воздержался от дальнейших расспросов. В этих людях с Юпитера—5 было что—то непонятное. Большинство из них носило бороды, хотя в остальном они следили за своей внешностью. Из—за слабого притяжения их движения казались сонными. Они были скупы на разговоры, словно хотели растянуть удовольствие на все тринадцать месяцев между двумя посадками. Монашеское существование изменило их. А может быть, они сами наложили на себя обет сдержанности, целомудрия и покорности, потому что никогда не чувствовали себя дома на зеленой Земле?

Тринадцать месяцев! Корнелиуса передернуло. Впереди было долгое холодное ожидание. Высокая плата и премиальные, которые накапливались для него на Земле, казались теперь, за 480 миллионов миль от Солнца, весьма слабым утешением.

— Отличное место для исследовательской работы, — продолжал Викен. — Любое оборудование, отличные коллеги, ничто не отвлекает. И конечно, вот это…

Он ткнул пальцем в планету и повернулся к выходу. Неуклюже переваливаясь, Корнелиус последовал за ним.

— Спору нет, все это очень интересно, — выдавил он из себя. — Просто поразительно. Но, право же, доктор, затаскивать меня сюда больше чем на целый год, пока не прилетит следующий корабль… И все ради работенки, на которую мне достаточно пары недель…

— А вы уверены, что это так просто? — мягко спросил Викен. — Он повернулся к Корнелиусу, и что—то было в его глазах такое, что заставило того промолчать. — Я еще не сталкивался здесь с проблемой, какой бы сложной она ни была, чтобы при ближайшем рассмотрении она не оказалась еще сложнее, — сказал Викен.

* * *

Они прошли через воздушный шлюз корабля и сквозь герметический переход, соединявший его со станцией. Почти вся она находилась под землей. Комнаты, лаборатории, даже холлы в коридорах были обставлены с претензией на роскошь. Еще бы, в общей гостиной был даже настоящий камин с взаправдашним огнем! Один бог знает, сколько это стоило!

Думая о грандиозной ледяной пустоте, в которой царил его величество Юпитер, и о своем годичном заточении, Корнелиус постепенно пришел к выводу, что все эти роскошества были, строго говоря, биологической необходимостью.

Викен проводил его в приятно обставленную комнату, в которой ему предстояло жить.

— Немного погодя принесем багаж и начнем разгружать нашу псионную механику. Сейчас все наши заняты — болтают с экипажем или читают письма.

Корнелиус отсутствующе кивнул и сел. Кресло, как и вся мебель, приспособленное к условиям низкой гравитации, состояло из одного паутинообразного каркаса, но сидеть в нем было удобно. Он ощупал карманы своей туники, надеясь чем—нибудь соблазнить Викена, чтобы тот не уходил.

— Хотите сигару? Захватил из Амстердама.

— Спасибо.

Подчеркнуто вежливо Викен взял сигару, скрестил длинные худые ноги и начал пускать сизый дым.

— Гм… Вы здесь главный?

— Не совсем так. Здесь нет главных. Единственное административное лицо — это повар, на случай если понадобится что—нибудь организовать. Не забывайте — это исследовательская станция с начала и до конца.

— Ну и чем же вы конкретно занимаетесь?

Викен нахмурился.

— Никого не спрашивайте здесь так в лоб, доктор, — посоветовал он. — Они предпочитают играть в прятки с каждым новичком как можно дольше. Тут редко встретишь человека, который бы сколько—нибудь вразумительно. Нет, не надо извиняться передо мной. Все олл райт. Я физик, специалист по твердым телам в условиях сверхвысоких давлений.

Он кивнул на стену:

— Здесь этого добра сколько хотите!

— Понимаю.

Некоторое время Корнелиус молча курил.

— Что касается меня, то я считаюсь специалистом по псионике. Но, ей—богу, пока я не имею ни малейшего представления, почему ваш прибор может шалить, как сообщалось.

— А что, на Земле эти лампы работают как надо?

— И на Луне, и на Марсе, и на Венере. Видимо, везде, кроме Юпитера.

Корнелиус пожал плечами.

— Конечно, пси—лучи всегда капризны. Порой возникают нежелательные обратные токи, если… Но нет. Не буду зря теоретизировать. Кто работает на передатчике?

— Да Энглси. Он и подготовки—то специальной не проходил. Взялся на это дело после того, как остался калекой, и обнаружил такой природный дар, что его отправили сюда. Так трудно подобрать кого—нибудь для Юпитера—5, что мы не смотрим на степени. К тому же Эд, по—моему, управляется с Джо не хуже доктора психологии.

— Да, да. Ваш искусственный юпитерианец — Ю—сфинкс. О нем тоже надо как следует подумать, — сказал Корнелиус. Невольно он заинтересовывался все больше. — Может быть, все дело в его биохимии. Кто знает? Хочу открыть вам маленький, тщательно скрываемый секрет: псионика — вовсе не точная наука.

— Так же, как и физика, — ухмыльнулся Викен. И затем добавил более серьезно: — Во всяком случае, моя область физики. Но надеюсь сделать ее точной. Я, знаете ли, именно поэтому здесь. Мы все здесь за этим.

* * *

При первой встрече Эдвард Энглси производил ошеломляющее впечатление. Казалось, он состоит из головы, пары рук и пронзительного взгляда голубых глаз. Остальная часть его тела, вправленная в инвалидное кресло, была просто дополнением.

— Бывший биофизик, — рассказал о нем Викен. — Совсем молодым исследовал атмосферные споры на Земной Станции. Несчастный случай искалечил его. Нижняя половина навсегда парализована. Грубый тип, с ним надо поосторожнее.

Теперь, сидя в мягком кресле пункта управления, Корнелиус понял, что Викен еще приукрасил истину.

Разговаривая, Энглси одновременно ел, давясь и сыпля крошки. Механические руки кресла терпеливо подметали то, что он успевал насорить.

— Приходится есть прямо за работой, — пояснил он. — Эта дурацкая станция официально живет по земному времени, по Гринвичу. А Юпитер — нет. Я готов перехватить Джо, когда бы он ни проснулся.

— Что же, некому вам помочь? — спросил Корнелиус.

— Эх! — Энглси подцепил кусок хлеба и ткнул им в сторону Корнелиуса. Рабочий язык станции — английский — был его родным языком, поэтому он выплевывал фразы с неимоверным ожесточением. — Ну вот вы. Вы когда—нибудь занимались пси—лучевой терапией? Не чтением мыслей или просто связью на расстоянии, а настоящим воспитанием психических функций?

— Пожалуй, нет. Для этого нужен природный талант вроде вашего, — улыбнулся Корнелиус.

Изрезанное морщинами лицо напротив него проглотило любезное замечание, не заметив.

— Насколько я понял, вы имеете в виду случаи вроде восстановления нервных функций у парализованного ребенка?

— Да, да. Неплохой пример. Кто—нибудь хоть раз пробовал подавить психику ребенка? Буквально подчинить его себе?

— Боже мой, но зачем?

— Просто ради научного эксперимента, — ухмыльнулся Энглси. — Хоть один специалист по пси—лучам пытался когда—нибудь подавить детский мозг своими мыслями? Ну же, Корнелиус, отвечайте! Я вас не укушу!

— Но… Видите ли, это не по моей специальности.

Псионик отвел взгляд, выбрал циферблат прибора покрасивее и начал упорно его разглядывать.

— Правда, кое—что я слышал… Ну, в отдельных патологических случаях пытались идти напролом, что ли… преодолеть заблуждения пациента грубой силой…

— И ничего не вышло, — сказал Энглси. Он засмеялся. — Из такой затеи и не могло ничего получиться, даже с ребенком, не говоря уже о взрослом человеке с полностью развитой индивидуальностью. Ведь понадобились десятилетия тончайшей работы, пока машину не довели до такого совершенства, что психиатр получил возможность «подслушивать». Я имею в виду — без того, что нормальные несовпадения образа мыслей его и пациента… без того, чтобы эти различия не создавали таких помех, которые уничтожают то самое, что он хотел исследовать. Современная машина автоматически преодолевает такие индивидуальные различия. Правда, нам до сих пор не удается перекинуть мост между отдельными биологическими видами. Пока человек не противится, удается очень осторожно направлять его мысли. И на этом конец. Если же вы попытаетесь захватить контроль над чужим мозгом — мозгом, у которого есть свой образ мышления, свое «я», вы рискуете собственным рассудком. Чужой мозг будет инстинктивно сопротивляться. До конца развитая, зрелая, установившаяся человеческая личность просто слишком сложна, чтобы ею управлять извне. У нее слишком много резервов. Подсознательная сфера ее мозга может призвать на помощь адские силы, если что—то угрожает ее целостности. Да чего там — мы со своим—то разумом не можем справиться, не то что с чужим!

Прерывистый голос Энглси замолк. Задумавшись, он сидел перед пультом управления, постукивая по поручням своей электромеханической няньки.

* * *

— Ну… — начал Корнелиус после небольшой паузы. Наверное, было бы лучше, если бы он промолчал. Но трудно было оставаться безмолвным: тишины и так слишком много — полмиллиарда миль тишины пролегло отсюда до Солнца. Стоило только помолчать пять минут, и тишина начинала просачиваться в комнату, как туман.

— Вот, — ухмыльнулся Энглси. — Так и наш юпитерианец Джо имеет физически взрослый мозг. Единственной причиной, почему я могу управлять им, является то, что у него не было возможности развить свое собственное «я». Ведь я и есть Джо. С того самого момента, как его сознание было «рождено», я всегда был при нем. Поток пси—лучей доставляет мне всю его чувственную информацию и посылает назад мои двигательные нервные импульсы. Но все равно у него изумительный мозг, нервные клетки которого точно так же регистрируют весь опыт, как ваши или мои. Его синапсы приобрели строение, которое и есть мой индивидуальный склад.

Перед любым, кому бы я его передал, встала бы задача вытеснить меня из моего собственного мозга. А этого сделать нельзя. Конечно, Джо располагает только зачатками моей памяти — например, управляя им, я не повторяю тригонометрических теорем, — но потенциально он вполне определенная личность.

Посудите сами, — продолжал он, — каждый раз, когда Джо просыпается, — обычно бывает разрыв в пару минут, пока я не уловлю это изменение благодаря моей собственной психической восприимчивости и не настрою шлем передатчика, — мне приходится изрядно побороться. Я чувствую настоящее… сопротивление… пока мне не удается привести поток его сознания в полное соответствие с моим. Даже сон оказывается для Джо достаточно индивидуальным опытом, чтобы…

Энглси остановился на полуслове.

— Понимаю, — задумчиво пробормотал Корнелиус. — Картина достаточно ясная. Право же, удивительно, что вам удается такой полный контакт с существом, обладающим настолько чуждым метаболизмом.

— Не знаю, надолго ли, — отозвался пси—оператор с сарказмом. — Если только вы не устраните причины, из—за которой сгорают эти проклятые лампы. Мой запас тоже имеет предел.

— У меня есть рабочая гипотеза, — сказал Корнелиус. — Но о передачах с помощью пси—лучей так мало известно. Бесконечна ли их скорость или просто очень велика? Действительно ли мощность луча не зависит от расстояния? Как может повлиять на передачу… ну, скажем, необычность условий на Юпитере? Господи, планета, где вода — тяжелый минерал, а водород — металл! Что мы о ней знаем?

— Вот нам и предстоит разобраться, — отрезал Энглси. — Весь проект и задуман для этого. Ради знания. Черт!

Он чуть не плюнул на пол.

— Я вижу, даже то немногое, что нам удалось узнать, не доходит до людей. Там, где живет Джо, водород все—таки газ. Ему бы пришлось прорыть несколько миль вглубь, чтобы дойти до слоя твердого водорода. И от меня еще ждут, чтобы я провел научное исследование условий Юпитера!

Корнелиус не мешал Энглси бушевать, обдумывая возможные причины возмущения в К—трубке.

— Там, на Земле, они ничего не понимают. Иногда мне кажется, что они нарочно не хотят понимать. Ведь у Джо нет ничего, кроме голых рук. Он… я… мы начали без всяких знаний, кроме разве предположения, что он сможет питаться местной фауной. Ему приходится тратить почти все время на поиски пищи. Это чудо, что он сумел сделать так много за эти несколько недель — построил укрытие, познакомился с округой, занялся простейшей металлургией… или «водолургией», называйте как хотите. Чего еще они от меня хотят, в самом—то деле?

— Да… — начал было Корнелиус. — Я…

Энглси поднял свое бледное худое лицо. Что—то промелькнуло в его глазах.

«Что?..» — хотел было спросить Корнелиус.

— Заткнитесь!

Энглси развернул кресло, нащупал шлем и натянул его на голову.

— Джо просыпается! Уходите!

— Но если вы даете мне работать, только когда он спит, как же я смогу…

Энглси зарычал и швырнул в него гаечным ключом. Даже для условий невесомости бросок был слабым. Корнелиус попятился к двери. Энглси настраивал передатчик. Вдруг он вздрогнул.

— Корнелиус!

— В чем дело?

Псионик бросился к нему, но перестарался и с трудом затормозил свое тело, навалившись на щит.

— Снова эта проклятая лампа…

Энглси сорвал шлем. Наверное, это страшная боль, когда в твоем мозгу бесконтрольно возникает, нарастая лавиной, беззвучный душевный стон. Но он только сказал:

— Смените ее. Быстро. А потом уходите, оставьте меня. Джо не сам проснулся. В убежище кто—то прокрался… У меня беда там, на Юпитере!

* * *

Это был тяжелый день, и Джо спал крепко. Он так и не проснулся, пока чужие лапы не сомкнулись на его шее.

Какое—то мгновение единственное, что он ощущал, была душная волна безумного страха. Ему казалось, что он снова на Земной Станции. Вот он плавает в невесомости на конце длинного фала, а перед его глазами тысячи ледяных звезд несутся в бешеном хороводе вокруг планеты. Вот огромная балка вырвалась из своего гнезда и летит на него, медленно, но со всей своей многотонной инерцией, крутясь и поблескивая в земном свете, а единственный звук — это его собственный крик в шлеме. Вот он тщетно пытается оторваться от фала, балка мягко толкает его и, не останавливаясь, летит дальше, увлекая его за собой. Вот его ударяет о стену станции, вдавливает в нее. Изуродованный скафандр вспенивается, пытаясь залатать свои пробоины. Он наполняется кровью, смешанной с пеной, его кровью…

Джо закричал. Судорожным движением он оторвал от своего горла и швырнул извивающееся черное тело через всю комнату. Оно гулко ударилось о стену. Лампа упала на пол и погасла.

Джо стоял в темноте, тяжело дыша, смутно сознавая, что, пока он спал, пронзительное завывание ветра за стеной утихло и превратилось в низкое ворчание. Существо, которое он сбросил с себя, приглушенно стонало от боли и ползало вдоль стены. В полной темноте Джо попытался нащупать свою дубинку.

Снова раздалось царапанье когтей! Туннель! Они лезут через туннель! Ничего не видя, Джо двинулся им навстречу. Его сердце лихорадочно стучало. В нос бил чужой смрадный запах. Схватив нового врага, Джо почувствовал, что тот раза в два меньше его. Зато у него были шесть ног со страшными когтями и пара трехпалых рук, которые потянулись к его глазам. Джо выругался, поднял корчащееся тело и грохнул его об пол. Раздался стон и хруст костей.

— Ну давайте!

Джо изогнул спину и зашипел на своих врагов.

Они лезли через туннель в комнату. Пока Джо боролся с одним, который, извиваясь, впился всеми когтями в его затылок, целая дюжина этих тварей наполнила тесное помещение. Они цеплялись за ноги, стараясь вскарабкаться к нему на спину. Джо бил их лапами, хвостом. Он упал, и сразу же целая куча навалилась на него. Потом он снова встал, подняв на себе всю эту чудовищную груду.

Стена убежища не выдержала напора, вздрогнула, балка подалась, и крыша обвалилась.

Энглси оказался в яме, среди разбитых ледяных плит, под тусклым светом заходящего Ганимеда.

Теперь Джо мог разглядеть своих врагов. Они были черного цвета. Их головы были достаточно велики, чтобы вместить мозг, конечно, меньше человеческого, но, пожалуй, побольше обезьяньего. Их тут была целая стая. Они выбирались из—под обломков и снова с угрожающим видом бросались на него.

Но почему?

Обезьянья реакция, подумал Энглси. Видит чужого — боится чужого — ненавидит чужого — старается убить чужого.

Его грудь вздымалась, с шумом качая воздух сквозь больное горло. Джо схватил балку, переломил ее пополам и начал вращать твердой, как железо, палицей. Ближайшему от него врагу он снес череп, второму — перебил хребет. Третьего он ударил так, что тот с переломанными ребрами отлетел к четвертому, и они оба рухнули. Джо захохотал. Это становилось забавным.

— Прочь с дороги! Тигр идет! — заорал он и бросился по ледяной равнине, преследуя стаю.

Подвывая, враги кинулись врассыпную. Он гнал их до тех пор, пока последний не скрылся в лесу.

Тяжело дыша, Джо оглядел трупы. Его тело кровоточило и болело, а его убежище было разрушено. Но он им показал! Неожиданно ему страшно захотелось ударить себя в грудь и завыть. На мгновение он заколебался. А почему бы и нет? Энглси задрал голову к сумрачному диску Ганимеда и торжествующе залаял в честь своей победы.

Потом Джо принялся за работу. Прежде всего он разложил костер на груде ржавчины, бывшей когда—то остатками корабля. Где—то вдали, в темноте завывала стая. Они еще не оставили его в покое, они еще вернутся.

Джо оторвал кусок от одной из тушек и попробовал на вкус. Отлично! А если еще хорошенько приготовить… Они сделали непоправимую ошибку, обратив на себя его внимание! Он кончил свой завтрак, когда Ганимед уже опускался за ледяные горы на западе. Скоро настанет утро. Воздух был почти неподвижен. Стая плоских, как блины, птиц пронеслась над головой, отливая медью в первых лучах рассвета. Энглси окрестил их летающими сковородками.

Джо копался в обломках хижины, пока не отыскал своей плавильной установки. Она была цела. Теперь первым делом надо расплавить немного воды и залить ее в формы, которые он с таким трудом изготовил. Получится топор, нож, пила и молоток — все что надо! В условиях Юпитера метан можно было пить, как воду, а вода была прочным твердым минералом. Из нее выйдут прекрасные инструменты. А позже он испробует различные сплавы воды с другими веществами.

Но это потом. К черту убежище! Можно снова поспать немного под открытым небом. Главное — сделать лук, расставить ловушки, приготовиться к расправе над черными бестиями, когда они снова нагрянут. Неподалеку есть расщелина, уходящая глубоко в почву, к самой зоне вечного холода, где водород — металл. Это настоящий природный холодильник. Здесь можно запасти мяса на несколько недель. Это обеспечит ему досуг — и еще какой! Джо радостно засмеялся и прилег полюбоваться восходом.

В который уже раз он поразился, до чего хорош этот мир. Какое это наслаждение смотреть, как небольшой ослепительный шар солнца выплывает из лиловых, с розовыми и золотистыми прожилками волн тумана на востоке! Как свет постепенно усиливается, пока весь гигантский купол неба не превратится в сплошное ликующее сияние! До чего прекрасна привольная щедрая равнина, пронизанная теплым и таким живым светом! А низкорослые леса, раскинувшиеся на миллионы квадратных миль, а слепящие озера, а похожие на перья диковинных птиц гейзеры, а сверкающие, как голубая сталь, ледяные горы на западе?!

Энглси втянул свежий утренний ветер глубоко в легкие и засмеялся радостно, как счастливый ребенок.

* * *

— Сам я не биолог, — осторожно сказал Викен, — но, может быть, именно поэтому я сумею лучше обрисовать вам положение. Потом Лопец или Матсумото могут ответить на ваши вопросы во всех деталях.

— Отлично, — кивнул Корнелиус. — Попрошу вас исходить из того, что я абсолютно ничего не знаю об этом проекте. Строго говоря, это так и есть.

— Ну что ж! Как хотите, — засмеялся Викен.

Они стояли у входа в ксенобиологическое отделение. Вокруг не было ни души, так как часы показывали 17:30 по Гринвичу, а отделение работало в одну смену. Пока деятельность Энглси еще не начала приносить достаточно данных, вводить новые смены не имело смысла.

Физик наклонился и взял со стола пресс—папье.

— В шутку один из ребят вылепил, — сказал он. — Но здорово похоже на Джо. Только на самом деле в нем с ног до головы около пяти футов.

Корнелиус повертел в руках пластмассовую фигурку. Она изображала что—то вроде человека—кошки с толстым цепким хвостом. Этакий юпитерианский сфинкс. Торс мощный, страшно мускулистый, с длинными руками. Безволосая круглая голова с широким носом, большими, глубоко посаженными глазами и тяжелой челюстью. Лицо, впрочем, вполне человеческое. Общая окраска — синевато—серая.

— Насколько я понимаю, самец, — заметил он.

— Конечно. Может быть, вы не до конца понимаете? Джо настоящий юпитерианец, хотя и создан не природой, а человеком. Пока что это последняя модель, разработанная до мелочей. Результат пятидесятилетнего труда.

Викен искоса посмотрел на Корнелиуса.

— Так вам ясно, насколько важна ваша работа?

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал псионик. — Но если… ну, вдруг какие—нибудь неполадки с этой трубкой или еще что—нибудь лишит вас Джо до того, как я разрешу проблему этих электронных вибраций? У вас ведь есть другие Ю—сфинксы про запас?

— Конечно, есть, — печально ответил Викен. — Но затраты! Мы ведь не на свободном бюджете. Денег на нас идет масса. Каждый наш чих — на таком—то расстоянии от Земли! — влетает в копеечку. Но именно поэтому наши аварийные резервы невелики.

Викен сунул руки в карманы и тяжело ступил сквозь внутреннюю дверь в коридор, который вел к лабораториям. Он шел, потупив голову, продолжая говорить тихим торопливым голосом:

— Вы, видимо, не понимаете, что за кошмар этот Юпитер. Дело не в поверхностном притяжении — оно только в три раза превосходит земное. Возьмите хотя бы гравитационный потенциал. Он уже в десять раз больше, чем на Земле. А температура? А давление? Но самое главное — совершенно дикие атмосферные условия, бури и темнота. Звездолеты, посылаемые на Юпитер, имеют дистанционное управление. Чтобы внутреннее и внешнее давление постоянно уравнивались, корпус сконструирован свободно проницаемым, на манер сита. Это необходимо. Но в остальном это прочнейшая и самая мощная модель из когда—либо созданных. Она оснащена всеми приборами, всеми сервомеханизмами, всеми аварийными приспособлениями, какие только придумал человеческий мозг, чтобы обеспечить безопасность всей этой бездны точнейшего оборудования стоимостью в миллионы долларов. А что получается? — продолжал Викен. — Половина кораблей вообще не достигает поверхности. Бури подхватывают их и швыряют прочь, или же они врезаются в плавающие глыбы седьмого ледяного пояса, или что—то подобное стае чудовищных птиц налетает и сжигает их! А для тех кораблей, которые все—таки сели, возврата нет. Мы и не пытаемся снова поднять их в воздух. Даже если посадка обходится без поломок, они все равно обречены на гибель из—за мгновенной коррозии. При юпитерианском давлении водород выкидывает с металлами забавные штуки. Забросить туда Джо — одного Ю—сфинкса — стоит в итоге около пяти миллионов долларов. Каждый следующий, если повезет, обойдется еще в несколько миллионов.

Викен отворил дверь и первым шагнул в нее. За дверью оказался большой зал с низким потолком. В холодном свете мягко жужжали вентиляторы. Все это напоминало атомную лабораторию. Корнелиус не сразу понял, в чем же конкретно состоит сходство, пока не рассмотрел сложной аппаратуры дистанционного управления и наблюдения, не пощупал мощные стены.

— Такие стены приходится строить для защиты от давления, — сказал Викен, указывая на ряды переборок. — И от холода. И еще от водорода, хотя он не так страшен. За ними находятся камеры, где в точности воспроизведены условия атмосферы Юпитера. Здесь—то весь проект и начался.

— Я кое—что слышал об этом, — кивнул Корнелиус. — Вы не участвовали в ловле атмосферных спор?

— Я лично — нет, — ухмыльнулся Викен. — Это команда Тотти, лет пятьдесят назад. Доказали, что на Юпитере есть жизнь. Причем жизнь эта использует вместо воды жидкий метан, а как исходный материал для азотного синтеза — твердый аммиак. При помощи солнечной энергии растения вырабатывают неокисленные углеродные соединения, в результате чего выделяется свободный водород. Животные поедают растения и переводят эти соединения снова в окисленную форму. Там есть даже процесс, соответствующий земному горению. В реакциях участвуют сложные ферменты… Но все это не по моей части.

— Значит, биохимия Юпитера неплохо исследована?

— О да! Уже во времена Тотти умели синтезировать земные бактерии, знали большинство генетических кодов. Единственной причиной, почему так долго не удавалось научно познать процесс жизни на Юпитере, были технические трудности, давление и тому подобное.

— Когда же, наконец, удалось взглянуть на поверхность Юпитера?

— Лет тридцать назад. Это сделал Трэй. Он сумел посадить на Юпитер корабль с телевизионной установкой, которая продержалась достаточно долго, чтобы передать ему целую серию снимков. С тех пор техника далеко шагнула вперед. Нам известно, например, что Юпитер буквально кишит загадочными формами жизни, и она там, может быть, даже обильней, чем на Земле. Взяв за образцы атмосферные микроорганизмы, наша команда провела пробный синтез метазона и… — Викен вздохнул. — Черт, если бы только там была собственная разумная жизнь! Подумайте, Корнелиус, сколько бы они могли порассказать, сколько данных… Эх! Вспомните только, как далеко мы шагнули после Лавуазье в вопросах земной химии низких давлений. А ведь там по меньшей мере такие же богатые возможности изучить химию и физику высоких давлений!

— А вы уверены, что там нет юпитерианцев? — после небольшой паузы хитровато спросил Корнелиус.

— Там их могут быть миллиарды! — Викен пожал плечами. — Города, империи, все что хотите. Площадь Юпитера в сотни раз больше земной, а мы видели только с дюжину небольших районов. Но мы знаем, что там нет существ, которые бы использовали радио. Вряд ли они додумаются до него сами. Представляете, какую толщину должны иметь на Юпитере радиолампы, какие нужны насосы?. Так что мы в конце концов решили создать своего юпитерианца.

Викен провел Корнелиуса через лабораторию в следующую комнату. Она была не так загромождена, выглядела более законченной. Творческий беспорядок экспериментатора уступил место уверенной точности инженера.

Викен подошел к одному из щитов, тянувшихся вдоль стен, и посмотрел на приборы.

— За ним лежит другой Ю—сфинкс, — сказал он, — на этот раз самка. Она находится под давлением в двести атмосфер при температуре сто девяносто четыре градуса ниже нуля. Здесь применена установка — я бы назвал ее «маточная установка», — позволяющая хранить модели существ живыми. В этом… ну, эмбриональном состоянии наша самка развилась до степени взрослой особи. Мы создали нашего юпитерианца по подобию земных млекопитающих. Она никогда не имела сознания и не будет иметь, пока не окажется, так сказать, «рождена». У нас здесь запасено двадцать самцов и шестьдесят самок. Можно рассчитывать, что половина из них достигнет поверхности. Если понадобится, сделаем и больше.

Не так сами Ю—сфинксы дороги, — продолжал он, — как их доставка. Поэтому Джо будет оставаться один, пока мы не убедимся, что его вид жизнеспособен.

— Насколько я понял, вы сначала экспериментировали с низшими формами жизни? — сказал Корнелиус.

— Конечно. Несмотря на применение мощных катализаторов, понадобилось двадцать лет, чтобы совершить путь от искусственных космических спор до Джо. Мы отрабатывали пси—лучевую технику управления на всех формах жизни. Межвидовое управление вполне удается, если нервная система искусственной модели животного специально приспособлена для этого и не имела случая создать собственной системы реакций, отличной от импульсов пси—оператора.

— И Джо — первый вид, с которым начались затруднения?

— Да.

— Придется зачеркнуть одну гипотезу.

Корнелиус присел на рабочий стол, болтая толстыми ногами и поглаживая ладонью свои жидкие, песочного цвета волосы.

— Я думал раньше, что это может быть связано с физическими условиями на Юпитере. Теперь же мне кажется, что причины надо искать в самом Джо.

— Сначала мы тоже подозревали что—то вроде этого, — сказал Викен. Он зажег сигарету, затянулся, так что его худые щеки глубоко запали, и мрачно посмотрел на Корнелиуса. — Однако трудно понять, как это могло получиться. Биоинженеры говорили мне, что Pseudocentaurus Sapiens сконструирован более тщательно, чем любой продукт естественной эволюции.

— Даже его мозг?

— Да. Он точно скопирован с человеческого, чтобы сделать возможным пси—лучевое управление. Однако введены и некоторые усовершенствования, например большая нервная устойчивость.

— Ну, тут есть еще и психологическая сторона, — сказал Корнелиус. — Несмотря на все наши усилители и прочие хитрые штуки, пси—лучевое управление до сих пор относится в первую очередь к области психологии. А может, дело и не в этом… Возьмите хотя бы травматические шоки. Наверное, взрослый юпитерианский зародыш пережил тяжелую посадку?

— Корабль — да, — сказал Викен, — но не сам Ю—сфинкс. Он спокойно плавал в жидкости вроде той, в которой все мы находились до момента рождения.

— И все—таки, — настаивал Корнелиус. — Ведь двести атмосфер, под которыми он хранился здесь, не могут абсолютно точно соответствовать давлению на Юпитере. Могла эта перемена подействовать пагубно?

Викен посмотрел на него с уважением.

— Вряд ли, — ответил он. — Я же вам говорил, что Ю—звездолеты сознательно сконструированы негерметичными. Внешнее давление передается на маточный механизм постепенно, через цепь фильтров. Вспомните, что посадка занимает несколько часов.

— Ну, а потом? — продолжал допытываться Корнелиус. — Корабль садится, маточный механизм открывается, «пуповина» отсоединяется, и Джо, так сказать, «рождается». Но ведь мозг у Джо взрослый! Он же не защищен, как полуразвитый детский мозг, от шока внезапно пробуждающегося сознания!

— Мы и об этом позаботились, — сказал Викен. — Энглси находился на пси—луче, заранее настроенном на Джо, с того момента, как корабль покинул спутник. Так что никакого неожиданного возникновения сознания не было. Джо с самого начала был только психологической копией Энглси. Он не мог пережить большего душевного потрясения, чем Эд. Ведь там, на Юпитере, по сути дела, Эд, а не Джо!

— Будь по—вашему, — упирался Корнелиус. — И все—таки не нацию же управляемых моделей вы хотите создать! Ведь нет?

— Боже избави, — сказал Викен. — Об этом и речи быть не может. Как только мы убедимся, что Джо хорошо освоился, мы затребуем с Земли еще парочку пси—операторов и отправим Джо подмогу в виде новых Ю—сфинксов. Следующее поколение возникнет, так сказать, естественным путем, ведь конечная наша цель — это маленькая юпитерианская цивилизация. Там будут охотники, горняки, ремесленники, земледельцы, домашние хозяйки, промышленные рабочие. Они будут содержать несколько привилегированных лиц вроде местного духовенства. Именно эта элита и будет находиться под нашим управлением, как Джо. Они будут заняты только изготовлением инструментов, воспитанием населения, научными экспериментами. Они—то и сообщат нам все, что мы захотим узнать.

Корнелиус кивнул. Насколько он понял, именно в этом и состояла суть проекта «Юпитер». Теперь он мог оценить важность своего собственного назначения. Но у него так и не было ключа к разгадке этих постоянных вибраций в К—трубке.

Пока он был бессилен.

* * *

Руки Энглси все еще кровоточили.

Господи, — со стоном подумал он в сотый раз, — неужели это так на меня действует? Пока Джо там сражался, неужели я действительно мог, оставаясь здесь, в кровь разбить кулаки о металлический пульт?!

Его взгляд скользнул по комнате к столу, за которым работал Корнелиус. Он не любил этого толстого, сосущего сигары слюнтяя с его бесконечными разговорами. Он уже не заставлял себя быть вежливым с этим «земляным червем».

Псионик положил отвертку и потянулся, разминая усталые руки.

— Ух!.. Хочу немного передохнуть.

Наполовину собранный передатчик — легкое ажурное сооружение — выглядел не на месте рядом с его толстым пухлым телом. Да и сидел он на своей лавке как—то по—жабьи, неуклюже поджав ноги. Энглси тяжело переживал сам факт, что ему приходилось ежедневно с кем—то делить эту комнату, хотя бы на несколько часов. Последнее время он требовал, чтобы ему приносили еду прямо сюда. Он уже давно не выходил за порог пункта управления. Да и зачем, собственно?

— Что вы с ним возитесь столько времени? — проворчал Энглси.

Корнелиус покраснел.

— Если бы у вас был готовый запасной агрегат вместо этих частей… — начал он. Пожав плечами, он вынул окурок сигары и тщательно прикурил: запас надо было растянуть надолго.

Энглси размышлял, не назло ли ему Корнелиус выпускает изо рта эти вонючие клубы дыма. Вы мне не нравитесь, господин землянин, и это, безусловно, взаимно.

— Пока не прибудут другие пси—операторы, в новом передатчике нет особой надобности, — сказал Энглси угрюмо. — А мой, судя по контрольным приборам, в полном порядке.

— И тем не менее, — сказал Корнелиус, — через определенные промежутки времени в нем возникает дикое возмущение, которое сжигает К—трубку. Вопрос в том, почему? Как только новый передатчик будет готов, вы его испробуете. Хотя, откровенно говоря, я вообще не думаю, что тут дело в электронике… или даже в каких—то неожиданных причинах физического порядка.

— В чем же тогда? — по мере того как разговор приобретал чисто технический характер, Энглси чувствовал себя все свободнее.

— Ну посудите сами. Что такое К—трубка? Это сердце передатчика. Она усиливает природные психические импульсы, преобразует их в модуляцию волны—носителя и выстреливает пучок пси—лучей туда, к Джо. Она также улавливает ответные импульсы Джо и усиливает их для вас. Все остальное только служебное дополнение.

— Обойдусь без ваших лекций, — проворчал Энглси.

— Я повторяю очевидные вещи только потому, — сказал Корнелиус, — что порой самый простой ответ труднее всего найти. Может, это не К—трубка шалит. Может, все дело в вас.

— Что?! — побелевшее лицо калеки уставилось на него.

— Я не имею в виду ничего обидного, — торопливо проговорил Корнелиус. — Но вы же знаете, что за подлая бестия наше подсознание. Предположите в качестве рабочей гипотезы, что в глубине души вы не хотите быть на Юпитере. Насколько я представляю, обстановка там жуткая. Что, если сюда примешивается какой—нибудь затаенный страх? Может быть, например, ваше подсознание не в состоянии понять, что смерть Джо не означала бы вашей собственной смерти?

— Вы можете объяснить подробнее?

— Только в общих чертах, — ответил Корнелиус. — Ваше сознание посылает двигательный импульс по пси—лучу к Джо. Одновременно ваше подсознание, в котором гнездится страх, подает свои собственные тревожные импульсы — сосудистые, сердечные, всякие. Они действуют на Джо, а его напряженность передается назад по лучу. В свою очередь, вы воспринимаете симптомы страха Джо, и тревога в вашем подсознании растет, снова усиливая эти симптомы. Понятно? Точь—в—точь как обыкновенная неврастения, с одним только исключением: из—за участия мощного усилителя — К—трубки обратная связь может бесконтрольно нагнетать вибрацию за считанные секунды. Скажите еще спасибо, что сгорает лампа, а то бы это могло случиться с вашим мозгом!

Мгновение Энглси оставался спокойным. Потом он засмеялся. Это был грубый, варварский смех, больно ударивший Корнелиуса по барабанным перепонкам.

— Хорошенькая мысль, — сказал пси—оператор. — Боюсь только, что не все концы сходятся. Дело в том, что мне там нравится. Мне нравится быть Джо.

Он помедлил, а потом продолжал безразличным тоном:

— Не судите об обстановке по моим записям. Это просто идиотские цифры вроде скорости ветра, перепадов температур, свойств минералов. Все это чепуха. Разве можно по ним понять, как выглядит Юпитер в инфракрасном зрении Джо?

— Я думаю, совсем не так, как мы себе представляем, — отважился ответить Корнелиус после минуты неловкого молчания.

— И да и нет. Это трудно выразить словами. Некоторые вещи я просто не в состоянии передать, так как человеческий язык не имеет соответствующих обозначений. Но… Нет, не могу. Сам Шекспир не сумел бы. Запомните только, что холод, мрак, бури Юпитера, столь пагубные для нас, — это именно то, что нужно Джо.

Энглси перешел почти на шепот, словно говорил сам с собой:

— Представьте себе, что над вами сияющее фиолетовое небо, полное огромных блистающих облаков, тени которых несутся по планете вместе с благодатными потоками дождя. Или горы словно из отполированного металла, верхушки которых взрываются по ночам алым фейерверком в адском хохоте грома, раскатывающегося по всей долине. Представьте, что вы сидите на берегу прозрачного чистого ручья, окруженного низкорослыми деревьями, а их кроны буквально усыпаны благоухающими цветами, словно выкованными из темной меди. Или водопад — хотите, называйте его «метанопадом», — низвергающийся с огромной скалы. Свежий ветер ворошит его пенистую гриву, в которой запуталась радуга. — А темные, полные незнакомой жизни юпитерианские леса… Когда продираешься через их чащу, вокруг тебя то тут, то там пульсируют во мраке красноватые блуждающие огни — жизненная радиация мелких проворных животных, населяющих лес. А…

Голос Энглси превратился в невнятное бормотание и, наконец, совсем умолк. Он уткнул голову в сжатые кулаки. Когда он, наконец, поднял ее, из—под плотно сжатых век текли слезы.

— Представьте себе, что вы здоровый и сильный!

Вдруг Энглси вздрогнул, нахлобучил шлем на голову и начал судорожно крутить рукоятки передатчика. Далеко в юпитерианской ночи Джо еще спал. Но он вот—вот проснется и, задрав голову к четырем огромным лунам, весело зарычит так, чтобы весь лес замер в почтительном страхе…

Корнелиус неслышно выскользнул за дверь.

* * *

В отливающем медью свете юпитерианского заката под темными грядами облаков, в которых созревала новая буря, Джо бодро шагал по склону холма с чувством человека, хорошо прожившего трудовой день. За его спиной болтались две большие плетеные корзинки. Одна из них была нагружена черными колючими плодами местной разновидности терновника, другая — полна мотками толстых, как канаты, лиан, которые должны были заменить ему веревку. Лучи заходящего солнца тускло блестели на лезвии топора, который он нес на плече.

Работа не была трудной, но где—то в глубине его сознания залегла усталость, и Джо не хотелось думать о том, что надо еще приготовить пищу, прибраться и выполнить ряд других нудных хозяйственных дел. Почему они не торопятся прислать ему помощников?

С обидой, смешанной с надеждой, Джо посмотрел в грозовое небо. Станции Ю—5 не было видно. Отсюда, со дна воздушного океана, можно было увидеть только Солнце да четыре гигантских спутника Галилея. Он даже точно не знал, где сейчас находится Ю—5.

Минутку… здесь сейчас закат, а если я выйду на площадку обозрения, то увижу Юпитер в последней четверти или… Черт, мы ведь затрачиваем всего половину земного дня, чтобы совершить оборот вокруг планеты…

Джо затряс головой. Хотя прошло столько времени, ему все еще иногда бывает чертовски трудно сосредоточиться.

Это я главный! Я, летящий высоко в небесах между холодными звездами на Ю—5. Помни об этом! Открой глаза, если можешь, и ты увидишь призрачный пост управления, словно наложенный на реальный склон холма перед тобой.

Джо попробовал — и не сумел. Вместо поста управления он увидел серые валуны, разбросанные ветром по мшистому склону. Они не были похожи на земные глыбы, так же как почва под его ногами не имела ничего общего с сочным земным черноземом.

Какое—то мгновение Энглси размышлял над происхождением кремней, алюминатов и других горных пород Юпитера. Теоретически на этой высоте не должны были встречаться минералы. Им следовало бы быть замурованными в недрах планеты, на недоступной глубине, где давление способно вызвать деформации электронных оболочек атомов. Над твердым ядром должен был располагаться слой аморфного льда толщиной в несколько сот миль, а над ним — оболочка из металлического водорода. Но ничего подобного не было.

Может быть. Юпитер и на самом деле возник в соответствии с этой теорией, но затем ненасытная глотка его притяжения засосала достаточно космической пыли, метеоритов, газов и паров, чтобы создать корку в несколько миль толщиной. А скорее всего, сама теория была неверна. Что они знали, что они могли знать, эти мягкие бледные земляные черви?

Энглси сунул свои — Джо — пальцы в рот и свистнул. В кустах раздался лай, и три «полуночных гостя» (этот визит их собратьев когда—то чуть не кончился гибелью Джо) сломя голову бросились к нему. Он улыбнулся и погладил их по головам. Приручение «щенков» этих черных тварей, которых он подобрал на охоте, шло значительно быстрее, чем он ожидал. Они станут его сторожами, пастухами, слугами.

На вершине холма Джо решил построить себе дом. Он отмерил акр площади и воздвиг вокруг него частокол. На отгороженной площадке уже стоял шалаш, где он спал сам и хранил свои запасы. Тут же журчал метановый ключ. В центре угадывался фундамент будущего дома, большого и удобного.

Но работы слишком много для одного. Несмотря на помощь полуразумных черных тварей и холодильника, где держат мясо, большая часть времени по—прежнему будет уходить на охоту. К тому же запасы дичи в округе не безграничны. Примерно через год — юпитерианский, в котором двадцать земных, подумал Энглси — ему придется заняться земледелием. А ведь еще надо закончить дом, установить на реке водяное — черт, метановое — колесо, чтобы приводить в движение десяток машин, которые он задумал. И со сплавами льда он хотел поэкспериментировать…

Ладно, оставим вопрос о помощниках. Но почему он вообще должен жить здесь один, без жены, без друзей, единственным разумным существом на всю планету? Это просто несправедливо!

Но я не один. Со мной на спутнике пятьдесят человек. Я могу поговорить с любым из них, если захочу. С тем же Корнелиусом. Плохо то, что последнее время мне этого редко хочется. Мне куда больше нравится быть Джо.

И все же… Я калека, переживаю усталость, гнев, боль, отчаяние этой великолепной биологической машины. Этого никто не желает понимать. Когда аммиачная буря ранит Джо, ведь это у меня идет кровь.

Джо со стоном опустился на землю. Блеснув клыками, черные твари бросились к нему, пытаясь лизнуть в лицо. В животе урчало от голода. Он слишком устал, чтобы встать и приготовить себе поесть. Вот когда он натаскает собак… Но насколько приятнее было бы обучать другого Ю—сфинкса.

В сгущавшейся тьме своего усталого сознания Джо до боли ясно увидел, как это будет. Там, внизу, в долине, — огонь и гром посадки. Стальное яйцо раскроется, металлические руки, уже рассыпающиеся в пыль, — ничтожное творение бледных червей — вынут тело и бережно положат на землю. Она начнет двигаться, впервые наполнит свои легкие воздухом, посмотрит вокруг мутными, бессмысленными глазами. Джо подойдет к ней, возьмет на руки и отнесет в дом. Он будет кормить ее и заботиться о ней, научит ходить… Это не займет много времени: взрослое тело быстро усваивает такие вещи. Через несколько недель она даже заговорит, в ней появится личность, душа.

Жалкий план людей — сплошное издевательство. Они заставят его ждать еще два земных года, а потом подсунут ему новую управляемую куклу вроде него самого, из глаз которой, по праву принадлежащих юпитерианцу, будет смотреть презренный человеческий разум. С этим нельзя мириться!

Если бы только он не так устал…

Джо вздрогнул и сел. Сон покидал его по мере того, как сознание возвращалось. О его усталости не стоило и говорить. Это Энглси сдал. Ведь он уже целый месяц спит урывками, к тому же в последнее время его отдых нарушен присутствием этого Корнелиуса. Устало земное человеческое тело. Оно—то и посылает мягкие обволакивающие волны сна по пси—лучу к Джо!

Энглси проснулся и выругался. Здесь, под колпаком шлема, четкая реальность Юпитера в его сознании поблекла, словно окуталась дымкой. Стальная тюрьма, служившая ему лабораторией, придвинулась и заслонила ее. Он терял контакт с Джо… Быстрыми, точными движениями Энглси снова настроился на биотоки другого мозга. Он внушал Джо сонливость, как иногда человек наводит сон на самого себя!

И, как у всякого раба бессонницы, у него ничего не вышло. Тело Джо слишком хотело есть. Оно встало и двинулось к тому месту, где была спрятана пища.

К—трубка мелко задрожала и взорвалась.

* * *

В ночь перед отправкой кораблей Корнелиус и Викен засиделись.

Строго говоря, это трудно было назвать ночью. За двенадцать часов миниатюрная луна полностью обогнула Юпитер, проделав путь от темноты до темноты. Весьма возможно, что теперь над ее утесами вовсю светило маленькое бледное солнце, в то время как в Гринвиче наступил «час ведьм».

Викен покачал головой.

— Не нравится мне это, — сказал он. — Слишком внезапное изменение планов. Слишком велика игра.

— Чем вы рискуете? Всего тремя самцами и дюжиной самок, — ответил Корнелиус.

— И пятнадцатью Ю—звездолетами. Всеми, что у нас есть. Если идея Энглси себя не оправдает, то пройдут месяцы, может быть, больше года, пока мы не построим новые корабли и не возобновим воздушное наблюдение.

— Но если она себя оправдает, — сказал Корнелиус, — то корабли понадобятся вам только для того, чтобы доставлять новых Ю—сфинксов. Вы будете слишком заняты обработкой данных, получаемых с самого Юпитера, чтобы заниматься пустяковыми исследованиями в атмосфере.

— Конечно. Просто мы не ждали этого так быстро. Мы хотели сначала завезти сюда еще пси—операторов для управления новыми Ю—сфинксами.

— Но они не нужны, — сказал Корнелиус. Он закурил сигару и глубоко затянулся, подыскивая слова, чтобы выразить свои мысли. — Во всяком случае, некоторое время. Джо достиг такой стадии, когда при соответствующей помощи он способен перескочить через несколько тысяч лет человеческой эволюции. Не за горами время, когда он сможет наладить что—нибудь вроде радиосвязи, которая сделает ваше пси—лучевое управление вовсе ненужным. Просто глупо заставлять высококвалифицированного пси—оператора делать черную работу, которую прекрасно могут выполнить другие Ю—сфинксы под командой Джо. Когда юпитерианская колония окончательно оформится, тогда, конечно, можно послать туда новых управляемых Ю—сфинксов.

— Но вот вопрос, — настаивал Викен, — сумеет ли Энглси один обучить всех? Ведь много дней они будут беспомощны, как дети. Пройдут недели, пока они действительно начнут соображать и действовать. Сможет ли Джо позаботиться о них до тех пор?

— Он запасся пищей и топливом на месяцы вперед, — ответил Корнелиус.

— Что же касается способностей Джо, то тут нам придется положиться на оценку Энглси.

— Но когда эти Ю—сфинксы оформятся как личности, — проговорил Викен озабоченно, — разве они обязательно будут слушаться Джо? Не забудьте, наши юпитерианцы делаются не под копирку. Принцип неопределенности обеспечивает каждому уникальную генетическую структуру. Если на всем Юпитере окажется только один человеческий разум среди всех этих враждебных…

— Вы сказали человеческий?!

Вопрос прозвучал еле слышно. Но Викен и сам разинул рот от удивления, поняв, что именно он сказал. Тогда Корнелиус быстро заговорил:

— О, я уверен, что Джо по—прежнему сможет господствовать над ними. Он представляет собой достаточно яркую индивидуальность.

Викен поглядел ошеломленно.

— Вы действительно так думаете?

Псионик кивнул.

— Да. За последние недели я узнал о нем больше, чем кто—либо другой. Моя профессия, естественно, заставляет меня больше внимания обращать на психологию человека, чем на его тело и лицо. Вы видите только угрюмого калеку. Я же вижу разум, который сумел противопоставить своей физической неполноценности такую адскую энергию, такую нечеловеческую способность концентрации, что она меня почти пугает. Дайте этому разуму здоровое тело — и для него не будет ничего невозможного.

— Может быть. Тут вы правы, — пробормотал Викен после минуты размышления. — Но это уже неважно. Решение принято. Завтра ракеты приземлятся на Юпитере. Я надеюсь, все будет хорошо.

Он снова помедлил. В его маленькой комнате жужжание вентиляторов казалось нестерпимо громким, а краски висящего на стене женского портрета — до боли яркими. Потом Викен снова заговорил:

— Последнее время вы довольно неразговорчивы, Ян. Когда вы рассчитываете закончить свой собственный передатчик и приступить к опытам?

Корнелиус огляделся. Дверь в пустой коридор была распахнута. Он потянулся и прикрыл ее, прежде чем ответить с легкой усмешкой:

— Вот уже несколько дней, как он готов. Только, пожалуйста, никому не говорите.

— Как же так?

Викен вздрогнул. В условиях почти полной невесомости это движение едва не выбросило его из кресла на стол, стоявший между ними.

— Последнее время я просто бессмысленно, для отвода глаз позвякивал инструментами, — сказал Корнелиус. — Я жду минуты, когда буду уверен, что все внимание Энглси направлено на Джо. Завтрашняя операция — как раз то, что мне нужно.

— Но зачем?

— Видите ли, я уверен, что неполадки в передатчике не физического, а психологического свойства. Мне кажется, по каким—то причинам, запрятанным в его подсознании, Энглси не хочет находиться на Юпитере. Конфликт такого рода вполне может вызывать вибрацию в цепи пси—усилителя.

— Гм, — Викен потер подбородок. — Может быть. За последнее время Эд меняется все больше и больше. Когда он только прибыл, он уже был достаточно вспыльчив, но хоть соглашался иной раз перекинуться в покер. Теперь же он настолько забился в свой панцирь, что его совсем не видно. Я как—то не думал об этом раньше… но теперь… Нет, ей—богу, это именно Юпитер так повлиял на него.

— Да… — протянул Корнелиус. Он не хотел вдаваться в подробности: например, он сознательно обошел тот абсолютно нетипичный эпизод, когда Энглси попытался описать ему, что значит быть юпитерианцем.

— Правда, — сказал Викен задумчиво, — на других пси—операторов это не очень—то действовало. Да и на Эда, пока он управлял искусственными организмами более низкого типа. Он изменился только с тех пор, как на Юпитер был высажен Джо.

— Да, да, — поспешно согласился Корнелиус, — знаю. Но хватит беспочвенной болтовни…

— Нет, подождите, — проговорил Викен тихим торопливым голосом, не глядя на Корнелиуса. — Впервые я начинаю что—то понимать… Никогда раньше не пытался этого анализировать, просто констатировал факт, что не все идет гладко. С Джо действительно связаны странные вещи. Вряд ли это может быть следствием его физического склада или обстановки, ведь при работе с низшими формами никаких затруднений не было. Может быть, дело в том, что Джо является первой в истории управляемой моделью с потенциально человеческим разумом?

— Мы строим догадки на пустом месте, — сказал Корнелиус. — Возможно, завтра я смогу вам все объяснить. Сейчас я ничего не знаю.

Викен выпрямился. Его взгляд буквально впился в Корнелиуса.

— Минуточку, — сказал он.

— Ну? — Корнелиус беспокойно заворочался, приподнявшись в кресле. — Побыстрее, пожалуйста. Мне уже давно пора спать.

— Вы знаете значительно больше, чем рассказали мне, — сказал Викен с горечью. — Ведь так?

— С чего вы это взяли?

— Вас нельзя назвать талантливым лгуном. И потом вы так настойчиво выступали за план Энглси, за эту посылку новых Ю—сфинксов. Настойчивее, чем пристало новичку.

— Я же вам сказал. Я хочу, чтобы его внимание было сосредоточено, когда я…

— Будто это вам так уж нужно? — выпалил Викен.

Корнелиус с минуту молчал. Потом он вздохнул и откинулся в кресле.

— Ну ладно, — сказал он устало. — Мне придется положиться на вашу скромность. Поймите, я совершенно не представляю, как вы, старожилы станции, воспримете это. Поэтому я не хотел болтать о своих умозаключениях, которые могут еще оказаться неверными. Если бы я имел подтвержденные факты, я бы рассказал о них. Но мне не хочется нападать на сложившееся убеждение, опираясь только на голую теорию.

Викен усмехнулся.

— Что вы, черт подери, имеете в виду?

Корнелиус яростно запыхтел своей сигарой. Огонек на ее конце то разгорался ярко, то почти потухал, словно таинственная алая звездочка.

— Ваш Ю—5 не просто исследовательская станция, — сказал он мягко. — Это образ жизни, ведь так? Никто бы сюда не поехал, даже на один рейс, если бы работа была ему безразлична. Те же, кто остается на второй срок, должны были найти в своем труде что—то такое, что Земля со всеми ее богатствами не в состоянии им предложить. Так?

— Так, — ответил Викен почти шепотом. — Я не думал, что вы настолько быстро поймете. Но что из этого?

— Я не хотел говорить вам, пока у меня не будет доказательств, но… может быть, все было зря. Возможно, вы впустую растратили свои силы и массу денег, и вам не остается ничего другого, как сложить пожитки и отправиться домой.

Ни один мускул на худом длинном лице Викена не дрогнул. Казалось, оно застыло. Нарочито спокойным голосом он спросил:

— Почему?

— Вспомните Джо, — сказал Корнелиус. — Его мозг имеет те же способности, что у любого взрослого человека. Он регистрирует всю чувственную информацию, поступающую к нему со дня «рождения», регистрирует у себя, в своих собственных клетках, параллельно с тем, как она накапливается в «копилке памяти» Энглси здесь, на Ю—5. Мысль, знаете ли, тоже является чувственной информацией. И мысли невозможно разделить на маленькие аккуратненькие вагончики. Они образуют сплошное поле. Каждый раз, когда Энглси подключен к Джо, все его мысли проходят через синапсы Джо точно так же, как через его собственные, и каждая мысль порождает свои ассоциации, и все ассоциативные воспоминания регистрируются. Например, когда Джо строит хижину, стволы могут сложиться так, что они напомнят Энглси какую—нибудь геометрическую фигуру, что, в свою очередь, может вызвать в его памяти теорему Пифагора, а…

— Я понял, — сказал Викен озабоченно. — Пройдет время, и мозг Джо усвоит все, что накопил Эд.

— Верно. Дальше, нервная система с закодированным в ней опытом — в данном случае нечеловеческая нервная система — разве это не отличное определение понятия индивидуальности?

— Пожалуй, да… Господи! — Викен вскочил. — Вы хотите сказать, что Джо… берет верх?

— В известном смысле. Исподволь, автоматически, сам не сознавая этого.

Корнелиус глубоко вздохнул и бросился напролом:

— Ю—сфинкс — это почти совершенная форма жизни. Ваши биологи учли при ее конструировании все уроки, извлеченные из ошибок природы, когда она создавала нас. Сначала Джо был просто биологической машиной, управляемой на расстоянии. Затем — о, очень медленно — более здоровое тело… У его мыслей — больше веса… Понимаете? Джо становится доминирующей стороной. Например, в случае с этой посылкой новых Ю—сфинксов. Энглси только думает, что у него есть логические основания желать этого. На самом деле его «основания» — это только продукт осмысливания инстинктивных желаний Джо.

Подсознательно Энглси должен смутно, рефлекторно подозревать ситуацию. Он должен чувствовать, что его человеческое «я» постепенно растворяется под напором парового катка инстинктов Джо и желаний Джо. Он пытается защитить свою собственную подлинность, но сминается превосходящей силой утверждающего себя подсознания Джо.

Жестокие слова, — закончил он извиняющимся тоном, — но я боюсь, что именно этим объясняются возмущения в К—трубке.

Медленно, словно старик, Викен кивнул.

— Да, понимаю, — проговорил он. — Враждебное окружение Юпитера… иная мозговая структура… Боже! Джо просто заглатывает Эда! Кукольник становится куклой.

Викен просто заболел от огорчения.

— Пока это только мои предположения, — сказал Корнелиус. Как—то сразу он тоже почувствовал неимоверную усталость. Ему было неприятно, что пришлось так поступить с Викеном, который ему нравился.

— Но вы понимаете дилемму? Если я прав, то любой пси—оператор превратится в юпитерианца — чудовище с двумя телами, из которых человеческое менее важно и служит простым дополнением. Это значит, что ни один пси—оператор не согласится управлять Ю—сфинксами. И тогда конец всему проекту.

Он встал.

— Мне жаль, Эрн. Вы заставили меня сказать, что я думаю, а теперь не сможете спать от тревоги. Право же, очень может статься, что я не прав и ваши тревоги окажутся напрасными.

— Чепуха, — пробормотал Викен. — К тому же, может быть, вы и ошибаетесь.

— Не знаю.

Корнелиус направился к двери.

— Попытаюсь завтра найти ответ. Спокойной ночи, Эрн!

* * *

Ослепительные вспышки ракет, одна за другой взмывавших из своих гнезд, давно растворились в пространстве. Теперь вся армада, включив вспомогательные реактивные двигатели, планировала на легких металлических крыльях сквозь кромешный ад юпитерианского неба.

Открывая дверь пункта управления, Корнелиус бросил взгляд на переговорный пункт. Он был выключен. Когда Энглси работал в шлеме, он не допускал, чтобы хоть один посторонний звук мешал ему сосредоточиться. Вещавший на весь мир голос еле доносился откуда—то из—за стены:

— Разбился один корабль… два корабля…

Услужливый техник смонтировал над передатчиком Корнелиуса панель с пятнадцатью красными и пятнадцатью синими лампочками, чтобы он мог быть в курсе событий. Конечно, он сделал это скорее ради Эда, но тот сразу же решительно заявил, что и не взглянет на них.

Четыре красные лампочки не горели. Это означало, что четыре синие уже не подадут известия о благополучной посадке. Смерч, разряд молнии, парящий ледяной метеор, стая похожих на гигантских скатов птиц с телами, твердыми и плотными, как сталь, — сотни причин могли погубить эти четыре корабля, разбросав их обломки по жутким юпитерианским лесам.

Вот черт, уже четыре! А как же летевшие в них живые существа, каждое из которых обладает великолепным мозгом, не уступающим вашему собственному?! Подумать только, быть приговоренными к долгим годам кромешной тьмы, обрести сознание на какую—то непостижимую долю секунды — и все для того, чтобы тут же разбиться в кровавые клочья о ледяные уступы! Бессмысленная жестокость всего этого холодным комком подступила к горлу Корнелиуса. Правда, без этих жертв не обойтись, если мы хотим, чтобы на Юпитере появилась разумная жизнь. И уж лучше сделать это сразу, пожертвовав немногими, — подумал он, — но зато знать наверняка, что следующее поколение разумных юпитерианцев будет обязано своим рождением любви, а не машинам!

Он прикрыл за собой дверь и, затаив дыхание, стал ждать. Энглси сидел, повернувшись лицом к противоположной стене так, что можно было различить только инвалидное кресло да еле выглядывающую из—за него верхушку шлема. Ни движения, ни хоть какого—нибудь признака жизни — ничего. Боже!

Будет страшно неудобно, более того — ужасно, если Энглси догадается об этом подслушивании. Впрочем, где ему заметить. Он оглох и ослеп от своей сосредоточенности.

Грузное тело псионика медленно двинулось к новому пси—передатчику. Корнелиусу совсем не нравилась роль соглядатая. Он бы ни за что не пошел на это, будь хоть малейшая надежда здесь, на месте, разобраться в том, что происходит. Но особой вины за собой он не чувствовал. Если его подозрения оправдаются, значит Энглси, сам того не ведая, оказался втянутым в нечеловеческую игру. Проследить за ним в этом случае — значит спасти.

Корнелиус осторожно включил приборы, и установка начала разогреваться. Осциллоскоп, встроенный в передатчик Энглси, сообщал ему точные данные об альфа—ритме мозга пси—оператора, служа своеобразными биологическими часами. Сначала надо было настроиться на их ход, а когда оба передатчика начнут работать точно в одной фазе, можно попробовать незаметно…

Разберись, в чем дело! Прочитай истерзанное подсознание Энглси и пойми, что там, на Юпитере, так притягивает и отпугивает его!

…пять кораблей разбились…

Ничего, уже скоро посадка. Может быть, в конечном счете только эти пять и погибнут, а остальные пробьются. Десять товарищей для… Джо?

Корнелиус тяжело вздохнул. Он посмотрел на калеку, слепого и глухого к внешнему миру, искалечившему его, и почувствовал жалость и злость. Во всем этом была какая—то несправедливость. Даже по отношению к самому Джо. Ведь он не был каким—то чудовищем, поедающим человеческие души. Он сам еще не понял, что он действительно Джо, а Энглси превратился в жалкий придаток. Он не просил, чтобы его создавали, и лишить его теперь второго человеческого «я» — значило бы погубить. Так или иначе, когда человеческий разум переходит рамки «приличий», за это приходится расплачиваться всем, и дорогой ценой.

Корнелиус беззвучно выругался. Надо работать. Он сел и пристроил на голову шлем. Волна—носитель тихо пульсировала, вызывая еле слышное дрожание нейтронов в глубине его мозга. Это было непередаваемое ощущение.

Он потянулся к приборам и начал настраиваться на альфа—ритм мозга Энглси: импульсы его собственного мозга имели более низкую частоту. Сначала сигналы должны пройти через гетеродин… Так… Но почему же нет приема? Ах да, надо еще подобрать точную форму волны. Ведь тембр — такая же неотъемлемая часть мысли, как и музыка. Медленно, страшно осторожно Корнелиус поправил настройку.

Что—то промелькнуло в его сознании — видение облаков в лилово—красном небе, ощущение свежего ветра, мчавшегося в безграничном просторе, — и снова исчезло. Дрожащими руками он снова тронул рукоятку настройки…

Пси—луч между Энглси и Джо ширился, включая в себя сознание Корнелиуса. Он почувствовал, что видит Юпитер глазами Джо. Вот он стоит на холме и смотрит в небо над ледяными горами, ища жадным взором первую ракету. Но одновременно он оставался Корнелиусом, следящим за приборами, ищущим каких—то сигналов, символов — ключа к запертым в душе Энглси страхам.

И тут он почувствовал, что его самого охватывает нечеловеческий ужас.

* * *

Пси—лучевое слежение — это не просто пассивное подслушивание. Как любой радиоприемник является одновременно слабым передатчиком, так и воспринимающая нервная система сама посылает сигналы, откликаясь на источник пси—излучения. Конечно, при обычных условиях это излучение почти незаметно, но если ваши импульсы, в каком бы направлении они ни посылались, проходят через цепь мощных гетеродиновых и усилительных устройств с отрицательной обратной связью…

На заре псионики пси—лучевая терапия было зачахла. При тогдашней технике мысль одного человека, пройдя через усилитель и поступая в мозг другого, складывалась с собственным нервным циклом последнего по простым векторным законам. В результате оба чувствовали возникавшие новые частоты как какое—то кошмарное трепыхание своих собственных мыслей. Пси—оператор, владевший приемами самоконтроля, еще мог их игнорировать, но пациент не мог, и вместо излечения человек получал травму.

Однако позже основные тембры человеческого мозга были измерены, и опыты в области пси—лучевой терапии возобновились. Современный пси—передатчик анализирует входящий сигнал и переводит его данные на язык «слушателя». Абсолютно чуждые импульсы передающего мозга, которые невозможно перекодировать в соответствии с нейронной структурой принимающего мозга, задерживаются фильтрами.

Компенсированная таким образом чужая мысль может быть воспринята так же просто, как своя собственная. Когда пациент включен в пси—лучевую сеть, опытный пси—оператор способен подстроиться к ней без его ведома. При этом он может либо исследовать мысли пациента, либо внушать ему свои собственные.

План Корнелиуса, понятный любому специалисту—псионику, основывался именно на этом. Он хотел получить сигналы от ничего не подозревающего Энглси—Джо. Если его гипотеза правильна и личность пси—оператора действительно исковеркана до неузнаваемости под стать чудовищной индивидуальности Джо, его мышление окажется слишком чуждым человеческому, чтобы пройти через фильтры. В этом случае до Корнелиуса дойдут одни обрывочные импульсы или вовсе ничего. Если же гипотеза неверна, и Энглси остается Энглси, то он воспримет только нормальный человеческий поток сознания и сможет перейти к исследованию других возможных причин нарушений в К—трубке.

…Страшный звон наполнил его мозг!

Что со мной?

На мгновение чуждое вмешательство, превратившее мысли в невнятное бормотание, потрясло его ужасно. Он судорожно глотнул свежего юпитерианского ветра. Чудовищные черные псы почуяли чужого и завыли.

Затем как—то сразу Джо понял все, и неудержимая волна гнева вытеснила из мозга страх и все остальные ощущения. Он наполнил легкие и заорал во все горло, так что громовое эхо прокатилось по горам:

— Вон из моего мозга!

Он почувствовал, как Корнелиус сжался и юркнул куда—то в подсознание. Мощь удара его собственной воли и разума оказалась слишком сильной. Джо засмеялся — это было больше похоже на рычание — и внутренне расслабился. Над ним сквозь громовые тучи мелькнул свет первой снижающейся ракеты.

Корнелиусу захотелось назад, к уютному свету пульта управления. Его руки бессознательно потянулись к приборам, чтобы отключить передатчик и убежать.

— Не спеши ты так! — мрачно скомандовал Джо, и мускулы Корнелиуса застыли от ужаса. — Я хочу понять, что происходит. Замри и дай мне разобраться!

Джо испустил импульс, который должен был означать раскаленный добела вопросительный знак. В ответ на этот безмолвный вопрос, помимо воли Корнелиуса, воспоминания ярко вспыхнули в его мозгу.

— Так! Вот в чем дело! Вы думали, я боюсь быть на Юпитере, в теле Джо, и хотели узнать, почему? Но я же вам говорил, что не боюсь!

— Я должен был вам поверить, — прошептал Корнелиус.

— Ну тогда выключайтесь вон из цепи! — заорал во всю глотку Джо. — И никогда больше не появляйтесь в пункте управления! Поняли? К—трубки или что бы там ни было — я не хочу вас видеть! Пусть я калека, но я разнесу вас в клочки! А теперь отваливайте! Оставьте меня в покое. Первый корабль вот—вот сядет.

— Вы… калека? Вы… Джо Энглси?

— Что?!

Огромное серое существо на холме подняло свою варварскую голову, как по зову трубы.

— Что вы имеете в виду?

Неужели вы не понимаете? — слабо шевелились мысли в мозгу Корнелиуса. — Ведь вам известно, как работает пси—лучевой передатчик… Вы же знаете, что я мог исследовать разум Энглси в его мозгу, оставаясь незамеченным. А полностью нечеловеческий мозг я вообще не смог бы исследовать, зато и он бы не уловил моего присутствия. Фильтры не пропустили бы такой сигнал. Но вы почувствовали меня в первую же долю секунды… Это может означать только одно — человеческий разум в нечеловеческом мозгу… Вы больше не обрубок человека на Ю—5. Вы Джо, Джо Энглси!

— Дьявол вас возьми, — сказал Джо, — вы правы!

Он отключил Энглси, одним жестоким, похожим на пинок импульсом выпихнул Корнелиуса из своего сознания и бросился вниз по холму встречать звездолет.

Корнелиус очнулся через несколько минут. Его череп раскалывался. Он нащупал основной рубильник, потянул его вниз, сорвал шлем с головы и со звоном бросил на пол. Но прошло немало времени, пока он собрался с силами, чтобы проделать то же с Энглси. Сам Эд уже ничем не мог себе помочь.

* * *

Они сидели в приемной станционного госпиталя и ждали. В резком свете помещение из металла и пластика казалось голым и холодным. В воздухе висел легкий запах антисептиков. Они находились в самом сердце спутника, отделенные от поверхности многокилометровой толщей скалы.

В маленькой жутковатой комнате не было никого, кроме Викена и Корнелиуса. Остальной экипаж станции механически занимался своими повседневными делами, чтобы убить время, пока не станет известно, что произошло. За закрытыми дверями три биотехника, выполнявших также роль медперсонала, боролись с ангелом смерти за бесчувственный обрубок, бывший когда—то Эдвардом Энглси.

— Девять кораблей благополучно сели, — сказал Викен мрачно. — Два самца и семь самок. Достаточно, чтобы основать колонию.

— С генетической точки зрения неплохо бы иметь побольше, — отозвался Корнелиус.

Он говорил приглушенным голосом, хотя весь был переполнен радостью. Во всей истории было что—то внушавшее благоговение.

— Я все еще ничего не понимаю, — сказал Викен.

— О!.. Теперь все ясно. Я должен был догадаться раньше. Все факты были налицо, просто мы не сумели сделать из них простые, очевидные выводы. Прежде всего надо было перестать носиться с этой мыслью о чудовище, пожирающем людей.

— Да… — голос Викена был похож на скрип. — А роль чудовища сыграли мы сами, не правда ли? И вот Эд умирает…

— Смотря что называть смертью.

Корнелиус глубоко затянулся сигарой, пытаясь обрести внутреннюю устойчивость. Его голос был намеренно бесстрастным.

— Подумайте. Проанализируйте факты. Кем был Джо? Существом с мозгом, подобным человеческому, но без собственного разума. Этакая tabula rasa — девственно чистая страница, — на которой пси—луч Энглси мог писать, что хотел. Мы пришли к совершенно правильному заключению — правда, с большим опозданием, — что, когда на этой странице будет записано достаточно много, возникнет личность. Весь вопрос — чья? Вполне понятный человеческий страх перед неизвестным внушил нам мысль, что в таком чуждом теле может возникнуть только личность чудовища, а не человека. Поэтому мы и решили, что она неизбежно должна оказаться враждебной Энглси, должна подавлять его…

Дверь открылась. Оба ученых вскочили, вопросительно глядя на хирурга. Тот только покачал головой.

— Все без толку. Типичный травматический шок, очень глубокий. Скоро все кончится. Если бы у нас было получше оборудование, тогда, может быть…

— Нет, — сказал Корнелиус. — Нельзя спасти человека, который сам решил умереть.

— Тут вы правы.

Доктор снял маску.

— Дайте мне кто—нибудь сигарету.

Когда он брал сигарету у Викена, его руки слегка дрожали.

— Но разве он мог что—то решать? — задохнулся физик. — Он же лежит без сознания с тех пор, как Ян вытащил его из этой… этой штуки.

— Это было решено куда раньше, — сказал Корнелиус. — Фактически эта развалина на операционном столе уже лишена разума. Я знаю, я сам был при этом.

Воспоминания были страшным мучением для Корнелиуса. Он чувствовал, что ему придется пройти курс внушения, чтобы освободиться от этих мыслей.

Доктор глубоко затянулся, подержал дым в легких и с силой выдохнул.

— По—моему, теперь всему проекту конец, — сказал он. — Нам в жизни не заманить сюда другого пси—оператора.

— Уж это точно, — с горечью сказал Викен. — Я сам разобью эту дьявольскую машину.

— Постойте! — вскрикнул Корнелиус. — Как же вы не поймете? Это никакой не конец. Это начало!

— Я лучше пойду, — сказал врач. Он затушил сигарету и скрылся за дверью операционной, беззвучно закрывшейся за ним. На Корнелиуса и Викена пахнуло дыханием смерти.

— Что вы имеете в виду? — холодно спросил Викен, как бы воздвигая этим вопросом незримый барьер между собою и Корнелиусом.

— Неужели вам не ясно? — почти закричал псионик. — Ведь Джо перенял у Энглси все — мысли, память, привычки, страхи, интересы. Конечно, чужое тело и иная обстановка вызывают некоторые изменения, но не большие, чем могли бы произойти с человеком и на Земле. Бели бы вы, скажем, избавились от изнурительной болезни, разве бы это не придало вам больше решительности, может быть, даже грубости? В этом не было бы ничего ненормального, так же как в том, что человеку хочется быть здоровым, ведь так? Понимаете меня?

Викен сел. Некоторое время он молчал. Потом страшно медленно, неуверенно спросил:

— Вы имеете в виду, что Джо — это Эд?

— Или Эд — Джо. Как вам больше нравится. Сам себя он теперь зовет Джо. Для него это имя что—то вроде символа свободы, обновления, но остается он самим собой. Что вообще есть «я», если не непрерывность существования? Он сам этого не понимал до конца. Он знал только — и я должен был ему поверить, — что на Юпитере он силен и счастлив. Ведь что вызывало возмущения в этих К—трубках? Простой истерический симптом! Подсознательно Энглси не боялся оставаться на Юпитере — он боялся возвращаться! И вот сегодня я подслушал его мысли, — взволнованно продолжал Корнелиус. — К этому моменту все его существо было сосредоточено на Джо, на здоровом юпитерианском теле, а не на больном обрубке человека на Ю—5. Это определило иную систему импульсов — не настолько чуждую, чтобы они не проходили через фильтры, но достаточно своеобразную, чтобы тут же обнаружить вмешательство. Потому он сразу и заметил мое присутствие. И тут ему открылась истина, так же как и мне… Знаете, что я почувствовал в тот последний момент, когда Джо вышвыривал меня из своего сознания? Нет, не ярость, она уже прошла. Он был груб, но его переполняло только одно чувство — радость. Я ведь знал, какой сильной личностью был Энглси! Как же я мог подумать, что мозг ребенка—переростка вроде Джо может пересилить его? А врачи—то! Стараются спасти безжизненный придаток, отброшенный за ненадобностью!

Корнелиус замолчал. Его горло совсем охрипло от этой тирады. Он прошелся по комнате, наполняя рот дымом, но не затягиваясь. Прошло несколько минут, и Викен задумчиво спросил:

— Ну хорошо. Вам лучше знать — как вы сказали, вы сами там были. Но что делать дальше? Как нам связаться с Эдом? Захочет ли он вступить с нами в контакт?

— Конечно, — сказал Корнелиус. — Не забывайте, что он остался самим собой. Теперь, когда на него не давит увечье, он должен стать более общительным. Подождите, вот пройдет новизна встречи с новыми друзьями, и ему обязательно захочется поговорить с кем—нибудь, как с равным.

— Ну, а кто же будет управлять новыми Ю—сфинксами? — спросил Викен с сарказмом. — Например, я вполне счастлив в этом своем теле из мяса и костей. Так что спасибо!

— А разве Энглси был единственным безнадежным калекой на земле? — спокойно спросил Корнелиус.

Викен разинул рот.

— К тому же найдется немало и стариков… — продолжал псионик задумчиво, словно рассуждая сам с собой. — В один прекрасный день, мой друг, мы оба почувствуем, что наши годы подходят к концу. А ведь так много еще захочется увидеть… И тогда — кто знает? — может быть, и мы с вами захотим прожить еще одну жизнь в юпитерианском теле — трудную, бурную, полную страстей жизнь… Конечно, она окажется опасной, неспокойной, суровой. Но зато это будет жизнь, какой ни один человек не жил, может быть, со времен Елизаветы Первой. Нет, новых юпитерианцев найти будет совсем нетрудно!

Он повернулся к доктору, снова появившемуся на пороге операционной.

— Ну? — выдавил из себя Викен.

Врач подошел к ним и устало опустился к кресло.

— Кончено, — сказал он.

Все смущенно молчали.

— Странно, — снова заговорил доктор. Он рассеянно хлопал себя по карманам в поисках сигареты, которой у него не было. Викен протянул ему пачку.

— Очень странно, — продолжал врач задумчиво. — Я не раз сталкивался с подобными случаями. Когда люди просто не хотели больше жить… Но я никогда не видел, чтобы такой человек умирал с улыбкой. До самого конца — с улыбкой.

Далекие воспоминания

Перевод В. Вебера

— Ты должен идти прямо сейчас? — спросила Клэр, взяв меня за руку.

— Да, пожалуй. Не волнуйся, глупышка. Я заработаю кучу денег, и завтра мы это отпразднуем. У нас давно уже не было повода, правда?

— Пустяки, — ответила она. — Мне так не хочется, чтобы ты уходил. — И, помолчав, добавила: — Ну, хорошо. Вперед.

Она стояла у двери и улыбалась, пока я спускался по ступенькам. Сидя в автобусе, я уже в тысячный раз подумал, что, несмотря ни на что, мне здорово повезло в жизни.

Ренни жил в большом старом доме, расположенном в более респектабельном районе, чем наш. Он сам открыл дверь, высокий мужчина с седыми волосами и усталым взглядом.

— А, мистер Арманд. Вы очень пунктуальны. Проходите.

Он провел меня в небольшую гостиную. Вдоль стен, до самого потолка, стояли полки с книгами.

— Присядьте. Хотите выпить?

Как я понял, в доме мы были одни.

— Если можно, немного вина.

Я взглянул в окно. По улице проехал автомобиль, одна из последних моделей. Как удобно сидеть в большом кожаном кресле. Стоило мне пошевелиться, я чувствовал шуршание конских волос под обивкой. Такие житейские мелочи успокаивали меня. Ренни вернулся с бутылкой вина и налил нам обоим. Отличное бургундское. Он сел напротив, положив ногу на ногу.

— Вы можете уйти. Мое мнение о вас нисколько не изменится, — он согнал с лица подобие улыбки. — Учтите, что контракт не случайно содержит такое условие. Вы ведь женаты, не так ли?

Я кивнул. Но это не причина для отступления. Скорее, наоборот, именно поэтому я сознательно пришел сюда. Клэр работала, но мы ждали ребенка, а что касается меня, то ассистентам на кафедре химии не слишком переплачивают. Нашумевшие психофизические опыты Ренни обеспечили ему солидную финансовую поддержку, и добровольцы прилично зарабатывали. Несколько часов, проведенных в этом доме, могли бы здорово помочь нам с Клэр. Однако…

— Я не слышал о какой—либо опасности. Вы же не посылаете людей в прошлое? Я имею в виду — физически?

— Нет, — Ренни уставился в какую—то точку над моей головой. — Но метод очень нов… много непонятного… Я не могу предсказать, как далеко в прошлое вы попадете и что там произойдет. Предположим, ваш предок испытает сильное потрясение в то время, пока вы будете там находиться. Какой эффект это окажет на вас?

— Ну… э… а с кем—нибудь такое случалось?

— Да. Никаких постоянных психических нарушений, но кое—кто в момент возвращения находился в состоянии стресса, и требовалось время, чтобы они успокоились. Другие докладывали, что не заметили ничего неприятного для себя лично, но тем не менее несколько дней пребывали в состоянии глубокой депрессии. И все без исключения в лучшем случае не сразу приспосабливались к привычной обстановке. Так что в первое время после возвращения вам вряд ли удастся вернуться к работе, мистер Арманд.

— Меня предупреждали, и я обо всем договорился, сэр, — ответил я, устремив взгляд в бокал с вином.

— Через неделю все должно прийти в норму. Хотя, как вы понимаете, я не могу ничего гарантировать.

— Конечно.

— Ну и прекрасно, — Ренни улыбнулся и откинулся в кресле. — Давайте познакомимся поближе. Я знаю о вас очень мало, если не считать того, что ваш психопрофиль идеально подходит для наших экспериментов. Вы по происхождению француз?

— Да, — я кивнул. — Долина реки Дордонь. Мои родители жили там, а я родился здесь, потому что отец тогда находился на дипломатической работе. Я люблю Францию, но предпочел стать американцем.

— Ну, совсем не обязательно, что вы окажетесь именно в том районе. Европейские нации так перемешались. Я собираюсь послать вас в более далекое прошлое, чем в ранее проведенных экспериментах. — Он отхлебнул глоток вина. — Вы хорошо знакомы с теорией временного психоперемещения?

— Лишь по статьям в научно—популярных журналах, — признался я. — Значит, так… Моя жизненная линия тянется через наш пространственно—временной континуум дальше, чем день моего рождения. В точке моего появления на свет она соединяется с линиями моих родителей, потом с линиями их родителей и так до первой живой клетки на Земле. Мозг, сознание — называйте это как угодно — не что иное, как функция жизненной линии индивидуума и развития мира. Вы, сэр, нашли, что при определенных условиях сознание может переместиться в другую часть жизненной линии, как бы прыгнуть назад. Теоретики еще спорят об этом, а теологи утверждают, что вы подтвердили существование души.

— Неплохо, — хмыкнул Ренни. — А ваше личное мнение?

— Моя подготовка не позволяет мне иметь собственное мнение. Что вы можете сказать по этому поводу, сэр? В своих публичных выступлениях вы постоянно подчеркиваете, что пока располагаете недостаточной информацией. Но, как первопроходец…

Мой голос дрогнул.

— Пожалуйста, не надо, — Ренни, должно быть, почувствовал, какое впечатление произвело на меня его открытие. — Я не сделал ничего особенного. Лишь систематизировал работы моих предшественников, начиная с Данна и Райна. Я в неоплатном долгу перед Митчеллом и его коллегами. По правде говоря, я только связал их достижения с новыми идеями в психологии и космологии и использовал современное лабораторное оборудование для проверки их гипотез.

— Признаться, я удивлен, почему вы не пошлете меня в будущее?

— Сам не знаю, — ответил Ренни. — Я просто не могу… пока. В каждом из возможных способов имеются существенные недостатки…

Он перешел на сухой академический тон, видимо, в целях самозащиты.

— Итак, несмотря на прочитанные вами статьи, мистер Арманд, поговорим о нашем конкретном эксперименте. Ваше тело в течение нескольких часов будет находиться здесь, а сознание на те же несколько часов переместится в мозг вашего далекого предка и полностью сольется с его собственным сознанием. При возвращении вы вспомните все, что там происходило, как если бы вы и в самом деле были тем человеком. Только и всего.

Мое сердце забилось. Я почувствовал себя новым Фаустом.

— Давайте начнем поскорее.

Мы поднялись в лабораторию, которая некогда была спальней. Я снял пиджак и ботинки, расстегнул рубашку и лег на кушетку. Профессор дал мне таблетку транквилизатора, включил индукционное поле, и я провалился в ночь.

Меня зовут Аргнах—эскаладуан—торклук, что означает «Тот, кто держит лошадь на веревке». Но мое настоящее имя я храню в тайне от колдунов и духов ветра и никогда не произношу вслух. Когда на моем лице выросли первые волосы, я получил имя, которым теперь меня называют, потому что прятался у водопоя и, когда туда спустился табун лошадей, набросил веревку на шею одной из них и держал животное, пока не изловчился и не перерезал ему горло, а затем отнес мясо в пещеру. Это случилось во время моего Похода, когда мальчик впервые сам идет за добычей. Потом нас отводят в определенное место в темноте, где ревут духи ветра, отрезают первую фалангу на среднем пальце левой руки и оставляют им в жертву. Больше я ничего не могу говорить. После этого мы становимся мужчинами и можем брать себе жен.

Я уже и не помню, как давно это произошло. Мужчины времени не замечают. Но я еще в полном расцвете сил, хотя сегодня иду один и надежда на возвращение очень мала.

Я спускаюсь с холма, и снег заметает мои следы. Деревья, низкие и редкие, о чем—то говорят в порывах ревущего ветра. Вдали слышится рычание льва. Возможно, это тот лев, который сожрал Андутанналока—гаргута прошлой осенью, когда на землю падали мокрые листья. Я вздрогнул и нащупал на груди материнский талисман, так как мне не хотелось встречаться с духом Андутанналока, выглядывавшим из глаз льва.

Пурга стихала. В разрывах низко летевших облаков проглядывали звезды. Снег по—прежнему сердито бил мне в грудь, холодил складки меховой одежды. Во тьме почти ничего не было видно. Но я продвигался вперед, как всякий охотник, кожей чувствуя, что делается вокруг. Тяжелое кожаное одеяние и обувь должны были защищать меня от удара дротика. Однако у гоблинов руки сильнее, чем у людей. Любой из них может раскрутить камень так, что при ударе он разнесет мне голову. Тогда мое тело достанется волкам, и где найдет приют моя бедная душа? Ветер разнесет ее по лесам, к просторам северной тундры.

У меня было оружие: три костяных ножа у пояса, несколько дротиков в мешке за плечом, метательная палка в руке. Первый дротик — с наконечником из кости волка, чтобы кусать сильнее, и Ингмарак—шаман заговорил его. У остальных наконечники каменные. Мои свободные пальцы гладили материнский талисман. Но единственным спутником оставался ветер.

Я спускался в долину. Скоро, чтобы пройти, мне пришлось раздвигать кустарник руками. Уже доносился мерный рокот реки. Наша пещера осталась далеко позади, высоко в холмах.

Никто не запрещал мне идти за Эвави—унароа, моей белой колдуньей. Да разве они имели такое право? Но все отговаривали меня, и никто не вызвался помочь. Ингмарак тоже покачал лысой головой.

— Это нехорошо, Аргнах, — сказал он, глядя на меня подслеповатыми от старости глазами. — В стране гоблинов не найдешь добра. Возьми себе другую жену.

— Мне нужна Эвави—унароа, — ответил я.

Старики сокрушенно бормотали себе под нос. Дети, жавшиеся в уголке пещеры, испуганно смотрели на меня. Почему я настаивал на своем? Я и сам не знал.

Она стала мне женой лишь прошлой осенью, когда мои глаза неожиданно начали постоянно искать ее, а она улыбнулась в ответ. Ни один мужчина до этого не брал ее в жены, и с отцом Эвави мы легко договорились. Потому что все остальные немного боялись ее — самого дорогого, милого существа, когда—либо ступавшего по земле. И до сих пор никто не просил уступить ее. Меня это устраивало, я не думал о том, как это отразится на моем положении в племени. Я мог себе это позволить, потому что был одним из лучших охотников и все любили нас обоих. Просто другие мужчины предпочитали жить спокойно.

Чадили лампы из мыльного камня. Ветер хлопал шкурами, висевшими на высоких шестах у входа в пещеру. Костер давал столько тепла, что многие сбросили с себя одежду. Рядом со шкурами лежало много сочного мяса. Мы могли бы веселиться, но, как только я сказал, что собираюсь отправиться в страну гоблинов, чтобы спасти Эвави, к огню подошел страх и присел на корточки рядом с нами.

— Они уже съели ее, — сказал Вуотак—чанакаво, одноглазый охотник, чувствующий дичь, до которой идти еще полдня. — Они съели ее вместе с неродившимся ребенком. И чтобы их души не остались в желудках гоблинов, а вернулись назад, давайте положим еще один топор под ее очаг.

— Возможно, их не съели, — возразил я. — Пойти туда — мой долг.

После моих слов наступила тишина, но никто не повернулся ко мне спиной. Наконец, встал Ингмарак—шаман.

— Завтра мы заговорим тебя, — сказал он.

На следующий день мне пришлось потрудиться. Все видели, как я отнес в глубь пещеры лампу, меховые кисточки и маленькие горшочки с краской. Я нарисовал себя, сокрушающего гоблинов, и раскрасил свое лицо. О том, что я сделал еще, лучше промолчать.

А потом Ингмарак нудным голосом рассказывал о том, что я и так давно знал. Старые сказки утверждают, что когда—то гоблины владели всей землей, но потом оттуда, где встает солнце, пришли люди и постепенно вытеснили их. Теперь мы редко видим друг друга и почти никогда не сражаемся. Мы боимся напасть на них (кто знает, какие у них силы), а у нас нет ничего такого, на что они могли бы польститься. Их орудия несколько отличаются от наших, но ничем не хуже, и кажется, им не очень нужна одежда. Река разделяет наши территории, и редко кто пытается перейти на другой берег.

Но Эвави пошла к воде, чтобы набрать камней из речного ложа. В этой реке есть камни, дающие силу, потому что она течет с далекого севера, где по тундре ходит Отец Мамонт, сотрясая небо своими огромными бивнями. Эвави искала камешки удачи, чтобы сделать из них бусы нашему ребенку, когда тот родится. Она пошла одна, так как хотела сказать несколько заветных слов, взяв с собой дротик и факел для защиты от диких зверей, и никого не боялась.

Когда она не вернулась, я пошел по ее следу и понял, что произошло. Гоблины украли ее. И если она еще жива, искать ее надо на том берегу.

…Наконец, я подошел к реке. Широкий поток медленно, как черная змея, струился между белых берегов с покрытыми снегом деревьями. В этом месте обрыв закрывал долину от ветра, но от воды тянуло холодом, и на поверхности кружились льдинки.

Днем, испросив прощения у духов, я свалил небольшое дерево. Топор не очень хорошее оружие, подумал я, зато им удобно пользоваться. Большинство ветвей я обрубил, оставив лишь те, за которые собирался держаться, чтобы не упасть в воду и не утонуть. А из одной ветки сделал весло.

Сняв обувь, я повесил ее на шею. Снег впился в голую кожу, будто зубами. Надо мной неслись черные горы облаков.

На севере небо уже очистилось, и там танцевали умершие охотники, потрясая многоцветными накидками, а их копья доставали до звезд. Чтобы ублажить их, я достал нож, отрезал прядь волос и, выпрямившись, воскликнул:

— Я Аргнах—эскаладуан—торклук, человек из рода людей, даю вам часть своей жизни. За этот дар я ничего не прошу взамен. Но знайте. Звездные охотники, я иду в страну гоблинов, чтобы привести назад свою жену, Эвави—унароа, белую колдунью, и нашего ребенка, которого она носит под сердцем. За любую оказанную вами помощь я предлагаю часть моей охотничьей добычи, которую буду отдавать вам до моего последнего дня на земле.

Гигантские накидки ярко сверкнули. Холод добрался до лодыжек. Мой голос казался тихим и очень одиноким. Я схватил бревно и с криком, который обычно издает охотник, вонзая дротик в дикого кабана, сдвинул его в воду.

Река тут же подхватила бревно, и оно устремилось вниз по течению, а я старался направить его к другому берегу. Вокруг ревели волны. У меня онемели ноги и голова. Казалось, все это происходит с кем—то мне незнакомым, а я, я моего секретного имени, стоял на вершине холма и думал. Думал о том, что нет смысла так вот морозить себе ноги, когда можно огнем и зубилом выбрать часть ствола, и люди будут спокойно сидеть внутри и ловить рыбу или другую болотную живность.

Тут мои одеревеневшие пальцы уткнулись в камни противоположного берега. Я спрыгнул на землю и вытащил бревно, после чего принялся растирать ноги лисьим мехом. Покончив с этим, я обулся и двинулся в страну гоблинов, оставляя по дороге метки.

Я знал, что гоблины живут ближе к реке, чем мы на своей стороне. И шел не торопясь, принюхиваясь к воздуху, чтобы уловить запах дыма. Я боялся, но не очень сильно, потому что на груди висел талисман и никто не мог изменить то, что должно было произойти. А кроме того, весь мир стал для меня не таким, как прежде, когда я увидел следы гоблинов вокруг отпечатков ног Эвави. Будто я уже наполовину превратился в духа.

Не понимаю, почему только я испытываю к ней такое влечение, я — единственный среди людей. Никто не отрицает, что она высока, стройна, что у нее смелое сердце, умелые руки и заразительный смех, но голубые глаза и желтые волосы, как у гоблинов. Старики утверждают, что когда—то давно у наших племен были общие дети, поэтому иногда у нас появляются глаза и волосы такого цвета, но никто из живущих ныне не помнит такого ребенка. А значит, колдовство гоблинов живет в Эвави—унароа, и хотя до сих пор она не давала повода, что может принести зло, мужчины предпочитали обходить ее стороной.

А я, Аргнах, не боялся. Я видел, что ее колдовство могло принести только добро. И теперь был готов умереть за нее, как умирает олень, защищая своих самок. Эта мысль пришла ко мне, когда я услышал топот убегающего табуна. Тусклый зимний свет начал пробиваться сквозь облака. Я заметил на снегу следы дичи. Много следов, гораздо больше, чем на нашем берегу. А едоков у нас больше, чем мужчин, которые охотятся, мальчиков, ловящих рыбу, и женщин, собирающих съедобные коренья.

Я вышел на склон холма, поднимавшийся к северу. Над ним сияли последние звезды. Легкий ветерок донес до меня запах дыма. По коже побежали мурашки. Я приближался к пещере гоблинов.

И если они такие колдуны, как говорят предания, то скоро учуют меня. Я тут же умру, или превращусь в червя, или с криком убегу в лес, и меня никто больше не увидит. Но я пришел, чтобы найти Эвави, если она еще жива.

Поэтому я пошел на запах дыма, прячась среди теней за валунами, перебегая от одного куста к другому, держа дротик в правой руке. И когда на востоке небо заалело, я увидел пещеру гоблинов.

Она была больше, чем наша, и с более широким входом. Они не сделали навеса снаружи, под которым можно переждать непогоду. Наоборот, они находились внутри, а у входа зажгли костер. Ингмарак рассказывал, что, когда он был еще мальчиком, люди тоже так делали, но теперь необходимость в этом отпала. Животные и так боялись приближаться к нашей пещере. Значит, здесь звери более смелые и их гораздо больше. Я всегда считал, что гоблины привлекают дичь своими чарами. Но сейчас, когда я смотрел на их костер, мне пришла в голову совсем другая мысль.

— Если бы они владели колдовством, — прошептал я, — то чего им бояться льва или медведя. Им не нужен огонь перед входом в пещеру. Но они разжигают костер. Тогда, о Звездные охотники, это потому, что они совсем не колдуны. Возможно, они даже не такие хорошие охотники, как люди, и поэтому на их землях так много дичи.

Тут я почувствовал, как тело налилось силой, а страх совсем исчез. Еще с большей осторожностью я подобрался к самому входу.

Возле костра сидел старик. Впервые я так близко видел гоблина. Он оказался совсем не таким страшным, как я предполагал. Он был меньше меня ростом, ширококостый, согнутый в дугу старостью. Седые грязные волосы свисали ниже все еще могучих плеч. Кончики прядей оставались коричневыми. Больше всего меня поразила его длинная голова с плоским лбом и мощными надбровными дугами, почти скрывавшими глаза. Под жиденькой бородой не было подбородка.

Он все время переступал ногами и хлопал в ладоши, а из вздернутых кверху ноздрей шел пар. Как тут не замерзнуть, если вся одежда состоит из наброшенных шкур, а на ногах ничего нет. Однако он был начеку. Когда я выскочил из—за укрытия и пробежал последние несколько длин моего тела, он закричал и схватил дубинку.

Древко моего дротика само нашло углубление в палке для метания. Она завертелась, волчья кость попала в цель. Гоблин согнулся, прижал руки к животу и упал на снег, обливаясь кровью. Я ворвался в пещеру, выхватил второй дротик и закричал:

— Эвави, Эвави!

Передо мной появился гоблин с дротиком в руке. Наконечник был всего лишь из обожженного на костре дерева. Но я успел опередить его, бросив дротик первым. Еще один гоблин поднял топор. Я схватил головешку из костра и швырнул в него. Он завопил от боли и отпрыгнул назад. В пещере метались голые тела. В полумраке я различил приземистых уродливых женщин, прикрывавших своих детенышей. Мужчины что—то кричали, и я чувствовал, что они боятся.

— Эвави! — звал я. — Эвави, Аргнах пришел за тобой!

Тут на мгновение меня вновь охватил страх. Что, если ее душа ответит мне изо рта гоблина? Но вот она сама, расталкивая гоблинов, устремилась ко мне. Я смотрел в ее глаза цвета летнего неба, и по моим щекам текли слезы.

— Сюда! — я швырнул дротик в толпу гоблинов. Раздался чей—то вопль. — Бежим!

Наше отступление придало гоблинам храбрости, и они с криками бросились вслед. Эвави ни на шаг не отставала от меня. Ее волосы то и дело касались моих щек. Даже громоздкая одежда не могла скрыть ее стройного тела, которое я так любил.

Вниз по склону мы добежали до леса, а там лосиная тропа увела нас далеко от преследователей. Гоблины бегали медленнее, чем люди. Когда мы перебегали язык льда, мимо просвистел камень. Вряд ли я смог бы кинуть его с такой силой. Но ни один из дротиков не долетел до нас.

С каждой минутой дышать становилось все тяжелее, но наконец мы достигли того места, где лежало мое бревно.

— Стащи его в воду, — прохрипел я.

Перебраться через ледяной поток вплавь мы, конечно, не могли. Пока Эвави стаскивала бревно, я приготовил к бою оставшиеся дротики. И очень вовремя.

Из кустов выскочили гоблины. Я ранил двоих, но третий схватил мою палку для метания и стал тянуть ее к себе. Я ударил его ножом. Кто—то бросил дротик, но деревянное острие не пробило шкур. Эвави тоже метнула дротик и ранила обнаженного гоблина. Гоблины на мгновение отступили, и мы успели прыгнуть на бревно и оттолкнуться от берега.

Я оглянулся. Гоблины что—то кричали и угрожающе трясли кулаками. Упавшее дерево, на котором они переправлялись на наш берег, лежало где—то далеко. Течением нас вынесло на середину, и их камни уже не долетали до нашего бревна. Поворот реки — и они скрылись из виду. Я громко рассмеялся и еще быстрее заработал веслом. Эвави плакала.

— Но ты же свободна? — удивился я.

— Именно потому я и плачу, — ответила она. Женщины всегда так странно реагируют на происходящее.

— Они не обижали тебя?

— Нет. Один из них… Я его видела раньше, он наблюдал за мной с той стороны. Он и еще несколько хитростью поймали меня и отвели в свою пещеру. И не разрешали мне уйти. Но относились ко мне хорошо, кормили и говорили какие—то незнакомые, успокаивающие слова. Но я не могла вернуться к тебе.

Она снова заплакала.

Я подумал, что светлые волосы Эвави влекли к ней гоблинов точно так же, как и меня, а рост и милое лицо вызывали восхищение. От нее веяло загадочностью. И они рискнули похитить Эвави, чтобы… Чтобы она рожала им детей?

Свободной рукой я погладил ее волосы.

— Мы боялись гоблинов, потому что они совершенно не похожи на нас, и думали, что они колдуны.

Река блестела в первых лучах солнца. Мое весло направляло бревно к берегу.

— Это неправда. Они бедный и неуклюжий народец. Наши отцы, которые охотятся в небе зимними ночами, прогнали гоблинов с нашего берега не с помощью дротиков или топоров, а потому что быстрее думали и быстрее бегали. Поэтому они убивали больше дичи и рожали больше детей. Если бы гоблины не ушли, они бы умерли с голоду. А теперь нам не хватает земли. Когда наступит лето, я поведу людей через реку и мы отберем у гоблинов их землю.

Тут бревно прибило к берегу, и мы спрыгнули на землю. Эвави прильнула ко мне, от холода у нее стучали зубы. И я хотел побыстрее добраться до пещеры и спеть у костра песню победы. Но чей—то крик заставил меня обернуться. На противоположном берегу вновь появились гоблины. Они стояли кучкой и не сводили с нас глаз. Один из них поднял руки. Хотя они были далеко, у меня острые глаза, и я видел, как по его щекам текут слезы.

Так как он тоже заботился об Эвави, я постараюсь сохранить ему жизнь, когда летом мы перейдем реку.

Я проснулся. На столике у кушетки горела лампа. Уже наступил вечер. Ренни проводил меня в гостиную и предложил вина. Я молча кивнул.

— Ну? — спросил он. — Где… где вы побывали?

— В глубине веков, — отозвался я, все еще находясь во власти сна.

— В самом деле? — Ренни взглянул на меня потухшим взглядом.

— Я не могу назвать точную дату. Это дело археологов.

В нескольких словах я рассказал ему об увиденном.

— О боже, — прошептал Ренни. — Ранний каменный век. Двадцать тысяч лет назад, когда половина Северного полушария была скована льдом.

Он схватил меня за руку.

— Вы видели первых человеческих существ, неандертальцев, и последних, кроманьонцев.

— Нет, не так, — возразил я. — Разница была не так уж и велика. Мне жаль неандертальцев. Они очень старались… Послушайте, я устал. Могу я пойти домой и выспаться?

— Ну конечно. Это типичная реакция. Но завтра вы ведь вернетесь? Мне необходимо записать все, что вы вспомните. О боже, я и представить не мог, что вы попадете в такую даль.

Ренни проводил меня до двери.

— Доберетесь сами?

— Не беспокойтесь, все в порядке.

Я пожал ему руку.

— Спокойной ночи.

Обернувшись, я увидел в проеме двери его темную высокую фигуру.

Автобус подошел через несколько минут. Когда, взревев мотором, он вновь тронулся с места, меня охватил страх. Что это за чудовище? Откуда такие странные запахи? Затем я вспомнил, что человек, в теле которого я провел несколько часов, уже двадцать тысяч лет лежит в земле.

Но я еще не полностью свыкся с реальностью мира. Я шел по зимнему лесу, где разносился трубный глас лося, и белые духи кружили вокруг и смеялись мне в уши.

Поднимаясь по ступенькам крыльца, я почувствовал себя гораздо уверенней, открыл незапертую дверь и вошел в квартиру. Увидев меня, Клэр отложила книгу и поднялась с кресла.

— Ну как ты, дорогой? — спросила она, подойдя ко мне. Ее губы дрожали. — Как все прошло?

— Неплохо. Настоящая фантастика, — я поцеловал ее в щеку. — Но я совершенно выдохся. Прежде чем я расскажу тебе обо всем, как насчет кофе?

— Конечно, конечно. Но где же ты все—таки был, милый? — она взяла меня за руку и увлекла на кухню.

Я смотрел на нее, чистенькую, пухлую, в меру накрашенную, в очках, с завитыми локонами, с легким запахом табака. А передо мной возникало другое лицо, побронзовевшее от солнца и ветра, с гривой белокурых волос и глазами цвета летнего неба. Я вспомнил веснушки, разбросанные по вздернутому носику, и тихий смех, и протянутые ко мне маленькие, привыкшие к труду руки. И я знал, на какую кару обрек себя, заглянув в прошлое. Этот крест мне предстояло нести до конца жизни.

РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ

РАССКАЗЫ

Тихий вкрадчивый голос

Перевод Н. Евдокимовой

Впервые Брюс Робертсон увидел шкатулку в куче всевозможного хлама на прилавке; дело было в Лондоне, на улице Петтикот Лэйн. Это была маленькая шкатулка – дюйма три в длину, два – в ширину, а в высоту не больше трех восьмых дюйма. Сделана она была из какого—то металла (возможно, из алюминия), без всяких украшений, если не считать причудливой монограммы на крышке.

Казалось, чей—то спокойный голос шепнул Робертсону: «С твоей стороны будет совсем не глупо, если ты купишь эту шкатулку».

Робертсон взял шкатулку в руки. Торговец, небольшой человечек с ястребиным профилем и остроконечной рыжей бородкой, подозрительно косился на него черными блестящими глазками. Робертсон задумчиво прикинул на руку вес коробки, удивляясь своей заинтересованности. Вещица странная, ничего не скажешь. Тонюсенькая линия – не толще волоска – делит ее надвое, но, по—видимому, открыть шкатулку никак невозможно. На ощупь же холодна и поразительно легка.

«Ну же, – торопил голос, – купи. Не мешкай».

Губы Робертсона оттопырились в гримасе раздражения. Хозяин ларька выжидал, готовый к внезапному прыжку, если Робертсон попытается незаметно опустить шкатулку в свой карман. Но мысли Робертсона были весьма далеки от этого.

Он огляделся. Вокруг ларька кишели и толкались лондонцы, одержимые страстью к выгодным покупкам, стремящиеся приобрести шестипенсовую сковородку или ремень крокодиловой кожи всего за два с половиной пенса, и все это продавалось по воскресным утрам на своеобразном базарчике Ист—энда. В то утро Робертсон пошел на Петтикот Лэйн только смеху ради. У него кончался двухмесячный отпуск, проведенный в Европе. Вечером он должен был лететь на родину, в США, новым реактивным лайнером.

«Два—три шиллинга не деньги», – не унимался голос.

Робертсон нахмурился. Действительно ли это голос? Или просто внутреннее озарение? Он привык к тому, что у него бывают наития, и притом удачные. Он протянул шкатулку хозяину и спросил:

– Сколько?

– Три шиллинга шесть пенсов.

– А сколько бы она стоила, если бы вы не знали, что я американец?

Человечек напустил на себя оскорбленный вид.

– Я не запрашиваю, приятель. Три шиллинга шесть пенсов – и шкатулка твоя.

– Два шиллинга, – сказал Робертсон. – Кстати, для чего она служит?

– Это уж твое дело, приятель. Ты ведь покупаешь, не я. Полкроны, и ни фартингом меньше.

Полкроны – это тридцать пять центов, подумал Робертсон. Бутылка пива в Штатах столько стоит. Усмехаясь, он вынул мелочь, старательно отсчитал два шиллинга шесть пенсов и сунул металлическую шкатулку в карман твидового спортивного пиджака стоимостью в сорок гиней.

«Лучше переложи шкатулку из кармана пиджака в брючный карман. На Петтикот Лэйн орудуют ловкие пальцы».

Робертсон всерьез задумался, откуда же исходят все эти советы. Он так явственно слышал мягкий спокойный голос, словно тот раздавался в нескольких сантиметрах от его уха. Ощущение было неприятное и смущало.

Робертсон начинал верить, что реклама, не преувеличила и абсент, который он пил недавно, в самом деле стоит своих денег.

Так или иначе, совет был дельный. Робертсон надежно упрятал шкатулку в левый карман брюк, поближе к бумажнику. Мигом позже чья—то неумелая рука уже шарила в опустевшем кармане пиджака.

Робертсон ухватил воришку за руку и хладнокровно вонзил ногти в чужую ладонь. Подняв глаза, он увидел перед собой бледного, потного юношу обладателя косматой гривы неимоверно густых черных волос.

– Неуклюже сработано, – бросил Робертсон. – Да и карман все равно пуст. Убирайся—ка отсюда, пока не попал за решетку.

– Да я ничего такого не хотел, начальник! Слово даю, я…

– Пшел вон! – рявкнул Робертсон и выпустил руку воришки. Тот, довольный, юркнул в толпу.

Робертсон решил, что достаточно насмотрелся на Петтикот Лэйн. В бумажнике у него лежали пятьдесят несмятых пятифунтовых бумажек, и следующий карманник мог оказаться квалифицированнее.

Усиленно работая плечами, он пробрался сквозь толпу, подозвал такси и вернулся в отель «Мэйфэр». Было без чего—то двенадцать дня. В девять часов вечера из лондонского аэропорта отправлялся в трансатлантический рейс его самолет.

Под дверью номера скопились воскресные газеты. Робертсон сгреб их в охапку, вошел в номер, вызвал коридорного и велел принести ленч через полчаса.

Он вынул из кармана шкатулку и стал разглядывать ее, в недоумении покачивая головой. Через минуту он положил ее на каминную полку. Решил, что слышанный им голос был плодом воображения. А сама шкатулка просто брусок металла. Разве только…

Впрочем, ладно. Выброшенные полкроны меня не разорят, рассудил Робертсон. Он растянулся в непривычно мягком кресле – о благословенные старомодные отели Лондона! – и принялся праздно листать газеты. Он заранее решил, что проведет весь день в отеле. Бог свидетель, Робертсон и так уже по горло сыт достопримечательностями: он обошел весь Лондон, осмотрел и Вестминстерское аббатство, и Тауэр, и Британский музей, и все прочее с характерной для него напористостью и неутолимой любознательностью.

Сегодня, в последний день отпуска, не грех и отдохнуть. Робертсон считал, что в Западной Европе повидал все стоящее. Завтра в это же время он будет в Нью—Йорке, вернется к увлекательному занятию – превращать деньги в еще большие деньги.

Брюс Робертсон был высок и плотно сбит, – отличался легким изяществом движений и бойкой, уверенной речью. Пять лет назад, в тридцать один год, он стоил три четверти миллиона долларов. Теперь его состояние стало меньше на добрую треть: не так давно его постигли кое—какие превратности судьбы.

Но в общем он явно преуспел, особенно если вспомнить более чем скромное начало. Первые свои биржевые операции, в 1952 году, он проводил с мелкими партиями по десять акций. За десять лет благодаря острому уму, цепкой памяти и гибкой совести Робертсон заметно выдвинулся. Он остался холост, но это не значило, что в его жизни не было места женщинам.

«Взгляни на шестую полосу «Таймса», – предложил голос, так загадочно сопутствующий Робертсону от самой Петтикот Лэйн.

В первую секунду Робертсон не испытал ничего, кроме гнева. Очевидно, это галлюцинация, твердил он себе. А галлюцинаций он не терпел. Долгие годы он работал по шестнадцати часов в сутки, чтобы стать хозяином своей судьбы; и будь он проклят, если подчинится приказам бестелесного голоса.

Тем не менее он просмотрел шестую полосу.

Фельетон о жизни колонистов в Танганьике, статья об итальянской оперной труппе, выступающей в Эдинбурге, сообщение о том, что в Йоркшире родился двухголовый теленок… Робертсон пробежал глазами остальное – главным образом объявления. Его внимание привлекла крохотная заметочка в самом низу страницы.

Там значилось, что профессор Огюст Сен—Лоран из Брюсселя прибудет во вторник в Лондон для переговоров с руководителями английской горной промышленности. «Доктор Сен—Лоран, – говорилось в заметке, – разрабатывает технологию добычи золота из морской воды; в настоящее время его исследования находятся в экспериментальной стадии».

Робертсон в задумчивости покусывал ноготь. Вот уже три года, как он следил за Сен—Лораном. Более ста тысяч долларов вложил Робертсон в акции южноафриканских золотодобывающих компаний. Он неуклонно увеличивал свои вложения, но готов был избавиться от них при первом же намеке на то, что возможен дешевый способ получения золота из морской воды. До сих пор у профессора Сен—Лорана было больше шансов извлечь солнечные лучи из огурцов, чем золото из моря.

«Но во вторник Сен—Лоран объявит о своем успехе, – мягко заметил голос. – Завтра – самое время продать золотые акции. Право же! Самое подходящее время».

– Черт возьми, не указывай мне, что делать! – взорвался Робертсон. Но тут же покраснел. Когда у человека галлюцинации – это само по себе скверно; когда он препирается с ними – это еще хуже.

В дверь постучали.

– Войдите, – раздраженно бросил Робертсон.

Появился столик на колесах, а за ним бой – человек лет шестидесяти, с пергаментным лицом.

– Ваш ленч, сэр. Или надо было подать на двоих?

– Конечно, нет. Разве вы не видите, что я один?

– Ваша правда, сэр. Мне показалось, будто я слышал, как вы с кем—то разговариваете. Но я, должно быть, ошибся. Прошу прощения, сэр.

Дверь закрылась. Робертсон злобно посмотрел на столик с едой, на газету, на загадочную шкатулочку. Слишком долгий отпуск, вот в чем вся беда. Надо поскорее возвращаться – и за работу.

«Продай золотые акции, пока не уехал из Лондона».

Робертсон упал в кресло и вцепился руками в густые спутанные волосы.

Закусил губу, но не слишком сильно, чтобы не выступила кровь.

И понемногу успокоился.

«Голос или не голос, – думал он, – а сплавить акции – неплохая идея. Пролежали они достаточно долго. Кто знает, вдруг на сей раз Сен—Лоран действительно набрел на что—то стоящее. Самое разумное – немедля убраться с рынка. Вот именно».

Он снял телефонную трубку и назвал телефонистке гостиничного коммутатора номер своего маклера. На лондонской бирже южноафриканские золотые акции тоже в ходу. В воскресенье, естественно, Берримэн не сидит в конторе, но, может быть, удастся дозвониться в его загородный дом, в Сэррей.

Трубку сняли после пяти гудков.

– К сожалению, мистер Берримэн с семьей уехали на целый день, сэр. Они в Кентербери.

– Послушайте, мне необходимо с ним связаться. Моя фамилия Робертсон. Робертсон.

– Да, конечно, сэр. Я передам мистеру Берримэну, что вы звонили.

– Не то. Сегодня вечером я уезжаю – лечу в Америку, и мне необходимо переговорить с ним до отъезда. Как вы думаете, когда он вернется?

– Довольно поздно, сэр. Надо полагать, часов в десять—одиннадцать.

Робертсон тревожно заерзал. В это время он будет пролетать над Атлантическим океаном. Отношения Робертсона с Берримэном не допускали, чтобы директивы о покупке или продаже акций передавались через третье лицо – или прямое указание Робертсона, или маклер палец о палец не ударит.

– Ладно, – сказал, наконец, Робертсон. – Если он случайно вернется до восьми часов, пусть позвонит мистеру Робертсону. Телефон он знает. После восьми – не трудитесь. – Он повесил трубку.

В крайнем случае сошло бы и письмо с рассыльным, но на Британских островах не принято слать письма с рассыльными. А жаль, к открытию биржи Берримэн бы знал, что должен продавать. Впрочем, Робертсон предпочитал поговорить с маклером лично. За дело надо браться очень тонко, иначе курс резко упадет, прежде чем будут реализованы все акции Робертсона. Берримэн достоин всяческого доверия, но это мероприятие требует особой личной заботы.

Робертсон нисколько не удивился, услышав вкрадчивый совет невидимого наставника: «В таком случае отложи отъезд. Задержись в Лондоне до завтра. Один день роли не играет».

– Ты, собственно, кто такой?

Ответа не последовало. Робертсон уставился на шкатулку, мирно стоявшую на каминной полке, и нервно сплел пальцы. Голос. И золотой кризис накануне возвращения в Америку. Что ж, никто не скажет, что Брюс Робертсон проявил недостаточную гибкость.

Он позвонил в билетную кассу и отменил заказ на девятичасовой рейс.

После долгих пререканий ему забронировали место на самолете, который должен был лететь в полдень на другой день. Робертсон успеет связаться с Берримэном и проследить за сбытом золотых акций. А больше ничего и не нужно.

Теперь, когда у Робертсона появилось лишнее время, он наскоро проглотил ленч и отправился побродить напоследок по Пиккадилли Сэркус. Он прослонялся по Лондону почти весь день, пообедал в индийском ресторане на Риджент—стрит и в отель вернулся поздно. Наутро он проснулся в десятом часу.

Проснувшись, он тотчас же позвонил Берримэну в контору и двадцать минут кряду давал ему подробнейшие инструкции. Покончив с этим делом, Робертсон позвонил в бюро обслуживания при отеле и попросил заказать ему такси с таким расчетом, чтобы успеть в лондонский аэропорт к двенадцатичасовому рейсу.

Чемодан он уложил еще накануне, так что теперь делать было нечего только позавтракать и дождаться полудня. За дверью, как обычно, лежали утренние газеты. Робертсон отнес их в комнату и положил на кровать, собираясь просмотреть, когда вернется из ресторана.

В глаза ему бросился набранный самым крупным шрифтом заголовок на первой полосе «Дейли телеграф»:

110 ЧЕЛОВЕК – ЖЕРТВЫ АВИАКАТАСТРОФЫ

Лондон, 19 августа. Вчера вечером погибли девяносто девять пассажиров и одиннадцать членов экипажа трансатлантического реактивного лайнера: он взорвался и упал в океан через час после вылета из лондонского аэропорта.

С самолета, направлявшегося в Нью—Йорк, сообщили о неисправности мотора, когда самолет находился над океаном, в 10:08 по лондонскому времени, и почти сразу же после этого радиосвязь прекратилась…

Брюс Робертсон бессильно опустился в кресло и добрых двадцать минут тупо разглядывал свои холеные ногти. Потом собрался с мыслями ровно настолько, чтобы перечитать сообщение. Да, это его самолет. И ему бы тоже лететь этим рейсом, если бы не решение задержаться в Лондоне еще на день распродать золотые акции. А кто посоветовал?..

Шкатулка.

Робертсон схватил шкатулку и впился в нее глазами. Обыкновенная металлическая коробка, плоская, с причудливой монограммой… но с тех пор, как ему подвернулась шкатулка, он слышит голоса, и эти голоса спасли ему жизнь.

Он тряхнул головой. Да это просто все та же система наитий, которая принесла ему богатство и славу! Озарение – продать акции. Озарение задержаться в Лондоне на ночь. Голоса тут ни при чем, вяло твердил он себе. Но, так или иначе, часом позже, когда настало время освободить номер, он положил диковинную шкатулочку в карман.

В лондонском аэропорту, когда Робертсон приехал туда к половине двенадцатого, стоял оглушительный гомон. Все говорили только о вчерашней катастрофе.

Не разжимая губ, Робертсон проследил за тем, как сдают его вещи в багажное бюро. Он предъявил документы, внес десять шиллингов пошлины за выезд из страны и сел в самолет.

Как Робертсон и ожидал, рейс прошел без особых потрясений. Полет длился восемь часов: Робертсона, пассажира первого класса, щедро ублажали шампанским, черной икрой и прочими деликатесами.

В аэропорт назначения прибыли в три часа дня по нью—йоркскому времени.

Робертсон без труда прошел таможенный досмотр (вся его контрабанда следовала менее явными каналами) и к половине четвертого удобно расположился на Манхэттене в своей богато обставленной шестикомнатной квартире с окнами на Ист—ривер.

Он не был суеверен. Но последние часы жизни в Лондоне маленькая плоская шкатулочка служила ему счастливым амулетом, и – по причинам, в которых он не сознавался даже самому себе, – несколько дней подряд он клал шкатулку в карман, выходя из дому.

На другой день после возвращения пришло известие из Лондона: профессор Лоран действительно сделал сенсационное открытие, позволяющее дешево извлекать золото из воды. На лондонской бирже золотые акции стремительно падали в цене. Робертсон продал свои как раз вовремя.

Назавтра какое—то предчувствие и знакомый шепот велели Робертсону держаться подальше от «Жиакомо» – первоклассного ресторана в центре города, куда он хотел было зайти. Робертсон уже прошел в зал. Но он научился уважать предчувствия. Он примирительно улыбнулся метру, попятился к выходу и пообедал во французском ресторане напротив. Впоследствии он узнал, что в тот вечер восемьдесят посетителей «Жиакомо» отравились рыбным ядом, съев какой—то недоброкачественный соус.

В четверг у Робертсона внезапно появился импульс купить ртутные акции «Амалгамэйтед Текнолоджикал» – захудалой компании, далекой от благополучия. Он рискнул двадцатью тысячами долларов и приобрел эти акции по 8 3/4. В пятницу компания «Амалгамэйтед» объявила о получении крупного правительственного заказа и о том, что акционеров ждут немалые дивиденды.

Новость ошеломила Уолл—стрит; три дня спустя Робертсон продал эти акции по 19 3/4, нажив на операции кругленькую сумму.

Так оно и повелось. Тихая подсказка, решение – и результат.

Робертсон не был суеверен. Но от двухнедельной полосы везения нельзя отшучиваться. Время от времени он вынимал плоскую металлическую коробочку из кармана, рассматривал ее, встряхивал, пытался открыть. При простукивании она издавала глухой звук, но открыть ее не было никакой возможности, да Робертсон и не слишком старался. Он знал, как обращаться с курицей, которая несет золотые яйца.

К этому времени у него в душе не осталось и тени сомнения. Шкатулочка приносит удачу. Голоса, которые ему порой слышатся, предчувствия, которые у него появляются, — все это исходит, как ни невероятно, из плоской металлической коробочки, за которую он заплатил полкроны лондонскому лоточнику. Робертсон не искал объяснений. Он был доволен тем, что есть, и то и дело пожинал плоды награды за свою веру в пророческие таланты шкатулочки.

По вечерам любимым пристанищем Брюса Робертсона был Муз—клуб: это роскошное великосветское заведение за бешеные деньги предоставляло ему блестящее общество, по которому он столь безнадежно томился в молодости.

Когда человек потягивает дорогие ликеры, утопая в плюшевом кресле, на фоне книжных полок с собраниями сочинений классиков в раззолоченных кожаных переплетах, он забывает о своем низком происхождении.

Робертсон осушил рюмку двадцатилетнего арманьяка и сердечно улыбнулся стюарду, который вновь налил ему коньяку. Затем обернулся к Перри Меррику:

– Да, Перри, по—моему, у меня сейчас прямо полоса удач.

Меррик – коротышка с одутловатым лицом, имеющий чересчур много денег и чересчур много разведенных жен, – выпил шартрез залпом, как дрянное виски.

– Я ведь за тобой слежу, Брюс. Сперва эта история с заменой рейса…

– Ну, это слепой случай, – сказал Робертсон с пренебрежительным легкомыслием.

– Потом продажа золотых акций перед самым началом паники. И авантюра с ртутными акциями. А на прошлой неделе – акции обанкротившихся железнодорожных компаний.

– Ерунда, Меррик, – зарокотал из дальнего угла комнаты старый сварливый Ллойд Декстер. Он опустил газету, которая загораживала его лицо. – Неужто вы не понимаете, что вся эта болтовня о слепой удаче и магических действиях просто нелепа? Очевидно, Робертсон внимательно изучает тенденции рынка, и это единственное разумное объяснение его финансовых успехов.

– Но это не объясняет, почему он отказался лететь самолетом, который тут же разбился, так ведь? – возразил Меррик. – Биржевые спекуляции согласен, но чем вы объясните…

– Я готов согласиться, что замена рейса – чистая удача, – допустил Декстер. – Но все остальное, все финансовые маневры – это просто следствие ума и хитрости, ничего более таинственного тут нет!

Робертсон скромно улыбнулся.

– Ценю ваше высокое мнение о моей изворотливости, Ллойд, но только вы не правы.

– Что такое?

Робертсон вынул из кармана металлическую коробочку и положил ее к себе на ладонь. До сих пор он не рассказывал о шкатулке ни одной живой душе, но теперь вдруг захотел поставить вздорного осла Декстера на место, да и сама шкатулка, казалось, молчаливо подтверждала, что сейчас самое подходящее время открыть тайну успеха.

– Видите вот эту шкатулку, Ллойд?

Декстер кивнул. Меррик вытянул шею, выпучил налитые кровью глаза.

– Я купил ее в Лондоне в тот самый день, когда должен был лететь в Америку. Заплатил полкроны какому—то лоточнику на Петтикот Лэйн. Шкатулка разговаривает со мной, джентльмены. Дает советы.

– Не валяйте дурака, Робертсон! – загремел Декстер в бешенстве. – Вы что, хотите нас уверить…

– Да, шкатулка говорящая. Она велела мне лететь другим самолетом, велела продать золотые акции, велела купить ртутные. Пока что она ни разу не ошиблась.

Ллойд Декстер сердито сверкнул глазами.

– Робертсон, я никогда не подозревал вас в склонности к мистике, да и сейчас не подозреваю. Очевидно, басней о шкатулке вы хотите заморочить нам голову.

Робертсон беспечно усмехнулся.

– Я говорю совершенно серьезно. Шкатулка дает мне советы. Например, добавил он, уловив знакомый шепот, – она говорит, что если я сейчас с вами распрощаюсь и перейду в красный зал, то встречу там Фреда Райнера…

– Не может этого быть! Райнер в Чикаго! – взорвался Декстер.

– Встречу там Фреда Райнера, – продолжал Робертсон как ни в чем не бывало, – и еще до полуночи мы с ним заключим сделку – закупим зерно на корню, и я заработаю больше ста тысяч. Желаю вам всего наилучшего, джентльмены.

Прошло несколько дней. Поздним вечером Робертсон сидел дома и смотрел по стереовизору какой—то старый фильм, как вдруг услышал звонок в дверь.

На пороге стоял Перри Меррик.

– Перри! Какими судьбами в такой час?

– Мне надо с тобой потолковать, Брюс. Ты один?

Робертсон кивнул.

– Входи. Выпить хочешь?

– Нет, нет, спасибо. – Меррик был бледен, взвинчен, обеспокоен. Он достал сигарету, зажал ее в пухлых трясущихся пальцах и чересчур долго не мог зажечь.

Наконец он сказал:

– Прослышал о твоей сделке с Райнером, Брюс. Все получилось так, как ты и ожидал.

– Конечно. А Фред все говорил, что я совершаю безумство. Пари держу, теперь он раскаивается.

Меррик провел языком по губам.

– Ты сказал, что Фред в красном зале, и он действительно был в красном зале, но ведь никто не знал, что он вернулся в Нью—Йорк. Ты—то сам знал? Слушай, вы с Фредом не подстроили все заранее?

– Конечно, нет, Перри. Разве это на меня похоже?

– Надеюсь, что нет, – ответил Меррик. У него дрожали руки. – Так вот, ты рассказал о шкатулке, что дает тебе верные советы, и доказал свои слова. Во всяком случае, так я считаю. Мне надо знать точно, Брюс.

Робертсон подался к собеседнику, проницательно заглянул ему в глаза.

– Что у тебя стряслось, Перри?

– У меня одно за другим было несколько… э—э… неудачных мероприятий.

Твое везение, только наоборот.

– Ясно.

– У меня почти ничего не осталось, Брюс.

– Даже последнего миллиона?

Меррик не улыбнулся.

– Все гораздо хуже, чем ты полагаешь. Хуже, чем можно представить.

– Вот как! Мне очень жаль это слышать, – сказал Робертсон с долей искренности. В клубе будет скучно без Меррика.

– Ты можешь мне помочь, Брюс. Но я хочу просить многого, и ты, пожалуй, не…

– Никогда не думал, что мне придется одалживать деньги Перри Меррику, перебил Робертсон. – Но если речь идет о какой—нибудь малости, чтобы перебиться, то это наверняка можно будет устроить. Не волнуйся.

– Нет. Я не прошу взаймы, – ответил Меррик.

– Но…

– Ты правду рассказывал про свою шкатулочку, Брюс? Чистую правду?

– Могу поклясться на кредитных билетах, – заверил его Робертсон. – Что греха таить, я иной раз привираю, но это не тот случай. Шкатулка себя оказывает.

– Можно на нее посмотреть?

Робертсон вынул ее из кармана и вручил Меррику. Тот внимательно осмотрел ее, исследовал все грани, потрогал тоненькую разделительную линию.

– Она открывается?

– По—моему, должна открываться, но я так и не понял, каким образом.

Сейчас я меньше всего думаю о том, что у нее внутри. Не хотел бы я ее сломать.

Меррик поднес шкатулку к самому уху, словно надеялся услышать шепот мудрого советчика или хотя бы тиканье какого—то механизма. Затем вернул шкатулку Робертсону.

– Говоришь, оказывает?

– Два раза не повторяю, Перри.

Меррик кивнул. Долгое время он не произносил ни слова, затем сказал:

– Мне ужасно не повезло. За что бы я ни взялся, все получается из рук вон плохо. Куда бы ни вложил деньги – всюду теряю.

– Со мной тоже так бывало, – елейно посочувствовал Робертсон.

– Сейчас я готов на все, – тихо продолжал Меррик. – У меня отчаянное положение. Брюс, я дам тебе пятьдесят тысяч долларов за твою шкатулку.

Наличными. У меня останется только—только, чтобы начать карабкаться сначала.

Неожиданное предложение ошеломило Робертсона. Шкатулка его ни о чем не предупреждала, да и сам он не ожидал такого поворота.

– Нет, – ответил он, не задумываясь. – Категорически нет. Шкатулка не продается.

– Шестьдесят тысяч, – прохрипел Меррик. – Или просто дай мне ее на время. Пока счастье не переменится. Она мне позарез нужна, Брюс.

– Нет. Никогда. Ты ведь не просишь, чтобы тебе кто—нибудь продал свое сердце или печень? Вот то же самое для меня эта шкатулка. Она уже не раз спасала мне жизнь. Да я бы и на час не расстался с ней даже за…

«Сейчас же избавься от шкатулки, – услышал он. – Согласись на предложение Меррика. Сегодняшний вечер – лучшее время, чтобы сбыть шкатулку с рук. Владеть ею дальше опасно и неразумно».

Робертсон потерял горделивую осанку лишь на какую—то микросекунду, но тут же поборол рефлекс, заставивший его разинуть рот от удивления.

Избавиться от шкатулки? Он восстановил душевное равновесие. Если так велит голос, надо ему подчиниться. Робертсон привык во всем полагаться на суждение шкатулки, и, если вдруг владеть ею стало небезопасно, он с удовольствием переиграет. Секрет успеха – вовремя перестать ставить на фаворита, вовремя бросить карты.

Вот только… Меррик тоже слышал предостережение?

Очевидно, нет. Меррик в это время говорил:

– Заклинаю тебя, Брюс, не будь так жесток! Поверь, сегодня вечером я дважды был близок к тому, чтобы пустить себе пулю в лоб. А потом решил: пойду—ка к тебе и попытаюсь купить шкатулку.

Робертсон всмотрелся в серое, измученное лицо Меррика.

– Не многим бы я уступил шкатулку, Перри.

– Неужели… ты, значит…

– Пятьдесят тысяч – и шкатулка твоя. Только давай договоримся: за мной остается право выкупить ее у тебя за те же деньги, скажем, через месяц.

Этого времени тебе вполне хватит, чтобы стать на ноги.

– Конечно, Брюс! Так будет справедливо! Не знаю, как тебя благодарить… Ты не представляешь, чем я тебе…

– Уже поздно, Перри. Не будем терять время на речи и изъявления чувств.

Шкатулка твоя. Давай деньги – и забирай ее.

Робертсон мысленно улыбнулся. По—видимому, шкатулка протянула дольше, чем ее полезность, иначе не подала бы такого совета. Быть может, она вот—вот сгорит. Быть может, она уже не способна к точным предсказаниям.

Так или иначе, Робертсон сам берется предсказать: счастье бедного Меррика не изменится. Чудесная шкатулочка не окупит его денег.

Поздней ночью в его спальне зазвонил телефон. Брюс Робертсон повернулся на другой бок и притворился, что не слышит настойчивого дзиньканья. Он дорожил своим сном. Но телефон не унимался; он прозвенел седьмой раз, восьмой, девятый.

Не размыкая слипшихся век, Робертсон наугад протянул руку к телефону, пошарил в темноте, снял трубку, подтащил к уху.

– Робертсон слушает.

– Брюс, это Перри Меррик говорит. – Голос у Меррика был чрезвычайно взволнованный. Усилием воли Робертсон стряхнул с себя остатки сна.

– Ну что еще, Перри?

– Шкатулка, Брюс. Эта шкатулка вышла мне боком!

– То есть как?

– Я знаю, что звонить в четыре часа ночи не принято, но мне страшно, Брюс.

– Да перейдешь ты, наконец, к делу? – вскипел Робертсон.

– Я только что принял первое сообщение шкатулки, – нерешительно сказал Меррик. – Она меня за… запугивала. Если я, мол, немедленно не избавлюсь от шкатулки, у меня будут неприятности. Мне это непонятно, Брюс.

– Мне тоже. Какие именно неприятности?

– Во—первых, у меня отнимут шкатулку. Сейчас она заперта в моем сейфе.

– Почему ты звонишь мне, а не в полицию?

– Мне кажется, голос имел в виду не простую кражу, – пояснил Меррик. – Он как будто намекал на что—то еще, на что—то совершенно непостижимое. Я так перепугался. Лучше бы я не связывался с этой шкатулкой.

– Не будь идиотом, – сказал Робертсон. – Ты уверен, что ничего не напутал в сообщении, а?

– Слушай—ка, Брюс, давай лучше все отменим. С таким чудом, как эта шкатулка, шутки плохи. Что, если я сяду в такси, отвезу тебе шкатулку прямо сейчас (или, если хочешь, рано утром), и мы расторгнем сделку, ладно?

– Нет. – Робертсону вовсе не улыбалось потерять пятьдесят тысяч долларов, а еще меньше – очутиться сейчас рядом со шкатулкой. Жаль, конечно, беднягу Меррика. – Извини, Перри, но у тебя скорее всего кошмары. Постарайся снова заснуть, а завтра в клубе за ленчем мы с тобой увидимся и все обсудим. Спокойной ночи, Перри.

Он потянулся было положить трубку. Голос Меррика донесся едва слышно:

– Брюс, постой! Не вешай трубку! Брюс!

Трубка замерла на весу.

– Брюс, тут кто—то есть! Брюс! Брюс!

Робертсон услышал внезапный вопль, приглушенный и далекий. Он нахмурился, помедлил, снова поднес трубку к уху.

– Перри? Перри, что там происходит?

В трубке гудели сигналы отбоя.

Робертсон приподнялся, сел, протер глаза и зевнул, окончательно разогнав сон. Дело, по—видимому, весьма серьезное. С Перри Мерриком что—то случилось – неизвестно, что именно. Робертсон повесил трубку, зажег ночник у изголовья и набрал номер Меррика. Никто не ответил.

Вызвать полицию? – размышлял Робертсон. Это самый логичный шаг.

Налаженный мишурный мирок волшебных шкатулок и пророческих предчувствий внезапно повернулся к нему чужой и пугающей стороной.

Он подержал трубку еще секунду—две, потом повесил. Набрал номер из одной цифры. Заспанная дежурная ответила:

– Справочная.

– Дайте мне, пожалуйста…

– Это лишнее, – заметил чей—то иронический, до странности легкий голос. – Будьте добры положить устройство связи на место. Поговорим.

Ошеломленный Робертсон повесил трубку. В ногах его постели кто—то стоял. Человек (человек ли?) не выше полутора метров росту, с круглым лысым черепом, большими круглыми глазами, не обрамленными ни бровями, ни ресницами, плоским носом и широким неулыбчивым ртом.

Ушей у него не было. Кожа красивого голубоватого цвета светилась в полумраке комнаты.

– Как вы сюда попали? Кто вы такой? Что…

– Вы именуете себя Брюс Робертсон?

– Да, но… послушайте, у меня здесь повсюду сигнализация от воров! Ночью сюда абсолютно невозможно забраться! Невозможно!

Незнакомец не обращал внимания на гнев Робертсона.

– Можно здесь присесть? – вежливо спросил он, указав на кресло у постели. Он сел, не дожидаясь ответа. – Прошу снисходительно отнестись к тому, что я прервал ваше ночное отдохновение, добрый сэр. Но допущены ошибки, и их необходимо исправить.

– Ошибки? Исправить? Вот что, приятель, я трезв как стеклышко, и всего этого в действительности нет. Вы галлюцинация. У меня кошмар. Не стоило на ночь есть омара, да еще две пор…

– Милости прошу убедиться в реальности моего существования, – пригласил незнакомец.

– О реальности не может быть и речи. Сигнализация от воров…

– Уверяю вас, что я вполне реален. Можете называть меня звукосочетанием Морверад. Я из Бюро Переделок.

– Стойте! – прервал его Робертсон. – Я не знаю, кто вы такой и что делаете в моей квартире, но лучше убирайтесь отсюда той же дорогой, какой вошли, иначе…

Он не договорил. Незнакомец извлек из туники маленькую вещицу и стиснул ее в ладонях.

Робертсон прищурился, чтобы лучше разглядеть вещицу в голубоватом отблеске кожи незнакомца.

– Минуточку, – хрипло прошептал Робертсон. – Вон та штука, что вы держите…

– Да, да! Эта, – Морверад протянул предмет, который мог быть или шкатулкой, накануне проданной Меррику, или ее двойником.

– Да. Эта. Где вы ее взяли?

– Я обнаружил этот вариостат во владении некоего Перри Меррика, — объяснил Морверад. — Чтобы разыскать его, пришлось потратить несколько недель.

– Что вы сделали с Мерриком?

– Ничего такого, что возымело бы длительный эффект, – учтиво ответил незнакомец. – Я обязан был проследить путь вариостата по всем завихрениям. Мне стало ясно, что Меррик владеет им недавно. Пришлось применить к Меррику квадратуру Вайна, после чего он открыл мне, что получил вариостат от вас. Я пришел к вам без промедления.

Квадратура Вайна. И мерцающие голубоватые человечки без ушей. У Робертсона все поплыло перед глазами.

– Нет оснований для страха, – продолжал Морверад. – Надо только ликвидировать последствия того, что вы случайно нашли вариостат.

– Не подходите, – предостерег Робертсон, так как человечек встал с кресла и двинулся к постели. – Я позвоню в полицию. Я буду звать на помощь. Я…

– Прошу вас, – успокоительным тоном прошелестел Морверад. – Квадратура отнимет какую—то секунду. Это ведь несложный вопрос тригеминального внушения. Давно уже обходятся без трепанации и… нет, не сопротивляйтесь. Однако погодите, добрый сэр.

Робертсон поднял глаза, отчасти рассерженный, отчасти перепуганный до одури, но тут две холодные руки коснулись его плеч. Незнакомец мягко заставил Робертсона снова лечь на подушку. Робертсон сознавал, что над ним, как две виноградины во тьме, светятся глаза Морверада; чуть погодя у потолка будто взорвалась бомба, и Робертсон лишился чувств.

Он очнулся. Будильник на ночном столике показывал 4:23. Перед самым обмороком было 4:20. Значит, миновали две—три минуты, но казалось, что на самом деле прошло неизмеримо больше времени. От боли у Робертсона раскалывалась голова.

– Вот так, – говорил между тем Морверад. – Простейшая взаимосвязь причин и следствий. Распутать будет нетрудно.

– Рад слышать, – ответил Робертсон. – Вы кончили свою квадратуру?

– Безусловно, я собрал все нужные сведения. Восстановил недостающее звено цепи.

– Великолепно, – сказал Робертсон. – А теперь проваливай, чертова иллюзия, и дай человеку…

– Вы приобрели вариостат восемнадцатого августа текущего года, по местному исчислению времени, в Лондоне. Расстались с ним пять часов назад (значение приближенное). Сейчас вариостат конфискован, но необходимо переделать временную ткань от сегодняшнего дня и вплоть до восемнадцатого августа.

Морверад говорил со спокойной убежденностью, от которой волосы поднимались дыбом. Робертсон сел в постели, обхватил колени руками и стал вслушиваться, чувствуя, как у него кровь стынет в жилах.

– Вариостат миновал один дехрониксный интервал и был утерян в Ригфорре в 7—68/8 абсолютного времени. Он описал внепространственную кривую, которая вернула его в континуум, в девятое августа по местному исчислению.

Он попал в ту часть Англии, что именуется Корнуолл, где был обнаружен лицом, незнакомым с его назначением. Нашедший отказался следовать советам вариостата и выбросил его в груду металлолома. По пути в переплавку вариостат затерялся и был найден другим лицом, тоже не осведомленным о его назначении; переменив нескольких владельцев, шестнадцатого августа был привезен в Лондон, где попал во владение Элфреда Сайкса – торговца металлическими изделиями. Утром восемнадцатого августа Сайкс выставил его на продажу. В самом непродолжительном времени вы приобрели вариостат по его же совету. В цепи событий вы были первым, кто послушался совета вариостата, а потому все ваши поступки с того момента до настоящего времени образуют несомненный и все расширяющийся противотемпор, который следует отрегулировать. Вы улавливаете мою мысль?

– Не совсем, – одурманенно сказал Робертсон. – Но я рад, что все будет улажено. Мне бы не хотелось, чтобы расширяющийся противотемпор остался неотрегулированным.

– Ага! В этическом отношении вы согласны! Значит, не будет трудностей и в моральном!

– Чего? – переспросил Робертсон, мрачно ломая себе голову, что такое противотемпор. Или, если на то пошло, дехрониксный интервал.

Морверад сказал:

– Я в восторге от вашей доброй воли к сотрудничеству. Она так понятна! Если у человека хватило ума воспользоваться функциями интуитивного накапливателя данных (а это и есть назначение вариостата), то он, конечно, оценит серьезные последствия, связанные с дальнейшим расширением противотемпора. Поздравляю вас с подобной проницательностью и с высоким сознанием долга, мистер Робертсон.

– Спасибо.

– Зачинить щель будет просто. Я создам дехрониксный интервал – управляемый, учтите, совсем не похожий на тот, куда провалился вариостат. Отведу сначала вариостат, а затем и вас, по вселенской трубе к моменту приобретения и помогу вам вернуться в положенную фазу. Этим делом лучше заняться безотлагательно, иначе противотемпор будет расширяться.

Окончательно сбитый с толку Робертсон отважился заметить:

– По—моему, это превосходная мысль.

Внезапно вокруг постели вспыхнул пурпурно—фиолетовый свет. Морверад отошел за пределы силового поля.

– Запомните, мистер Робертсон, противотемпор вы должны переделать сами, но я не разрешу вам миновать эту точку вселенской линии, пока ошибка не будет исправлена. Вам все ясно?

– Полагаю, вы хотите…

Без предупреждения пурпурно—фиолетовый свет сместился к противоположному, красному, концу спектра. Затем комната исчезла.

– Стойте! – заорал Робертсон. – Вы же не объяснили…

Ярко—красный свет мигнул и погас.

Робертсон опять очутился в Лондоне.

Было воскресное утро, конец августа, он стоял на Петтикот Лэйн. Впереди на три или четыре квартала тянулись ларьки уличных торговцев. Жители Лондона, обожающие покупать ненужные мелочи, битком забили узенький проход. На Робертсоне был твидовый пиджак – тот самый, за сорок гиней.

Утренний воздух дышал прохладой. Морверада не было видно.

Робертсона поразило одно обстоятельство. Никто и ничто не двигалось. Гирлянда разноцветных флажков, вывешенная над ближайшей к нему палаткой, странно застыла в невероятной позиции; как вкопанные замерли теснящиеся лондонцы, не шевелились продавцы в ларьках и палатках. Остановилось время.

У Робертсона голова пошла кругом. Он перебрал в памяти все, что с ним случилось.

Была эта хитрая штуковина – как, бишь, она называется? – вариостат. Она миновала де… дехрониксный интервал, надо понимать, в прошлом, то есть сейчас. Очевидно, вариостат – это автоматический предсказатель. Только Робертсону не положено им пользоваться, потому что по всем правилам вариостату нечего делать в том времени, где живет Робертсон, и из—за этого получился тот самый противотемпор.

Робертсон приложил ладони к вискам, потер их. Головная боль не утихла. Вокруг него все еще никто не двигался.

Маленький человечек – Морверад, что ли? – каким—то образом перебросил Робертсона во времени на несколько недель назад, в то утро, когда он купил вариостат. Робертсон думал: «Весь смысл в том, чтобы опять подойти к ларьку того же самого торговца, но только на этот раз не покупать вариостат. Тогда Морверад тихо и спокойно отправит эту вещицу на место и избежит противотемпора».

Очень жаль, что приходится терять такую удобную шкатулочку, думал Робертсон. Но ничего не попишешь, стоически утешал он себя. Выбора нет. Если он не послушается и снова купит вариостат, Морверад рано или поздно настигнет его и отшвырнет обратно в Лондон, в восемнадцатое августа; так он и будет крутиться, как белка в колесе, пока добровольно не откажется от вариостата.

Итак, приходится быть покладистым. Но что потом?

Потом, без сомнения, он заново проживет эти недели, но на этот раз без шкатулки. Робертсон пожал плечами. Обойдется. Он помнит все советы вариостата, все до единого: поменять билет на самолет, продать золотые акции, купить ртутные и так далее. Всего и дела—то – с самого начала повторить ту же самую цепь решений. Да ему вообще не нужен вариостат. Он сам умеет принимать решения, и чаще всего – удачные.

Робертсон окончательно убедил себя. Так и быть, он отречется от вариостата.

В тот миг, как он принял это решение, неподвижность кругом дрогнула.

Открылся дехрониксный интервал, целиком пропустив его в восемнадцатое августа. Флажки затрепетали на ветру, «кокни» стали яростно торговаться за полупенсовые сокровища, торговцы принялись скрипучими голосами зазывать толстых туристов.

Робертсон зашагал по узкой улочке. Где же торговец с бородкой? Ага, вон там.

Робертсон перешел на другую сторону улочки. Сухопарый торговец улыбался покупателям, обнажая скверные зубы, а на прилавке в куче всевозможного хлама маняще возлежала металлическая шкатулка. Робертсон остановился у ларька. Вариостат снова шепнул: «С твоей стороны будет совсем не глупо, если ты купишь эту шкатулку».

Робертсон взял вариостат в руки.

– Сколько стоит?

– Три шиллинга шесть пенсов.

Робертсон положил вариостат на место.

– К сожалению, мне это не подходит.

– Два и шесть пенсов, – молящим тоном предложил торговец.

– Да я ее и за фартинг не возьму, – сказал Робертсон. – Это мое последнее слово. «Слышите меня, Морверад? Я отказался от вариостата». – Он быстро отошел.

В тот же миг противотемпор пришел к концу. Временной континуум, до неузнаваемости искаженный тем, что вариостат находился у Робертсона, мгновенно принял подобающий вид. Ни с того ни сего Брюс Робертсон остановился метрах в шести от злополучного ларька, потер лоб, оглянулся. Шкатулки уже не было. Он пожал плечами. Никчемный кусок металла, не более того. Робертсон не представлял себе, с чего это вдруг ему взбрело в голову прицениться. Он пробрался сквозь толпу, подозвал такси и вернулся в отель.

В отеле он небрежно перелистал газеты, съел легкий ленч и прилег вздремнуть. Когда он проснулся, у него чуть побаливала голова. Он расплатился за номер, взял такси до лондонского аэропорта и сел в самолет, отправляющийся девятичасовым рейсом.

Абсолютно невозможно

Перевод В. Вебера

На детекторе, что стоял в углу небольшой комнаты, засветилась розовая точка. Малер взглянул на грустного путешественника во времени, сидевшего перед ним в громоздком космическом скафандре, и усталым жестом указал на детектор.

– Видите, еще один. Попав на Луну, вы найдете там многих своих коллег. За те восемь лет, что я руковожу Бюро, мне пришлось отправить туда более четырех тысяч человек. Почти по пятьсот в год. Не проходит и дня, чтобы кто—то не посетил наш 2784 год.

– И вы никого не отпустили. Каждый, кто прибыл к вам, тут же отправлялся на Луну. Каждый.

– Да, – твердо ответил Малер, вглядываясь в защитное стекло, скрывавшее лицо пришельца.

Он часто думал о людях, покинувших Землю по его приказу. Взять хотя бы вот этого, маленького роста, хрупкого телосложения, с венчиком седых, мокрых от пота волос. Наверное, ученый, уважаемый человек своего времени, почтенный отец семейства (впрочем, почти все, кто попадал к нему, семьями не обзавелись). Возможно, его знания могли бы принести неоценимую пользу и в двадцать восьмом веке. Возможно, и нет. Но это не имело ровно никакого значения. Так или иначе, его путь, как и путь его предшественников, лежал на Луну, где ему предстояло провести остаток дней в отвратительных, примитивных условиях под куполом.

– Не думаете ли вы, что это жестоко? – спросил старик. – Я прибыл сюда с мирными намерениями, не собираясь причинять вам никакого вреда. Я всего лишь научный наблюдатель из прошлого. Движимый любопытством, я решился на путешествие во времени и не ожидал, что наградой мне будет пожизненное заточение на Луне.

– Весьма сожалею, – Малер встал.

Пора заканчивать разговор, так как его уже ждал следующий гость. Бывали дни, когда они появлялись один за другим. Хорошо еще, что их вовремя засекали.

– Но разве я не могу жить на Земле, оставаясь в скафандре? — торопливо спросил путешественник, чувствуя, что его вот—вот выпроводят из кабинета. – В этом случае также будет исключен любой контакт с атмосферой.

– Пожалуйста, не усугубляйте моего и без того трудного положения, ответил Малер. – Я уже объяснял, что это абсолютно невозможно. Исключения не допустимы. Уже двести лет, как Земля не знает болезней. За этот период наши организмы утратили сопротивляемость, приобретенную бесчисленными поколениями прошлого. Я рискую собственной жизнью, находясь возле вас, даже несмотря на ваш скафандр.

Малер подал сигнал высоким, мускулистым охранникам. Они ждали в коридоре, закованные в скафандры, которые предохраняли их от инфекций.

Приближался самый неприятный момент.

– Послушайте, – нахмурившись, продолжал Малер. – Вы же ходячая смерть. Микробов, гнездящихся в вашем теле, вполне достаточно, чтобы уничтожить полмира. Даже простуда, обычная простуда может лишить жизни миллионы людей. За последние два столетия сопротивляемость болезням практически утрачена. Она уже не нужна человеческому организму. Мы победили все болезни. Но вы, путешественники во времени, появляетесь здесь с их полным букетом. И мы не можем оставить вас на Земле.

– Но я…

– Знаю. Вы поклянетесь всем святым, что никогда не снимете этот скафандр. Сожалею, но даже слово честнейшего из людей ничто по сравнению с безопасностью миллиардов землян. Мы не можем разрешить вам остаться. Это жестоко, несправедливо, но другого выхода нет. Вы, разумеется, не предполагали, что вас ждет такая встреча. Повторяю, мне очень жаль. Но, с другой стороны, отправляясь в будущее, вы знали, что не сможете вернуться назад, и, следовательно, всецело отдавали себя в руки живущих там. – Малер начал складывать лежавшие перед ним бумаги, показывая, что разговор окончен. – Чертовски жаль, но вы должны нас понять. Само ваше присутствие пугает нас до смерти. Мы не имеем права позволить вам ходить по Земле, даже в космических скафандрах. Это абсолютно невозможно. Для вас есть только один путь – на Луну.

Он взглянул на охранников:

– Уведите его.

Стража направилась к старику и по возможности деликатно выпроводила его из кабинета.

После их ухода Малер с облегчением откинулся в пневмокресле и прополоскал рот. Длинные речи всегда выматывали его, после них саднило в горле. «В один прекрасный день я заработаю себе рак от этих бесконечных разговоров, – подумал он. А это сопряжено с операцией. Но кто, кроме меня, будет всем этим заниматься?» Из коридора все еще доносились протестующие крики старика. Когда—то Малер готов был уйти с этой работы, испытывая жалость к ни в чем не повинным пришельцам из прошлого. Но восемь лет закалили его.

Впрочем, именно твердость характера Малера послужила причиной его назначения на должность директора Бюро. Работа была тяжелая и требовала от исполнителя сильной воли. Кондрин, его предшественник, был сделан из другого теста, и в результате сам оказался на Луне. Возглавляя Бюро всего лишь год, он настолько размяк, что разрешил уйти одному путешественнику.

Тот обещал спрятаться в Антарктиде, и Кондрин, полагая, что Антарктида столь же безопасна, как Луна, по недомыслию отпустил его. Тогда—то директором и назначили Малера, и в последующие восемь лет все до единого пришельцы из прошлого – а их набралось четыре тысячи – неукоснительно высылались на Луну. Первым был беглец, отпущенный Кондрином и пойманный в Буэнос—Айресе (его смогли засечь по болезням, охватившим регион от Аппалачей до протектората Аргентины), вторым – сам Кондрин. Работа отнимала много сил, но Малер ею гордился. Возглавлять Бюро мог только сильный человек.

Он откинулся в кресле в ожидании очередного путешественника. Неслышно открылась дверь, и в кабинет вошел дородный мужчина с таймером в руке. Это был доктор Форнет, Главный врач Бюро.

– Взял у нашего последнего клиента, – сказал доктор. – Тот уверяет, будто этот таймер действует в двух направлениях, и я решил, что вам будет любопытно взглянуть на него.

Малер выпрямился. Таймер, обеспечивающий перемещение не только в будущее, но и в прошлое? Маловероятно. Однако, если это так, лунной тюрьме придет конец. Но откуда мог взяться подобный механизм?

Малер протянул руку к таймеру.

– Похоже, обычная конструкция двадцать четвертого века.

– Но обратите внимание на второй циферблат.

Малер присмотрелся повнимательнее и кивнул.

– Да, вероятно, он предназначен для перемещения в прошлое. Но как это проверить? И потом, почему у других нет такого таймера? Откуда он взялся в двадцать четвертом веке? Даже мы не научились путешествовать в двух направлениях, только в будущее, а наши ученые считают, что попасть в прошлое теоретически невозможно. Однако, было бы неплохо,—задумчиво произнес Малер, – если бы его слова оказались правдой. Надо хорошенько исследовать этот таймер. Хотя, признаться, мне не верится, что он работоспособен. Приведите—ка сюда нашего гостя. Кстати, что показало медицинское обследование?

– Как всегда, – угрюмо ответил Форнет. – Полный набор самых заразных заболеваний. Чем быстрее отправим его на Луну, тем лучше.

Доктор махнул рукой, и охранники ввели в комнату пришельца из прошлого.

Малер улыбнулся. О сверхосторожности доктора Форнета в Бюро ходили легенды. Даже если бы путешественник прибыл из двадцать восьмого столетия, когда на Земле уже не было болезней, Форнет все равно нашел бы у него что—нибудь подозрительное, начиная с астмы и кончая проказой.

Гость оказался мужчиной довольно высокого роста и, по всей видимости, молодым. Хотя его лицо едва просматривалось сквозь стекло шлема, без которого ни один путешественник во времени не имел права появляться на Земле. Малеру показалось, что незнакомец чем—то напоминает его самого.

Когда пришельца ввели в кабинет, его глаза удивленно раскрылись.

– Вот уж не думал встретить тебя здесь! – воскликнул путешественник. Его голос, усиленный динамиком, наполнил маленький кабинет. – Ты Малер, не так ли?

– Совершенно верно, – сказал директор Бюро.

– Пройти сквозь все эти годы – и найти тебя. И кто—то еще смеет говорить о невероятности!

Малер пропустил его слова мимо ушей, не позволяя втянуть себя в дискуссию. Он давно уяснил, что с путешественниками нельзя вести дружескую беседу. В обязанности директора входило лишь краткое объяснение причин, по которым пришельца следовало отправить на Луну, причем как можно скорее.

– Вы утверждаете, что эта штуковина обеспечивает перемещение как в будущее, так и в прошлое? – спросил Малер, показывая на таймер.

– Да, – подтвердил пришелец. – Работает в двух направлениях. Нажав эту кнопку, вы окажетесь в 2360 году или около того.

– Вы сделали его сами?

– Я? Нет, конечно, нет. Я его нашел. Это долгая история, и у меня нет времени, чтобы рассказать ее. К тому же, попытайся я это сделать, все совершенно запутается. Давайте побыстрее покончим с формальностями. Я понимаю, что у меня нет ни единого шанса остаться на Земле, и прошу отправить меня на Луну.

– Вам, разумеется, известно, что в наше время побеждены все болезни… – торжественно начал Малер.

—…а я битком набит вирусами и микробами, которых вполне достаточно для уничтожения человечества, – продолжил пришелец. – И оставить меня на Земле абсолютно невозможно. Хорошо, не буду с вами спорить. Где тут ракета на Луну?

Абсолютно невозможно! Его любимая фраза. Малер хмыкнул. Должно быть, кто—то из молодых техников предупредил пришельца о том, что его ждет, и тот смирился, поняв безнадежность своего положения. Ну что ж, тем лучше.

Абсолютно невозможно.

Да, думал Малер, эти два слова полностью характеризуют его деловые качества. Скорее всего, он останется единственным Директором Бюро, который никогда не поддастся на уловки пришельцев из прошлого и отправит на Луну каждого, кто попадет к нему в руки. А другие, до и после него, в какой—то момент дрогнут, пойдут на риск и оставят кого—то на Земле. Но только не Малер. Абсолютно Невозможный Малер. Он понимает, какая ответственность возложена на его плечи, и не собирается подвести тех, кто доверил ему это важное дело. Все пришельцы из прошлого, все до единого, должны отправляться на Луну. И как можно скорее. Здесь не должно быть смягчающих обстоятельств.

– Ну и отлично, – сказал Малер. – Я рад, что вы понимаете необходимость предпринимаемых нами мер предосторожности.

– Возможно, я понимаю далеко не все, – сказал пришелец, – но знаю, что мои слова ничего не изменят. – Он повернулся к страже. – Я готов. Прикажите меня увести.

По знаку Малера охранники вывели пришельца в коридор.

Удивленный директор Бюро долго смотрел ему вслед. «Если бы все были такие, как этот, – подумал он. – Пожалуй, он даже мне симпатичен. Здравомыслящий человек. Понял, что обстоятельства выше его, и не стал биться головой об стенку. Даже жаль, что он не остался на Земле. В наши дни не часто встретишь такого человека. Но я не имею права на симпатию! Я не могу расслабляться».

Ему удавалось так долго и так хорошо выполнять свою работу только потому, что он смог полностью подавить симпатию к этим несчастным, которых ему предстояло приговорить к пожизненному изгнанию. Если бы открылась возможность отправить их куда—то еще, предпочтительно назад, в их собственное время, он бы первым выступил за уничтожение лунной тюрьмы. Но, не имея другого выхода, он чрезвычайно ответственно относился к порученному делу.

Малер взял со стола прибор и еще раз внимательно осмотрел его. Двустороннее перемещение во времени решило бы проблему. По прибытии путешественника хватали бы и отправляли обратно. И скоро они перестали бы появляться. Такой исход вполне устроил бы Малера. Он нередко задумывался над тем, что говорят о нем пленники Луны. И вообще, двусторонний таймер изменил бы весь мир. Если люди смогут перемещаться во времени вперед и назад, прошлое, настоящее и будущее сольются в единое целое. Трудно даже представить, что тогда произойдет.

Но, даже держа таймер в руке, Малер продолжал сомневаться. Практическая возможность перемещения во времени была открыта почти шесть столетий назад, но никому не удавалось создать прибор, обеспечивающий движение в обоих направлениях. Более того, никто не встречал пришельцев из будущего. А между тем, если бы двусторонний таймер существовал, они появлялись бы ничуть не реже, чем гости из прошлого.

Значит, этот пришелец солгал, с сожалением заключил Малер. Двустороннего таймера нет и быть не может. Очередная выдумка, чтобы ввести землян в заблуждение. Нет прибора, с помощью которого человек мог бы отправиться в прошлое, потому что это невозможно. Абсолютно невозможно.

Но Малер не мог оторвать глаз от таймера. Один циферблат, как обычно, предназначался для установки даты в будущем, другой указывал дату обратного путешествия. Тот, кто изготовил эту подделку, затратил немало времени, чтобы придать ей хотя бы внешнюю достоверность. Но зачем? А что, если пришелец говорил правду? Если бы он мог проверить прибор, попавший к нему в руки. Всегда оставался шанс, что таймер работоспособен, и тогда его перестанут называть Абсолютно Невозможным Малером.

Он повертел таймер в руках. Довольно грубое устройство, обычный преобразователь темпорального поля, еще без веньерной системы, изобретенной в двадцать пятом веке.

Малер прищурился, стараясь получше разглядеть инструкцию.

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ», – прочитал он.

Он внимательно посмотрел на кнопку. Мозг пронзила заманчивая мысль, но он тут же прогнал ее прочь, однако ненадолго. «Это же так просто!» Что, если… Нет!

Но…

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!»

Искушение было слишком велико.

«Только попробовать чуть—чуть…»

Нет!

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!»

Малер дотронулся до указанного места. Послышался щелчок электрического разряда. В следующее же мгновение Малер отдернул руку и хотел положить прибор на стол, но у него зарябило в глазах, и кабинет куда—то исчез.

Тяжелый, наполненный миазмами воздух не давал вздохнуть полной грудью. «Наверное, сломался кондиционер», – подумал Малер и огляделся.

Гигантские уродливые здания, устремленные ввысь. Черные облака дыма, плывущие по серому небу. Визг тормозов, грохот машин, хриплые гудки большого города.

Он стоял посреди огромного города, на улице, запруженной людьми. Нервными, сердитыми, куда—то спешившими. Сколько раз он видел эти пустые взгляды у путешественников во времени, удирающих в благословенное будущее.

Малер взглянул на прибор, зажатый в правой руке, и все понял. Таймер обеспечивал перемещение не только в будущее, но и в прошлое.

Лунной тюрьме пришел конец. Начинался новый период человеческой истории. Но что он делает в этом ужасном мире? Левая рука Малера потянулась к таймеру.

Его резко толкнули сзади. Толпа несла Малера с собой, и ему едва удалось устоять на ногах. Тут же чья—то рука схватила его за шиворот.

– Документы, прыгун.

Малер обернулся и увидел широкоплечего мужчину в темно—коричневой форме с двумя рядами металлических пуговиц. Глаза—щелочки подозрительно оглядывали Малера.

– Ты слышал? Показывай документы, не то я отведу тебя куда следует.

Малер вырвался и нырнул в толпу. Ему требовалась лишь секунда, чтобы настроить таймер и покинуть этот зловонный пропитанный микробами век.

– Это прыгун! – крикнул кто—то. – Держи его!

Одиночный крик перешел в рев.

– Держи его! Держи!

Нет—нет, он не мог оставаться тут слишком долго. Малер свернул налево, в боковую улочку, а за ним неслась ревущая толпа.

– Пошлите за полицией! – прогремел чей—то бас. – Они схватят его!

Открытая дверь влекла к себе. Малер вбежал внутрь и захлопнул ее за собой, оказавшись в магазине.

– Чем я могу быть полезен? – Навстречу ему заспешил продавец. – У нас имеются последние модели…

– Отстаньте от меня! – рявкнул Малер, вглядываясь в таймер.

Озадаченный продавец молча смотрел, как он поворачивает маленький диск.

Веньера не было. Малеру оставалось только надеяться, что он попадет в свой год. Внезапно продавец вскрикнул и устремился к нему. Но Малер уже нажал на кнопку.

Сладкий воздух двадцать восьмого столетия пьянил, как молодое вино. «Не удивительно, что так много пришельцев из прошлого стремятся сюда, думал Малер, сдерживая биение взволнованного сердца. – Наверное, жизнь на Луне и то лучше, чем там».

Прежде всего следовало привести себя в порядок, умыться, залечить синяки и ссадины, полученные во время недолгого путешествия в прошлое, переодеться. Едва ли его узнают в Бюро таким – с заплывшим глазом, с распухшей щекой, в порванной одежде. Малер огляделся в поисках ближайшего «Уголка отдыха». Заметив знакомый знак, он уже направился к нему, как услышал позади мелодичный звон, и оглянулся. По улице медленно катилась низкая тележка с детектором, а следом за ней шли два охранника Бюро в защитных скафандрах.

«Ну разумеется», – вздохнул Малер. Он же прибыл из прошлого, и детекторы, как и положено, зафиксировали его появление в двадцать восьмом веке. Ни один путешественник во времени не мог проскочить мимо них незамеченным.

Малер быстрым шагом направился к охранникам. Их лица были ему незнакомы, но он особо не удивился, так как не мог знать лично каждого из многочисленных работников Бюро. Да и вид тележки с звенящим детектором доставил ему огромное удовольствие. Они начали использоваться по его инициативе, а это означало, что он вернулся практически в то время, из которого отправился в прошлое.

– Рад вас видеть, – приветствовал Малер охранников. – У меня тут кое—что не заладилось.

Не обращая внимания на его слова, охранники вытащили из тележки космический скафандр.

– Хватит болтать, – сказал один из них. – Залезай сюда.

Малер побледнел.

– Но я же не пришелец из прошлого! Подождите, ребята! Это ошибка. Я – Малер, директор Бюро. Ваш начальник.

– Хватит шутить, приятель, – пробурчал охранник повыше, в то время как его спутник напялил на Малера скафандр. Вне себя от ужаса, директор Бюро понял, что его не узнали.

– Не волнуйтесь, – успокоил его невысокий охранник. – Мы отвезем вас к шефу, который все объяснит и…

– Но шеф – это я! – запротестовал Малер. Я изучал таймер, который обеспечивает перемещение в обоих направлениях, и случайно отправил себя в прошлое. Снимите с меня эту штуку, и я покажу вам удостоверение. Тогда вы сможете убедиться в моей правоте.

– Послушай, приятель, не надо нас ни в чем убеждать. Если хочешь, расскажи все шефу. Ну как, сам пойдешь или тащить тебя силком?

Малер решил, что бессмысленно объяснять случившееся и тому молодому врачу, который его осматривал в Бюро. Все только еще больше запутается.

Нет, он подождет, пока его проведут к шефу.

Постепенно Малер начал понимать, что произошло. Видимо, он попал в будущее через несколько лет после своей смерти. Бюро к тому времени возглавлял кто—то еще, а о нем, Малере, давно забыли. (При мысли о том, что в этот самый момент пепел от его останков покоится в урне, по спине Малера пробежал холодок.) Встретившись с новым директором Бюро, он просто и спокойно объяснит создавшуюся ситуацию и попросит разрешения вернуться назад, на десять, двадцать, тридцать лет, в то время, к которому он принадлежал и где он мог передать двусторонний таймер соответствующим властям и возобновить жизнь с момента отбытия в прошлое. И тогда, скорее всего, уже не придется отправлять путешественников во времени на Луну и отпадет необходимость в Абсолютно Невозможном Малере.

Но вдруг его осенило: «Если я это сделал, то почему до сих пор существует Бюро?». Малер почувствовал леденящий холодок страха.

– Заканчивайте поскорее, – поторопил он врача.

– Не понимаю, куда вы спешите! – огрызнулся тот. – Или вам нравится жизнь на Луне?

– Обо мне не беспокойтесь, – уверенно ответил Малер. – Если б вы знали, кто я такой, то подумали бы дважды, прежде чем…

– Это ваш таймер? – устало спросил врач.

– Не совсем. То есть… да. И будьте с ним осторожны. Это единственный в мире таймер, способный перенести человека не только в будущее, но и в прошлое.

– Неужели? – удивился врач. – И в прошлое тоже?

– Да. И если вы отведете меня к шефу…

– Минутку. Я хочу показать ваш таймер Главному врачу.

Врач вернулся через несколько минут.

– Все в порядке. Шеф вас ждет. Я бы не советовал вам спорить с ним, это ничего не изменит. Вам следовало оставаться в своем времени.

Вновь появились охранники и повели Малера по знакомому коридору к маленькому, залитому ярким светом кабинету директора, в котором он провел восемь лет. Правда, по другую сторону стола.

Подходя к двери, Малер еще раз повторил про себя все аргументы, которые он собирался высказать новому директору Бюро. Он кратко обрисует свое путешествие в прошлое и обратно, докажет, что он – Малер, и попросит разрешения воспользоваться таймером для возвращения в свое время.

Директор, естественно, сначала встретит его слова враждебно, потом заинтересуется и, наконец, рассмеется, слушая рассказ о злоключениях коллеги. А затем, несомненно, удовлетворит его просьбу, но не раньше, чем они обменяются мнениями о работе, которой и тот и другой занимались, казалось бы, одновременно, но вместе с тем разделенные временной пропастью. Малер поклялся самому себе, что, вернувшись, никогда не коснется таймера. И вообще, уйдет из Бюро. Пусть другие отправляют путешественников во времени на Луну или в прошлое.

Он шагнул вперед и пересек луч фотоэлемента. Дверь беззвучно отворилась. За столом сидел высокий, крепко сложенный мужчина с суровым лицом.

Он, Малер, собственной персоной.

Сквозь стекло гермошлема Малер глядел на сидевшего перед ним человека.

Малер! За столом сидел Абсолютно Невозможный Малер. Человек, отправивший на Луну четыре тысячи пришельцев из прошлого, не сделав ни для одного из них исключения.

И, если он – Малер, кто же тогда я?

И тут Малер понял, что круг замкнулся. Он вспомнил того самого путешественника во времени с твердым голосом, уверенного в себе, заявившего, что его таймер обеспечивает перемещение не только в будущее, но и в прошлое, а затем без долгих споров отбывшего на Луну. Теперь он знал, кто был этим путешественником.

Но с чего начался этот круг? Откуда взялся этот удивительный таймер? Он ушел в прошлое, чтобы принести таймер в настоящее, чтобы взять его в прошлое, чтобы…

У Малера закружилась голова. Выхода не было. Он взглянул на директора Бюро и шагнул вперед, чувствуя, как вокруг поднимаются стены лабиринта, а попытка выбраться из него обречена на неудачу.

Спорить не имело смысла. Во всяком случае, с Абсолютно Невозможным Малером. Только зря сотрясать воздух. Он – пришелец из прошлого и мог считать, что уже попал на Луну. Когда Малер вновь посмотрел на человека, сидевшего за столом, в его глазах вспыхнул мрачный огонь.

– Вот уж не думал встретить тебя здесь, – воскликнул путешественник во времени. Его голос, усиленный динамиком, заполнил маленький кабинет.

Увидеть невидимку

Перевод В. Баканова

И меня признали виновным, приговорили к невидимости на двенадцать месяцев, начиная с одиннадцатого мая года Благодарения, и отвели в темную комнату в подвале суда, где мне, перед тем как выпустить, должны были поставить клеймо на лоб.

Операцией занимались два государственных наемника. Один швырнул меня на стул, другой занес надо мной клеймо.

—Это совершенно безболезненно,—заверил громила с квадратной челюстью и отпечатал клеймо на моем лбу. Меня пронзил ледяной холод, и на этом все кончилось.

—Что теперь?—спросил я.

Но мне не ответили; они отвернулись от меня и молча вышли из комнаты. Я мог уйти или остаться здесь и сгнить заживо—как захочу. Никто не заговорит со мной, не взглянет на меня второй раз, увидев знак на лбу. Я был невидим.

Следует сразу оговориться: моя невидимость сугубо метафорична. Я по—прежнему обладал телесной оболочкой. Люди могли видеть меня—но не имели права.

Абсурдное наказание, скажете вы? Возможно. Но и преступление было абсурдным: холодность, нежелание отвести душу перед ближним. Я был четырехкратным нарушителем, что каралось годичным наказанием. В должное время прозвучала под присягой жалоба, состоялся суд, наложено клеймо.

И я стал невидим.

Я вышел наружу, в мир тепла. Только что прошел полуденный дождь. Улицы подсыхали, воздух был напоен запахом свежей зелени. Мужчины и женщины спешили по своим делам. Я шел среди них, но меня никто не замечал. Наказание за разговор с невидимкой—невидимость на срок от месяца до года и более, в зависимости от тяжести нарушения. Интересно, все ли так строго придерживаются закона?

Я ступил в шахту лифта и вознесся в ближайший из Висячих садов. То был Одиннадцатый, сад кактусов; их причудливые формы как нельзя лучше соответствовали моему настроению. Я вышел на площадку, приблизился к кассе, намереваясь купить входной жетон, и предстал перед розовощекой, пустоглазой женщиной.

Я выложил перед ней монету. В ее глазах мелькнуло подобие испуга и тут же исчезло.

—Один жетон, пожалуйста,—сказал я.

Никакого ответа. За мной образовалась очередь. Я повторил просьбу. Женщина беспомощно подняла глаза, затем уставилась на кого—то сзади меня. Из—за моего левого плеча протянулась чья—то рука и положила перед ней монету. Женщина достала жетон. Мужчина, стоявший за мной, взял жетон, опустил его в автомат и прошел.

—Дайте мне жетон,—потребовал я.

Другие отталкивали меня. И ни слова извинения. Вот они, первые следствия невидимости. Люди в полном смысле слова смотрели на меня как на пустое место.

Однако вскоре я ощутил и преимущества своего положения. Я зашел за стойку и попросту взял жетон, не заплатив. Так как я невидим, никто меня не остановил. Сунув жетон в прорезь автомата, я вошел в сад. Вопреки ожиданиям, прогулка не принесла мне успокоения. Нахлынула какая—то необъяснимая хандра и отбила охоту любоваться кактусами. На обратном пути я прижал палец к торчащей колючке; выступила капля крови. Кактус по крайней мере еще признавал мое существование. Но лишь для того, чтобы больно уколоть.

Я вернулся к себе. Дом был полон книг, но сейчас они меня не привлекали. Я растянулся на узкой кровати и включил тонизатор в надежде побороть овладевшую мной апатию. Невидимость...

Собственно, это ерунда, твердил я себе. Мне и раньше не приходилось полностью зависеть от других. Иначе как бы я вообще был осужден за равнодушие к ближним? Так что же мне надо от них сейчас? Пускай себе не обращают на меня внимания!

Мне это только на пользу. Начать с того, что меня ожидает годичный отдых от работы. Невидимки не работают. Да и как они могут работать? Кто обратится к невидимому врачу, или наймет невидимого адвоката, или передаст документ невидимому служащему? Итак, никакой работы. Правда, и никакого дохода, что вполне естественно. Зато не надо платить за квартиру—кто будет брать плату с невидимых постояльцев? К тому же невидимки могут ходить куда им заблагорассудится бесплатно. Разве я не доказал это недавно в Висячем саду?

Невидимость—замечательная шутка над обществом, заключил я. Выходит, меня приговорили всего—навсего к годичному отдыху. Не сомневаюсь, что получу от этого массу удовольствия.

Однако не следовало забывать о реальных неудобствах. В первый же вечер после приговора я отправился в лучший ресторан города в надежде заказать самую изысканную еду, обед из нескольких десятков блюд, а затем исчезнуть в момент, когда официант подаст счет.

Не тут—то было. Мне не удалось даже сесть. Битых полчаса я стоял в холле, беспомощно наблюдая за метрдотелем, который с безучастным видом то и дело проходил мимо меня. Совершенно ясно, что для него это привычная картина. Если даже я сяду за столик, это ничего не даст—официант просто не примет мой заказ.

Можно, конечно, отправиться на кухню и угоститься, чем душа пожелает. При желании мне ничего не стоит нарушить работу ресторана. Впрочем, как раз этого делать не следует. У общества свои меры защиты от невидимок. Разумеется, никакой прямой расплаты, никакого намеренного отпора. Но в чем обвинить повара, если тот ненароком плеснет кипяток на стену, не заметив стоящего там человека? Невидимость есть невидимость, это палка о двух концах.

И я покинул ресторан.

Пришлось довольствоваться кафе—автоматом поблизости, после чего я взял такси и поехал домой. Хорошо хоть, что машины, как и кактусы, не отличали подобных мне. Однако вряд ли одного их общества на протяжении года будет достаточно.

Спалось мне плохо.

Второй день невидимости был днем дальнейших испытаний и открытий.

Я отправился на дальнюю прогулку, предусмотрительно решив не сходить с тротуара. Мне часто доводилось слышать о мальчишках, с наслаждением наезжающих на тех, кто несет клеймо невидимости на лбу. Их даже не наказывали за это. Такого рода опасности умышленно создавались для таких, как я.

Я шагал по улицам, и толпа передо мной расступалась. Я рассекал толчею, как скальпель живую плоть. В полдень мне повстречался первый товарищ по несчастью—высокий, плотно сбитый мужчина средних лет, преисполненный достоинства, печать позора на выпуклом лбу. Наши глаза встретились лишь на миг, после чего он, не останавливаясь, проследовал дальше. Невидимка, естественно, не может видеть себе подобных.

Меня это только позабавило. Я пока еще смаковал новизну такого образа жизни. И никакое пренебрежение не могло меня задеть. Пока не могло.

На третьей неделе я заболел. Недомогание началось с лихорадки, затем появились резь в животе, тошнота и другие угрожающие симптомы. К полуночи мне стало казаться, что смерть близка. Колики были невыносимы; еле дотащившись до ванной, я заметил в зеркале свое отражение—перекосившееся от боли, позеленевшее, покрытое капельками пота лицо. На бледном лбу маяком пылало клеймо невидимости.

Долгое время я лежал на кафельном полу, безвольно впитывая в себя его холод, прежде чем в голову мне пришла страшная мысль: что, если это аппендицит?! Воспалившийся, готовый прорваться аппендикс? Ясно одно: необходим врач.

Телефон был покрыт пылью. Никто не удосужился его отключить, но после приговора я никому не звонил и никто не смел звонить мне. Умышленный звонок невидимке карается невидимостью. Друзья—во всяком случае, те, кто считался моими друзьями,—остались в прошлом. Я схватил трубку, лихорадочно тыкая пальцем в кнопки. Зажегся экран, послышался голос справочного робота.

—С кем желаете беседовать, сэр?

—С врачом,—едва вымолвил я.

—Ясно, сэр.

Вкрадчивые, ничего не значащие слова. Роботу не грозила невидимость, поэтому он мог разговаривать со мной.

Вновь зажегся экран и раздался заботливый голос врача:

—Что вас беспокоит?

—Боль в животе. Возможно, аппендицит.

—Мы пришлем человека через...

Врач осекся. Промах с моей стороны: не надо было показывать ему свое сведенное судорогой лицо. Его глаза остановились на клейме, и экран потемнел с такой быстротой, словно я протянул врачу для поцелуя прокаженную руку.

—Доктор...—простонал я, но экран был пуст.

Я в отчаянии закрыл лицо руками. Это уже чересчур. А как же клятва Гиппократа? Неужели врач не придет на помощь страждущему?

Но Гиппократ ничего не знал о невидимках, тогда как в нашем обществе врачу запрещено оказывать помощь человеку с клеймом невидимости. Для общества в целом меня попросту не существовало. Врач не может поставить диагноз и лечить несуществующего человека.

Я был предоставлен сам себе.

Это одна из наименее привлекательных сторон невидимости. Вы можете беспрепятственно войти в женское отделение бани, если пожелаете, но и корчиться от боли вы будете равно беспрепятственно. Одно вытекает из другого. И если у вас случится прободение аппендикса,—что ж, это послужит предостережением другим, которые могут пойти вашим преступным путем.

К счастью, со мной этого не произошло. Я выжил, хотя мне было очень худо. Человек может выдержать год без общения с себе подобными. Может ездить в автоматических такси и питаться в кафе—автоматах. Но автоматических врачей нет. Впервые в жизни я почувствовал себя изгоем. К заболевшему заключенному в тюрьме приходит врач. Мое же преступление недостаточно серьезно, за него не полагается тюрьма, и ни один врач не станет облегчать мои страдания. Это несправедливо! Я проклинал тех, кто придумал такую изощренную кару. Изо дня в день я встречал рассвет в таком же одиночестве, как Робинзон Крузо на своем необитаемом острове. И это в городе, где жило двенадцать миллионов душ!

Как описать частые смены настроения и непостоянство поведения за те месяцы?

Бывали периоды, когда невидимость казалась мне величайшей радостью, утехой, бесценным сокровищем. В такие сумасшедшие моменты я упивался свободой от всех и всяческих правил, опутывающих обыкновенного человека.

Я крал. Я входил в магазин и брал, что хотел, а трусливые торговцы не смели помешать мне или позвать на помощь. Знай я, что государство возмещает подобные убытки, воровство приносило бы мне меньше удовольствия. Но я об этом не знал и продолжал воровать.

Я подсматривал. Я входил в гостиницы и шел по коридору, открывая наугад двери. Некоторые комнаты были пусты. В некоторых были люди.

Богоподобный, я наблюдал за всем, что происходило вокруг. Дух мой ожесточился. Пренебрежение обществом—преступление, за которое меня покарали невидимостью,—достигло небывалых размеров.

Я стоял на пустынных улицах под дождем и поливал бранью блестящие лики вознесшихся к небу зданий.

—Кому вы нужны?—ревел я.—Не мне! Ну кому вы нужны?!

Я смеялся, издевался, бранился. Это был некий вид безумия, вызванный, полагаю, одиночеством. Я врывался в театры, где, развалясь в креслах, сидели любители развлечений, пригвожденные к месту мельтешащими трехмерными образами, и принимался выделывать дурацкие антраша в проходах. Никто не шикал на меня, никто не ворчал. Светящееся клеймо на моем лбу помогало им держать свое недовольство при себе.

То были безумные моменты, славные моменты, великие моменты, когда я исполином шествовал среди праха земного и каждая моя пора источала презрение. Да, сумасшедшие моменты, признаю открыто. От человека, который несколько месяцев поневоле ходит невидимым, трудно ждать душевного равновесия.

Впрочем, правильно ли было называть такие моменты безумными? Скорее я испытывал состояние глубокой депрессии. Маятник несся головокружительно. Дни, когда я чувствовал лишь презрение ко всем идиотам, которых видел вокруг, сменялись днями невыносимой тяжести. Я бродил по бесконечным улицам, простаивал под изящными аркадами, не сводил глаз с серых полос шоссе, где яркими штрихами стремительно проносились автомобили. И даже нищие не подходили ко мне. А вам известно, что среди нас есть нищие, в наш—то просвещенный век? Раньше я этого не знал. Теперь же долгие прогулки привели меня в трущобы, где исчез внешний лоск, где опустившиеся старики с шаркающей походкой просили подаяния.

У меня не просил никто. Однажды ко мне приблизился слепой.

—Ради всего святого,—взмолился он,—помогите купить новые глаза...

Первые слова, обращенные ко мне за многие месяцы! Я полез в карман за деньгами, готовый отдать ему в благодарность все, что у меня есть. Почему нет? Что мне деньги? Я могу в любой момент взять их где угодно. Но не успел я достать монеты, как какая—то уродливая фигура, отчаянно перебирая костылями, втерлась между нами. Я услышал сказанное шепотом слово «Невидимый», и вот уже оба заковыляли прочь от меня, словно перепуганные крабы. А я оставался на месте, глупо сжимая деньги в кулаке. Даже нищие... Дьяволы! Придумать такую пытку!

Так я снова смягчился. Куда девалась моя надменность! Я остро чувствовал свое одиночество. Кто мог обвинить меня тогда в холодности? Я размяк, я был готов впитывать каждое слово, каждый жест, каждую улыбку, патетически жаждал прикосновения чужой руки. Шел шестой месяц моей невидимости.

Теперь я ненавидел ее страстно. Все радости, которые она сулила, оказались на поверку пустыми, а муки невыносимыми. Я не знал, сумею ли вытерпеть оставшиеся полгода. Поверьте, в то тяжкое время мысль о самоубийстве не раз приходила мне в голову.

И наконец я совершил глупый поступок. Как—то раз во время бесконечных прогулок мне навстречу попался другой Невидимый, третий или четвертый за все шесть месяцев. Как уже не раз бывало с другими, наши взгляды на миг настороженно скрестились; затем он опустил глаза и обошел меня. Это был стройный узколицый молодой мужчина, не старше сорока, с взъерошенными каштановыми волосами. У него был вид ученого, и я еще удивился—что же он такое совершил, чтобы заслужить невидимость. Мною овладело желание догнать его и расспросить, узнать его имя, и заговорить с ним, и обнять его. Все это строжайше запрещено. С Невидимым нельзя иметь никаких дел—даже другому Невидимому. Особенно другому Невидимому. Общество отнюдь не заинтересовано в возникновении каких—либо тайных связей среди своих отверженных. Мне это было известно.

Но, несмотря ни на что, я повернулся и пошел следом за ним. На протяжении трех кварталов я держался шагах в пятидесяти позади. Повсюду, казалось, сновали роботы—ищейки; они мгновенно засекали любое нарушение своими чуткими приборами, и я не смел ничего предпринять. Но вот он свернул в боковую улочку, серую от пыли пятисотлетней давности, и побрел ленивым шагом никуда не спешащего Невидимки. Я поравнялся с ним.

—Постойте,—негромко сказал я.—Здесь нас никто не увидит. Мы можем поговорить. Мое имя... Он круто повернулся, охваченный неописуемым ужасом. Его лицо побелело. Какую—то секунду он не сводил с меня глаз, затем рванулся вперед.

Я загородил ему путь.

—Погодите. Не бойтесь. Пожалуйста...

Он попытался вырваться, но я опустил руку ему на плечо, и он судорожно дернулся, стряхивая ее.

—Хоть слово...—взмолился я.

Ни слова. Ни даже глухого «Оставьте меня в покое!» Он обогнул меня, побежал по пустой улице, и вскоре топот его ног затих за углом. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как нарастает внутри меня всепоглощающее одиночество. Потом пришел страх. Он не нарушил закон, а я... я увидел его. Следовательно, я подлежал наказанию, возможно, продлению срока невидимости. По счастью, вблизи не было ни одного робота—ищейки.

Повернувшись, я зашагал вниз по улице, стараясь успокоиться. Постепенно я сумел взять себя в руки. И тут понял, что совершил непростительный поступок. Меня обеспокоила глупость собственной выходки и, еще более, ее сентиментальность. Так панически потянуться к другому Невидимому, открыто признать свое одиночество, свою нужду—нет! Это означало победу общества. С этим я смириться не мог.

Случайно я вновь оказался около сада кактусов. Я поднялся наверх, схватил жетон и вошел внутрь. Некоторое время я внимательно смотрел по сторонам, прежде чем мой взгляд остановился на гигантском, восьми футов высотой, уродливо изогнутом кактусе, настоящем колючем чудовище. Я вырвал его из горшка и принялся ломать и рвать на части; тысячи игл впились в мои руки. Прохожие делали вид, будто ничего не замечают. Скривившись от боли, с кровоточащими ладонями, я спустился вниз, снова одетый в маску неприступности, за которой скрывалось одиночество.

Так прошел восьмой месяц, девятый, десятый... Весна сменилась мягким летом, лето перешло в ясную осень, осень уступила место зиме с регулярными снегопадами, до сих пор разрешенными из соображений эстетики. Но вот и зима кончилась. На деревьях в парках появились зеленые почки. Синоптики устраивали дождь трижды в день.

Срок моего наказания близился к концу. В последние месяцы невидимости я жил словно в оцепенении. Тянулись дни, похожие друг на друга. Однообразие существования привело к тому, что мой истощенный мозг отказывался переваривать прочитанное. Читал я судорожно, но неразборчиво, брал все, что попадалось под руку: сегодня труды Аристотеля, завтра библию, еще через день—учебник механики... Но стоило мне перевернуть страницу, как содержание предыдущей бесследно ускользало из памяти.

Признаться, я перестал следить за ходом времени. В день окончания срока я находился у себя в комнате, лениво листая книгу, когда в дверь позвонили.

Мне не звонили ровно год. Я почти забыл, что это такое—звонок. Тем не менее я открыл дверь. Передо мной стояли представители закона. Не говоря ни слова, они сломали печать, крепящую знак невидимости к моему лбу. Эмблема упала и разбилась.

—Приветствуем тебя, гражданин,—сказали они мне.

Я медленно кивнул.

—Да. И я приветствую вас.

—Сегодня одиннадцатое мая 2105 года. Твой срок кончился. Ты отдал долг и возвращен обществу.

—Спасибо. Да.

—Пойдем, выпьем с нами.

—Я бы предпочел воздержаться.

—Это традиция. Пойдем.

И я отправился с ними. Мой лоб казался мне странно оголенным; в зеркале на месте эмблемы виднелось бледное пятно. Меня отвели в близлежащий бар и угостили эрзац—виски, плохо очищенным, крепким. Бармен дружески мне ухмыльнулся, а сосед за стойкой хлопнул меня по плечу и поинтересовался на кого я собираюсь ставить в завтрашних реактивных гонках. Я ответил, что не имею ни малейшего понятия.

—В самом деле? Я за Келсо. Четыре против одного, но у него мощнейший спурт.

—К сожалению, я не разбираюсь.

—Его какое—то время здесь не было,—негромко сказал государственный служащий.

Эвфемизм был недвусмыслен. Мой сосед кинул взгляд на бледное пятно на моем лбу и тоже предложил выпить. Я согласился, хотя успел почувствовать действие первой порции. Итак, я перестал быть изгоем. Меня видели.

Однако я не посмел отказаться—это могут истолковать как проявление холодности. Пять проявлений недружелюбия грозили пятью годами невидимости. Я приучил себя к смирению.

Возвращение к прежней жизни вызвало множество неловких ситуаций. Встречи со старыми друзьями возобновление былых знакомств... Я находился в изгнании год, хотя и не сменил места жительства и возвращение далось мне не легко. Естественно, никто не упоминал о невидимости. К ней относились как к несчастью, о котором лучше не вспоминать. В глубине души я называл это ханжеством, но делал вид, что так и должно быть. Безусловно, все старались пощадить мои чувства. Разве говорят тяжелобольному, что он долго не протянет? И разве говорят человеку, престарелого отца которого ждет эвтаназия: «Что ж, все равно он вот—вот преставится»? Нет. Конечно, нет.

Так в нашем совместно разделяемом опыте образовалась эта дыра, эта пустота, этот провал. Мне трудно было поддерживать беседу с друзьями, особенно если учесть, что я выпал из курса современных событий; мне трудно было приспособиться. Трудно.

Но я не отчаивался, ибо более не был тем равнодушным и надменным человеком, каким был до наказания. Самая жестокая из школ научила меня смирению.

Теперь я то и дело замечал на улицах невидимок; встреч с ними нельзя было избежать. Но, наученный горьким опытом, я быстро отводил взгляд в сторону, словно наткнувшись на некое мерзкое, источавшее гной чудовище из потустороннего мира.

Однако истинный смысл моего наказания дошел до меня на четвертый месяц нормальной жизни. Я находился неподалеку от Городской Башни, возвращаясь домой со своей старой работы в архиве муниципалитета, как вдруг кто—то из толпы схватил меня за руку.

—Пожалуйста,—раздался негромкий голос.—Подождите минуту. Не бойтесь.

Я поднял удивленный взгляд—обычно в нашем городе незнакомые не обращаются друг к другу. И увидел пылающую эмблему невидимости. Тут я узнал его—стройного юношу, к которому я подошел более полугода назад на пустынной улице. У него был изможденный вид, глаза приобрели безумный блеск, в каштановых волосах появилась седина. Тогда, вероятно, его срок только начинался. Сейчас он, должно быть, отбывал последние недели.

Он сжал мою руку. Я задрожал. На сей раз мы с ним находились не на пустынной улице. Это была самая оживленная площадь города. Я вырвался из его цепких рук и сделал шаг назад.

—Не уходите!—закричал он.—Неужели вы не сжалитесь надо мной? Ведь вы сами были на моем месте!

Я сделал еще один нерешительный шаг—и вспомнил, как сам взывал к нему, как молил не отвергать меня. Вспомнил собственное страшное одиночество. Еще один шаг назад.

—Трус!—выкрикнул он.—Заговори со мной! Заговори со мной, трус!

Это оказалось выше моих сил. Я более не мог оставаться равнодушным. Слезы неожиданно брызнули у меня из глаз, и я повернулся к нему, протягивая руку к его тонкому запястью. Прикосновение словно пронзило его током. Мгновением позже я сжимал несчастного в объятьях, стараясь успокоить, облегчить его страдания.

Вокруг нас сомкнулись роботы—ищейки. Его оттащили. Меня взяли под стражу и снова будут судить: на сей раз не за холодность—за отзывчивость. Возможно, они найдут смягчающие обстоятельства и освободят меня. Возможно, нет.

Все равно. Если меня приговорят, я с гордостью понесу свою невидимость.

Как хорошо в вашем обществе…

Перевод В. Баканова

Он был единственным пассажиром на борту корабля, единственным человеком внутри изящного цилиндра, со скоростью десять тысяч миль в секунду удаляющегося от Мира Бредли. И все же его сопровождали жена, отец, дочь, сын и другие – Овидий и Хемингуэй, Платон и Шекспир, Гете и Аттила, и Александр Великий — кубики с матрицами близких и знаменитостей. И старый друг Хуан, человек, который разделял его мечты, ту же утопическую фантазию. Хуан, который был с ним с самого начала и почти до самого конца… Нет, он не почувствует одиночества за три года путешествия к месту своей ссылки.

Шел третий час полета. Возбуждение после неистового бегства постепенно спадало, он успокаивался. На борту корабля он принял душ, переоделся, отдохнул. Пот и грязь от дикой гонки через потайной туннель исчезли, не оставив и следа, но в памяти еще долго сохранятся и гнилостный запах подземелья, и неподдающиеся запоры ворот, и топот штурмовиков за спиной. Но ворота открылись, корабль был на месте, и он спасся. Спасся.

Поставлю—ка я матрицы…

Приемный паз был рассчитан одновременно на шесть кубиков. Он взял первые попавшиеся, вложил их на место, включил активатор. Затем прошел в корабельный сад. Экраны и динамики располагались по всему кораблю. В воздухе стоял влажный приторный запах. На одном из экранов расцвел полный, чисто выбритый, крупноносый человек в тоге.

– Ах, какой очаровательный сад! Я обожаю растения! У вас дар к выращиванию!

– Все растет само по себе. Вы, должно быть…

– Публий Овидий Назон.

– Томас Войтленд. Бывший президент Мира Бредли. Ныне в изгнании, надо полагать. Военный переворот.

– Примете мои соболезнования. Трагично! Трагично!

– Счастье, что мне удалось спастись. Вернуться, наверное, никогда не удастся. За мою голову, скорее всего, уже назначили цену.

– О, я сполна изведал горечь разлуки с родиной… Вы с супругой?

– Я здесь, – отозвалась Лидия. – Том? Том, пожалуйста, познакомь меня с мистером Назоном.

– Взять жену не хватило времени, – сказал Войтленд. – Но, по крайней мере, я захватил ее матрицу.

Лидия выглядела великолепно: золотисто—каштановые волосы, пожалуй, чуть темнее, чем в действительности, но в остальном – идеальная копня. Он записал ее два года назад. Лицо жены было безмятежно. На нем еще не запечатлелись следы недавних волнений.

– Не «мистер Назон», дорогая. Овидий. Поэт Овидий.

– Да—да, конечно, приношу извинения… Почему ты выбрал его?

– Потому что он культурный и обходительный человек. И понимает, что такое изгнание.

– Десять лет у Черного моря, – тихо проговорил Овидий. – Моя супруга осталась в Риме, чтобы управлять делами и ходатайствовать…

– А моя осталась на Мире Бредли, – сказал Войтленд. – Вместе с…

– Что ты там говоришь об изгнании, Том? – перебила Лидия. – Что произошло?

Он начал рассказывать про Мак—Аллистера и хунту. Два года назад, делая запись, он не объяснил ей, зачем хочет сделать ее кубик. Он уже тогда видел признаки надвигающегося путча. Она – нет.

Пока Войтленд говорил, засветился экран между Овидием и Лидией, и возникло изборожденное морщинами, загрубевшее лицо Хуана. Двадцать лет назад они вместе писали конституцию Мира Бредли…

– Итак, это случилось, – сразу понял Хуан. – Что ж, мы оба знали, что так и будет. Скольких они убили?

– Неизвестно. Я убежал, как только… – Он осекся. – Переворот был совершен безупречно. Ты все еще там. Наверное, в подполье, организуешь сопротивление. А я… а я…

Огненные иглы пронзили его мозг.

А я убежал.

Ожили и остальные экраны. На четвертом – кто—то в белом одеянии, с добрыми глазами, темноволосый, курчавый. Войтленд узнал в нем Платона. На пятом, без сомнения, Шекспир: создатели кубика слепили его по образу и подобию известного портрета: высокий лоб, длинные волосы, поджатые насмешливые губы. На шестом – какой—то одержимый, демонического вида человек. Аттила? Все разговаривали, представлялись ему и друг другу; их голоса сливались в голове Войтленда в болезненный шум. Не находя покоя, он брел среди растений, касаясь листьев, вдыхая аромат цветов.

Из какофонии звуков донесся голос Лидии.

– Куда ты направляешься, Том?

– К Ригелю—19. Пережду там. Когда это разразилось, другого выхода не оставалось. Только добраться до корабля и…

– Так далеко… Ты летишь один?

– У меня есть ты, правда? И Марк, и Линкс, и Хуан, и отец, и все остальные.

– Кубики, больше ничего.

– Что ж, придется довольствоваться, – сказал Войтленд.

Внезапно благоухание сада стало его душить. Он вышел через дверь в смотровой салон, где в широком иллюминаторе открывалось черное великолепие космоса. Здесь тоже были экраны. Хуан и Аттила быстро нашли общий язык; Платон и Овидий препирались; Шекспир задумчиво молчал; Лидия с беспокойством смотрела на мужа. А он смотрел на россыпь звезд.

– Которая из них – наш мир? – спросила Лидия.

– Вот эта, – показал он.

– Такая маленькая… Так далеко…

– Я лечу только несколько часов. Она станет еще меньше.

У него не было времени найти их. Когда раздался сигнал тревоги, члены его семья находились кто где – Лидия и Линкс отдыхали у Южного Полярного моря, Марк работал в археологической экспедиции на Западном Плато. Интеграторная сеть сообщила о возникновении «ситуации С» – оставить планету в течение девяноста минут или принять смерть. Войска хунты достигли столицы и осадили дворец. Спасательный корабль находился наготове, собирая пыль в подземном ангаре. Связаться с Хуаном не удалось. Связаться не удалось ни с кем. Шестьдесят из драгоценных девяноста минут ушли на бесплодные попытки разыскать друзей. Он взошел на корабль, когда над головой уже свистели пули. И взлетел. Один.

Но с ним были кубики.

Изощренные творения. Личность, заключенная в маленькую пластиковую коробку. За последние несколько лет, по мере того, как неизменно росла вероятность «ситуации С», Войтленд сделал записи всех близких ему людей и на всякий случай хранил их на корабле.

На запись уходил час; и в кубике оставалась ваша душа, лично ваш набор стандартных реакций. Вложите кубик в приемный паз, и вы оживете на экране, улыбаясь, как вы обычно улыбаетесь, двигаясь, как вы обычно двигаетесь… Всего лишь матрица, порождение компьютера, но запрограммированная участвовать в разговоре, усваивать информацию и менять свои мнения в свете новых данных — короче, вести себя как истинная личность.

Создатели кубиков могли предоставить матрицу любого когда—либо жившего человека или вымышленного персонажа. Почему бы и нет? Вовсе не обязательно копировать программу с реального объекта. Разве трудно синтезировать набор реакций, типичных фраз, взглядов, ввести их в кубик и назвать получившееся Платоном, Шекспиром или Аттилой? Естественно, сделанный на заказ кубик какой—нибудь исторической личности обходился дорого – сколько потрачено человеко—часов работы! Кубик чьей—нибудь усопшей тетушки стоил еще дороже, так как мало шансов существовало на то, что он послужит прототипом для других заказов. Но каталог предлагал широкий ассортимент моделей, и Войтленд, оснащая свой корабль, выбрал восемь из них.

Сотоварищи—путешественники по долгому одинокому пути в изгнание, который, он знал, рано или поздно ему предстоит. Великие мыслители. Герои и злодеи. Он тешил себя надеждой, что достоин их общества, и отобрал самые противоречивые личности, чтобы не лишиться рассудка во время полета. В окрестностях Мира Бредли не было ни одной обитаемой планеты. Если когда—нибудь придется бежать, бежать придется далеко.

Из смотрового салона Войтленд прошел в спальную каюту, оттуда на камбуз, потом в рубку. Голоса следовали за ним из помещения в помещение. Он мало обращал внимания на их слова, но им, казалось, было все равно. Они разговаривали друг с другом – Лидия и Шекспир, Овидий и Платон, Хуан и Аттила – как старые друзья на вселенской вечеринке.

—…поощрять массовые грабежи и убийства. Не ради насилия, нет, но, по моему убеждению, чтобы ваши люди не потеряли порыв, если можно так выразиться…

—…такая печальная сцена, когда принц Хэл делает вид, что не узнает Фальстафа. Я плачу всякий раз…

—…рассуждая о поэтах и музыкантах в идеальной республике, я делал это, смею вас заверять, без малейшего намерения жить в подобной республике самому…

—…короткий меч, такой, как у римлян, вот лучшее оружие, но…

—…мозг полон мужчин и женщин, и твоя задача – позволить им обрести свободу на страницах…

—…резня как метод политической манипуляции…

—…мы с Томом читали ваши пьесы вслух…

—…доброе густое красное вино, чуть разбавленное водой…

—…но больше всех я любил Гамлета, как к сыну родному…

—…топор, ах, топор!..

Войтленд закрыл пульсирующие глаза. Он понял, что путешествие только началось, еще очень рано для общества, очень рано, очень рано. Идет лишь первый день. Мир потерян в мгновение ока. Нужно время, чтобы свыкнуться с этим, время и уединение, пока он разбирается в своей душе.

Он начал вытаскивать из паза кубики – сперва Аттилу, затем Платона, Овидия, Шекспира. Один за другим гасли экраны. Хуан подмигнул ему, исчезая; Лидия промокала глаза, когда Войтленд выбрал ее куб.

В наступившей тишине он почувствовал себя убийцей.

Три дня он молча бродил по кораблю. У него не было никаких занятий, кроме чтения, еды, сна… Корабль был самоуправляем и обходился без помощи человека. Да Войтленд и не умел ничего. Он мог лишь запрограммировать взлет, посадку и изменение курса, а корабль делал все остальное. Иногда Войтленд часами просиживал у иллюминатора, глядя, как Мир Бредли исчезает в дымке космоса. Иногда он доставал кубики и раскладывал их по группкам: четыре по три, три по четыре, шесть по два. Но не включал их. Гете, и Платон, и Лидия, и Линкс, и Марк хранили молчание. Наркотики от одиночества? — очень хорошо, он будет ждать, пока одиночество станет невыносимо.

Не взяться ли за мемуары? Впрочем, лучше подождать, пока время полнее осветит причины падения.

Войтленд много думал над тем, что может происходить сейчас на планете. Повальные аресты, инсценированные судебные процессы, террор. Лидия в тюрьме? Его сын и дочь? Хуан? Не проклинают ли его те, кого он оставил? Не считают ли трусом, избравшим удобный и безопасный путь на Ригель? «Бросил свою родину, Войтленд? Убежал, дезертировал?»

Нет, нет, нет.

Лучше жить в изгнании, чем присоединиться к славной плеяде мучеников. Тогда можно слать воодушевляющие призывы в подполье, можно служить символом борьбы, можно когда—нибудь вернуться и повести несчастную отчизну к свободе, возглавить революцию и войти в столицу под ликующие крики народа… А может это мученик?

Поэтому он спас себя. Он остался жить сегодня, чтобы сражаться завтра.

Весомые, здравые рассуждения. Он почти убедил себя.

Однако Войтленду смертельно хотелось узнать, что происходит на Мире Бредли.

Беда в том, что бегство в другую планетную систему – совсем не то, что бегство в какое—нибудь укрытие в горах или на отдаленный остров. Так много уходит времени на полет туда, так много уходит времени на победоносное возвращение… Его корабль был, собственно, роскошной яхтой, не предназначенной для больших межзвездных прыжков. Лишь после долгих недель ускорения он достигал своей предельной скорости – половины световой. Если долететь до Ригеля и тут же отправиться назад, на Мире Бредли пройдет шесть лет между его отлетом и возвращением. Что произойдет за эти шесть лет?

Что там происходят сейчас?

На корабле стоял тахионный ультраволновый передатчик. С его помощью можно за считанные минуты достичь любой планетой в радиусе 10 световых лет. Если захотеть, можно передать вызов через всю галактику и получить ответ меньше чем через час.

Он мог связаться с Миром Бредли и узнать участь своих близких в первые часы установления диктаторского режима.

Однако это значит прочертить тахионным лучом след, словно пылающую линию. Существовал один шанс из трех, что его обнаружат и перехватят военными крейсерами, развивающими скорость близкую к световой. Он не хотел рисковать: нет, пока еще рано, чересчур близко.

Ну а если хунту раздавили в зародыше? Если путч не удался? Если он проведет три года в глупом бегстве к Ригелю, когда дома все благополучно, и, чтобы в этом убедиться, стоит лишь выйти на связь?

Он не сводил взгляда с ультраволнового передатчика. Он едва не включил его.

Тысячи раз за эти три дня Войтленд тянулся к выключателю, терзался сомнениями, останавливался.

Нет, не смей. Они засекут тебя и догонят.

Но может быть, я убегаю зря?

Возникла «ситуация С». Дело потеряно.

Так сообщила интеграторная сеть. Однако машины могут ошибаться. Может, наши удержались? Я хочу говорить с Хуаном. Я хочу говорить с Марком. Я хочу говорить с Лидией.

Потому ты и взял их матрицы. Держись подальше от передатчика.

На следующий день он вложил в приемный паз шесть кубиков.

Экраны засветились. Он увидел сына, отца, старого верного друга, Хемингуэй, Гете, Александра Великого.

– Я должен знать, что происходит дома, – сказал Войтленд. – Я хочу выйти на связь.

– Не надо. Я сам могу тебе все рассказать. – Говорил Хуан, человек, который был ему ближе брата. Закаленный революционер, опытный конспиратор. – Хунта проводит массовые аресты. Верховодит Мак—Аллистер, величающий себя Временным Президентом.

– А может быть, нет. Вдруг я могу вернуться…

– Что случилось? – спросил сын Войтленда. Его куб еще не включался, и он ничего не знал о происшедших событиях. Запись была сделана десять месяцев назад. – Переворот?

Хуан стал рассказывать ему про путч. Войтленд повернулся к своему отцу. По крайней мере, старику не грозили мятежные полковники: он умер два года назад, вскоре после записи. Кубик – вот все, что от него осталось.

– Я рад, что это случилось не при тебе, – сказал Войтленд. – Помнишь, когда я был маленьким мальчиком, а ты – Президентом Совета, ты рассказывал о восстаниях в других колониях? И я сказал: «Нет, у нас все иначе, мы всегда будем вместе».

Старик улыбнулся. Он выглядел бледным, восковым, отзвуком былого.

– Увы, Том, мы ничем не примечательны. Политические структуры везде развиваются по одной схеме. И определенный этап связан с ненавистью к демократии. Мне жаль, сын, что удар пришелся на тебя.

– По словам Гомера, люди предпочитают сон, любовь, пение и танцы, заметил сладкоголосый, учтивый Гете. – Но всегда найдутся возлюбившие войну. Кто скажет, почему боги даровали нам Ахилла?

– Я скажу! – прорычал Хемингуэй. – Вы даете определение человека по присущим ему внутренним противоречиям. Любовь и ненависть. Война и мир. Поцелуй и убийство. Вот его границы и пределы. Действительно, каждый человек есть сгусток противоположностей. То же и общество. И порой убийцы торжествуют над милосердными. Кроме того, откуда вы знаете, что те, кто вас сверг, так уж и не правы?

– Позвольте мне сказать об Ахилле, – промолвил Александр, высоко подняв руки. – Я знаю его лучше, ибо несу в себе его дух. И я говорю вам, что воины больше всех достойны править, пока обладают силой и мудростью, потому что в залог за власть они отдают жизнь. Ахилл…

Войтленд не интересовался Ахиллом. Он обратился к Хуану:

– Мне необходимо выйти на связь. Прошло четыре дня. Я не могу сидеть в корабле отрезанным от всего мира.

– Но тогда тебя, скорее всего, запеленгуют.

– Знаю. А если путч провалился?

Войтленд дрожал. Он подошел к передатчику.

– Папа, если путч провалился, Хуан пошлет за тобой крейсер, – сказал Марк. – Они не допустят, чтобы ты зря летел до Ригеля.

Да, ошеломленно подумал Войтленд с неимоверным облегчением. Ну да, конечно! Как просто… Почему я сам не догадался?

– Ты слышишь? – окликнул Хуан. – Ты не выйдешь на связь?

– Нет, – пообещал Войтленд.

Шли дни. Он беседовал с Марком и Линкс, с Лидией, с Хуаном. Пустая беспечная болтовня, воспоминания о былом. Ему доставлял удовольствие вид холодной элегантной дочери, взъерошенного долговязого сына. Такие непохожие на него — приземистого и коренастого, с резкими, грубыми чертами. Он разговаривал с отцом о правительстве, с Хуаном о революции, беседовал с Овидием об изгнании, с Платоном о природе несправедливости, с Хемингуэем об определении отваги. Они помогали ему пережить трудные моменты. В каждом дне были такие трудные моменты.

Ночами приходилось несравненно тяжелей.

Охваченный огнем, он с криком бежал по коридорам своей души. Словно гигантские белые фонари над ним склонялись лица. Люди в черной форме и начищенных до блеска сапогах маршировали по его телу. Над ним глумились толпы сограждан. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК. К нему приводили Хуана. ТРУС. ТРУС. ТРУС. Жилистое тело Хуана было изувечено: его пытали. Я ОСТАЛСЯ, ТЫ БЕЖАЛ. Я ОСТАЛСЯ, ТЫ БЕЖАЛ. Ему показали в зеркале его собственное лицо – лицо шакала, с длинными желтыми клыками и маленькими подергивающимися глазками. ГОРДИШЬСЯ СОБОЙ? ДОВОЛЕН? СЧАСТЛИВ, ЧТО ЖИВ?

Он обратился за помощью к кораблю. Корабль убаюкивал его в колыбели из серебряных нитей, вводил в его вены холодные капельки неведомых лекарств. Он еще глубже погружался в сон, но все равно к нему прорывались драконы, чудища и василиски, нашептывая издевательства и оскорбления. ПРЕДАТЕЛЬ, ПРЕДАТЕЛЬ, ПРЕДАТЕЛЬ. КАК СМЕЕШЬ ТЫ КРЕПКО СПАТЬ ПОСЛЕ ТОГО, ЧТО СДЕЛАЛ?

– Послушай, – сказал он как—то утром Лидии, – они убили бы меня в первый же час. Не существовало ни единого шанса найти тебя, Марка, Хуана, кого угодно. Был ли смысл ждать дальше?

– Никакого. Том. Ты поступил самым разумным образом.

– Но я верно поступил, Лидия?

– Отец, у тебя не было выбора, – вмешалась Линкс. – Одно из двух: бежать или погибнуть.

Войтленд бродил по кораблю. Как мягки стены, как красива обивка, как нежно освещение! Умиротворяющие образы скользили по потолку. Чудесные сады радовали душу. У него были книги, развлечения, музыка… Каково сейчас в подполье?

– Нам не нужны мученики, – убеждал он Платона. – Благодаря хунте их и так будет много. Нам нужны лидеры. Какой толк от мертвого руководителя?

– Очень мудро, мой друг. Вы сделали себя символом героизма – далекого, совершенного, недосягаемого, — в то время как ваши коллеги ведут борьбу. И можете вернуться и послужить своему народу в будущем, — вкрадчиво сказал Платон. — Польза же от мученика весьма ограниченна, связана с определенным моментом, не правда ли?

– Вынужден с вами не согласиться, – возразил Овидий. – Если человек желает быть героем, ему надо твердо стоять на своем и не бежать от последствий. Но какой разумный человек желает быть героем? Вы правильно сделали, друг Войтленд! Идите, пируйте, предайтесь любви и веселью, живите долго и счастливо!

– Ты издеваешься надо мной! – обвинил он Овидия.

– Я не издеваюсь. Я утешаю. Я развлекаю. Но не издеваюсь.

Ночами его преследовал колокольный звон, далекий смех. Воспаленным воображением владели смутные фигуры, ведьмы, упыри. ВОТ КУДА ПОПАДАЮТ ГЕРОИ. Он тонул в гнили и плесени, задыхался в паутине. Сморщенные карлики угощали его медовым напитком, а тот оборачивался полынью и ложился на губы коркой пепла. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВАЛЬХАЛЛУ.

– Помогите мне! – взмолился он к кубикам. – Зачем я брал вас с собой, если не ожидал помощи?

– Мы стараемся, – ответил Хемингуэй. – Мы согласны, что ты поступил разумно.

– Все это слова, чтобы меня успокоить. Вы не искренни…

—Еще хоть раз назовешь меня лжецом, ублюдок, и я сойду с этого экрана и…

– Лучше сформулировать иначе, – деликатно вмешался Хуан. – Том, ты был обязан спасти себя. Таким образом, ты внес неоценимый вклад в наше общее дело. Ведь нас всех, возможно, уже уничтожили.

– Да, да.

– Так чего бы ты добился, оставшись? Своей смерти? Ну отвлекись от ложного героизма! – Хуан покачал головой. – Руководитель в изгнании лучше, чем руководитель в могиле. Ты можешь направлять борьбу с Ригеля, если нас нет. Главное – чувствовать динамику ситуации.

– Ты объясняешь так логично, Хуан.

– Мы всегда понимали друг друга…

Войтленд активировал кубик отца.

– А ты что скажешь? Что мне надо было делать – оставаться или уходить?

– Может быть, оставаться, может быть, уходить. Как я могу решать за тебя? Безусловно, практичнее было спастись. Остаться было бы драматичнее. Том, Том, ну как я могу решать за тебя?

– Марк?

– Я бы дрался до конца. Зубами, когтями… Но это я. Наверное, ты поступил правильно, папа. То есть, для тебя это правильно.

Войтленд нахмурился.

– Перестань говорить загадками. Скажи прямо – ты меня презираешь?

– Ты же знаешь, что нет, – ответил Марк.

Кубики утешили его. Он стал спать более крепко, прекратил терзать себя сомнениями в нравственности бегства, вновь обрел способность успокаиваться.

Войтленд беседовал с Аттилой о военной тактике и за показной свирепостью с удивлением разглядел сложного и интересного человека. Пытался обсуждать с Шекспиром истоки трагедии, но тот предпочитал распространяться о тавернах, политике и скудных заработках драматурга. Говоря с Гете о второй части «Фауста», спросил, в самом ли деле он считает, что величайшее искупление приходит через справедливое правление, и Гете ответил: да—да, конечно. А когда Войтленд уставал мериться силами с записями великих, то стравливал их друг с другом – Аттилу и Александра, Шекспира и Гете, Хемингуэя и Платона,—а сам внимал спорам, подобных которым не слышал ни один смертный. Были и скромные встречи с Хуаном, с семьей… Он благословлял кубики, благословлял их создателей.

– В последние дни тебе лучше, – сказала Лидия.

– Наконец избавился от сознания вины, – проговорила Линкс.

– Стоило лишь по—другому взглянуть на внутреннюю логику событий,—заметил Хуан.

—И покончить с мазохизмом, самобичеванием,—добавил Марк.

—Эй,—воскликнул Войтленд. – Удар ниже пояса, молодой человек!

—Но ведь это действительно был мазохизм, папа! Разве ты не извлекал удовольствие?..

—Возможно, я…

—Молил, чтобы тебя успокоили,—перебила Линкс. – Что мы и сделали.

– Надеюсь, теперь тебе все ясно? Может быть, ты думал, что боишься, думал, что спасаешься бегством, но в самом деле ты оказывал услугу республике.

Войтленд ухмыльнулся.

– То есть, я поступил правильно, исходя из неправильных соображений?

– Именно. Именно.

– Главное – что ты можешь внести большой вклад в наше дело, – раздался голос отца. – Ты еще молод. У тебя есть время вернуть утраченное.

– Да. Безусловно.

– А не погибнуть героической, но бессмысленной смертью, – заключил Хуан.

– Но, с другой стороны, – внезапно сказала Линкс, – как там у Элиота?.. «И последнее искушение – величайшее предательство: совершить правильный поступок, исходя из неправильных соображений».

Войтленд нахмурился.

– Что ты этим…

—Ведь правда,—перебил Марк,—ты планировал свое спасение загодя. Специально готовил записи, выбирал знаменитостей, которых хотел взять…

– Словно давно принял решение броситься наутек при первых признаках опасности, – продолжила Линкс.

– Их слова не лишены смысла, – указал отец. – Одно дело разумная самозащита, и совсем другое – неумеренная забота о собственном благополучии.

– Я не хочу сказать, что тебе следовало остаться и погибнуть,—промолвила Лидия. – Я такого никогда не скажу. Но все равно…

– Погодите! – возмутился Войтленд. Кубики неожиданно оборачивались против него. – Что вы несете?!

– Ну и уж из чисто спортивного интереса… – продолжал Хуан. – Если бы стало известно, как заблаговременно ты готовил путь к спасению, с какими удобствами ты направляешься в изгнание…

– Вы должны помогать мне! – закричал Войтленд. – К чему все это? Чего вы хотите добиться?

– Ты знаешь, что мы любим тебя, – сказала Лидия.

– Нам больно видеть твое заблуждение, – произнесла Линкс.

– Разве ты не собирался бежать? – спросил Марк.

– Перестаньте! Остановитесь!

– Исключительно из спортивного интереса…

Войтленд кинулся в рубку и вытащил кубик Хуана.

– Мы пытаемся объяснить тебе, дорогой…

Он вытащил куб Лидии, куб Марка, куб Линкс, куб отца.

На корабле воцарилась тишина.

Войтленд скорчился, задыхаясь, обливаясь потом, закрыв руками искаженное лицо и ждал, пока утихнет раскалывающий голову крик.

Через час, взяв себя в руки, он включил передатчик и настроился на частоту, которую могло бы использовать подполье. Раздался шорох, потрескивание, затем настороженный голос произнес:

– Четыре девять восемь три, принимаем ваш сигнал. Кто вы?

– Войтленд. Президент Войтленд. Я хочу говорить с Хуаном. Вызовите мне Хуана.

—Сообщите ваш код и…

—Какой код? Говорит Войтленд. Я в космосе, в миллионах миль. Мне срочно нужен Хуан.

– Подождите.

Войтленд ждал. Пощелкивания, гудение, треск.

– Вы слушаете? – раздался голос. – Мы вызвали его. Но говорите быстро. Ему некогда.

– Ну, кто это?

– Том. Том Войтленд. Хуан!

– Это в самом деле ты? – холодно, за тысячи парсеков, из другой вселенной. – Наслаждаешься путешествием, Том?

– Я должен был связаться с тобой. Узнать… узнать, как дела, что с нашими… Как Марк, Лидия, ты…

– Марка нет. Убит при попытке застрелить на параде Мак—Аллистера.

—Ох, ох.

—Лидия и Линкс в тюрьме. Большинство других мертвы. Нас не больше десятка, мы обложены. Разумеется, остался ты.

– Да.

– Сволочь, – тихо проговорил Хуан. – Подлая сволочь. Мы приняли на себя огонь, а ты забрался в корабль и улетел.

– Меня бы тоже убили, Хуан. За мной гнались. Я едва ушел.

– Ты должен был остаться.

– Нет. Нет. Ты говорил другое! Ты говорил, что я прав, что я послужу символом борьбы, воодушевляя…

– Я это говорил?!

– Да! – настаивал Войтленд. – Вернее, твой кубик.

– Убирайся к черту, – сказал Хуан. – Полоумный мерзавец.

– Твоя матрица. Мы обсуждали… ты объяснял…

– Ты сошел с ума, Том? Послушай, эти кубики запрограммированы говорить то, что ты хочешь услышать. Тебе это неизвестно? Если хочешь, убегая, чувствовать себя героем, они докажут тебе, что ты герой.

– Но я… ты…

– Приятного полета, Том.

– Я не мог остаться на верную смерть? Какая была бы от этого польза? Хуан, помоги мне! Что мне теперь делать?

– Меня совершенно не интересует, что ты будешь делать. Обратись за помощью к своим кубикам. Прощай, Том.

– Хуан…

Связь оборвалась.

Войтленд долго сидел не шевелясь, сжав кулаки. Эти кубики запрограммированы говорить то, что ты хочешь услышать. Если хочешь, убегая, чувствовать себя героем, они докажут тебе, что ты герой. А если хочешь чувствовать себя злодеем? И это докажут. Они готовы на все, что тебе нужно. Они не люди – они кубики.

Он вставил в паз Гете.

– Поведай мне о мученичестве.

Гете сказал:

– В нем есть соблазнительные стороны. Можно погрязнуть в грехах, зачерстветь от бездушия, а потом в одной огненной вспышке жертвоприношения навеки прославить свое имя.

Он вставил в паз Хуана.

– Расскажи мне о моральном значении гибели при исполнении долга.

– Это может превратить заурядного политического деятеля в выдающуюся историческую личность, – сказал Хуан.

Он вставил в паз Марка.

– Каким бы ты хотел видеть своего отца: живым трусом или мертвым героем?

– Ты должен биться, папа.

Он вставил в паз Хемингуэя.

—Что бы ты сделал, если бы тебя назвали ублюдком?

—Я бы призадумался, прав ли этот человек. Если не прав, скормил бы его акулам. Если прав – что ж, пожалуй, акулы все равно получат свое…

Лидия. Линкс. Его отец. Александр, Аттила. Шекспир. Платон. Овидий. Все твердили про отвагу, искупление, самопожертвование, благородство.

Он взял кубик сына.

– Ты мертв. Марка больше нет. Это я – думающий его умом, говорящий его голосом. Ты всего лишь марионетка.

Войтленд открыл люк конвертера и швырнул туда кубик Марка. Затем кубик Лидии, Линкс. Отца. Александра, Аттилы, Шекспира. Платона. Овидия. Гете.

Он взял кубик Хуана и вложил его в паз.

– Скажи мне правду. Что случится, если я вернусь к Миру Бредли?

– Ты благополучно доберешься до подполья и возглавишь борьбу. Ты поможешь нам скинуть Мак—Аллистера. С тобой мы победим.

– Ерунда! – отрезал Войтленд. – Я скажу тебе, что будет на самом деле. Меня перехватят еще на орбите и отдадут под трибунал. А потом расстреляют. Верно? Верно? Ну скажи мне правду, хоть один раз! Скажи, что меня расстреляют!

– Ты ошибочно представляешь себе динамику ситуации, Том. Твое возвращение окажет такое действие…

Он вытащих кубик Хуана и бросил его в конвертер.

– Ау! – позвал Войтленд. – Есть тут кто—нибудь?

Корабль молчал.

– Мне будет недоставать вашего общества. Уже недостает. Да—да. Но я рад, что вас нет.

В рубке он ввел программу «Возвращение к пункту отправления». Его руки дрожали, но программа пошла. Приборы показали изменение курса. Корабль поворачивал. Корабль нес его домой.

В одиночестве.

Будущие марсиане

Перевод Л. Огульчанской

1

Межпланетный челночный корабль «Бернадотт» вздрогнул, резко накренился и неотвратимо пошел навстречу холодным, уснувшим охристо—красным просторам Марса. Майкл Ахерн, инспектор Организации Объединенных Наций, впервые летел на красную планету. Он с волнением всматривался в обзорный кормовой иллюминатор, пытаясь отыскать хоть какие—нибудь признаки жизни.

Тщетно. До купола, под которым располагалась колония, было еще далеко, и Ахерн различал лишь унылый, наводящий тоску песок. Он нервничал, как настоящий тайный агент, о мнимо секретной миссии которого известно там, куда он направляется. Ахерна неожиданно бросили на эту мерзкую работу, и он чувствовал, что ему предстоит нелегкое испытание.

У входа в пассажирский отсек послышалось движение, Ахерн обернулся и увидел командира маленького корабля Джури Вэлоинена – высокого лысоватого финна, который раздражал его своими вечными насмешками; Джури провел у пульта межпланетного корабля гораздо больше дней, чем любой другой пилот космических трасс.

– Осталось полтора часа лета плюс—минус пять минут, – сообщил Вэлоинен.

– Скоро вы увидите наш купол. Сядем рядом. Боюсь, что когда—нибудь мы опустимся прямо на него, и тогда денежки ООН вылетят в трубу.

Ахерн заставил себя улыбнуться, повернулся спиной к иллюминатору и подошел к командиру. Он был среднего роста, коренастый, рыжеволосый. Как инспектор ООН по особым поручениям повидал самые разные космические края, но так далеко, пожалуй, еще не забирался. Ахерн проделал путь в шестьдесят миллионов миль сквозь межзвездную бездну, чтобы все разузнать о марсианской колонии. Разузнать.

«Жалкий шпик», – с грустью подумал он о себе.

Потом взглянул на часы. Корабль шел точно по графику.

– Им ведь известно о моем прибытии, не так ли?

Финн кивнул и понимающе улыбнулся.

– Конечно, известно. Больше того, им известно, зачем вы едете. Не сомневаюсь, что они расстелют перед вами ковровую дорожку. Надо же произвести хорошее впечатление.

– Этого я и опасался, – сказал Ахерн. – Я предпочел бы незаметно для колонистов осмотреть поселение. Тогда мой отчет получился бы более правдивым.

– А кому нужен ваш правдивый отчет? – язвительно спросил Вэлоинен. – Пора вам понять, дружище, что процветание ООН – в счастливом неведении о собственных ошибках. Факты – ее смертельные враги.

Лицо Ахерна потемнело.

– Не надо зря болтать, Вэлоинен, – отрезал он. – Организация Объединенных Наций отвечает за многие проекты, включая и финансирование вашей маленькой страны, и мы должны быть ей за это благодарны. Не говоря уже о той зарплате, которую вы получаете от ООН, гоняя эту посудину туда—сюда между Землей и Марсом.

Командир космолета упреждающе поднял руку, желая остановить разгневанного Ахерна.

– Не принимайте все так близко к сердцу, сынок. ООН в самом деле расчудесная контора. Но я достаточно сед, чтобы относиться к ней слишком всерьез.

– Что ж, может, когда у вас еще поприбавится седины, вы в конце концов уразумеете, что к ООН просто необходимо относиться всерьез, – усмехнулся Ахерн и снова уставился в иллюминатор. Он прищурился, вглядываясь в трудноразличимый внизу во тьме купол цвета меди.

Через мгновение он оторвался от обзорного окна; Вэлоинен все еще стоял позади, скрестив руки на груди и криво улыбаясь.

– Ну как?

– Наверно, мы у купола, – отозвался Ахерн.

– Примите мои поздравления.

– К чему эти шуточки? – Ахерн нахмурился, посмотрел в иллюминатор, желая удостовериться, что не ошибся, и почесал затылок. – Но почему я вижу два купола? Если не ошибаюсь, там, милях в десяти, второй купол. Откуда он? Я знаю наверняка: ООН построила только один.

Вэлоинен усмехнулся, показав ровные белые зубы.

– Вы правы, мой друг. Лишь один из куполов сооружен на средства ООН.

– А другой?

– Скоро узнаете. Я не хочу… э… чтобы у вас составилось предвзятое мнение. Пусть ваш доклад будет… э… правдивым. – Он повернулся на каблуках и направился к люку. – А теперь, с вашего позволения, я пойду присмотрю за грузом.

Люк с лязгом захлопнулся, и Ахерн остался один, в недоумении разглядывая купола—близнецы.

2

– Отнесите гироскопы туда, – распорядился Вэлоинен, и три члена экипажа с готовностью выполнили приказ, переставив ящики в указанное место.

– Порядок. Вот и все, – сказал командир космолета.

Ящики, подготовленные к отправке, выстроились полукругом возле корабля.

Вэлоинен бросил мимолетный взгляд на Ахерна, стоявшего в бездействии у борта. Представитель ООН чувствовал себя все более неуютно, отчасти потому, что не привык к громоздкому скафандру, который сковывал движения, а отчасти потому, что не знал, куда себя деть, в то время как пилоты возились с грузом.

– Как настроение, Ахерн?

Инспектор ООН неловко кивнул гермошлемом.

– Просто великолепное, – ответил он.

Регенератор воздуха давил ему на спину между лопатками, ощущение было отнюдь не из приятных, но он и не думал сознаваться в этом командиру корабля.

– За вами прибудут с минуты на минуту, – проговорил Вэлоинен. – Я сообщил им, что доставил подъемный кран, и сюда движется целая армада пескоходов. Колонисты передали, что просто мечтают о встрече с вами.

Ахерн собрался с мыслями. Похоже, его задание окажется не таким и простым. Он должен определить, оправданы ли огромные расходы ООН на марсианскую колонию. Ахерн твердо намеревался оставаться честным и беспристрастным до конца миссии. Он прибыл сюда, чтобы решить судьбу колонии – жить ей или умереть.

В ООН поверят его докладу. Так случалось всегда: Ахерн уже не раз доказывал свою объективность. В жизни у него была лишь одна прочная привязанность, привязанность к многоглавому международному гиганту – Организации Объединенных Наций. Ахерн, ее служащий второго поколения, был идеальным инспектором.

Он надеялся, что колонисты не усложнят его задачу. В глубине души он питал теплые чувства к марсианским пионерам и хотел увидеть их колонию жизнеспособной и процветающей. Ахерн был убежден, что человек должен покорять другие планеты, не ограничиваясь жизнью на Земле.

Тем не менее, если он увидит, что колония неэффективна, плохо управляется и не приспособлена к местным условиям, он должен будет обо всем доложить ООН. Если колония влачит жалкое существование и у нее нет будущего, он также обязан сообщить об этом и… сообщив, обречь ее на ликвидацию.

Он надеялся, что колонисты не станут злоупотреблять его добрым отношением и настаивать на том, чтобы он умолчал о недостатках; это породило бы в нем душевную раздвоенность. Он не мог приукрасить свой отчет, хотя и страстно желал, чтобы поселенцы, несмотря ни на что, остались на красной планете.

Такой человек, как Ахерн, – цельный, преданный делу, твердый в своих убеждениях – не выдержал бы внутреннего разлада. Он это понимал и, когда колонна пескоходов, снабженных небольшими кранами для перевалки грузов, с ровным гудением показалась из—за холмов, ощутил, как страх тонкой змейкой подкрался к сердцу, гулко забившемуся в груди.

Ахерн, не отрываясь, смотрел на ползущие к кораблю машины. Марсианский воздух был чист и прохладен, термометр на скафандре у левого запястья показывал довольно умеренную температуру: двадцать два градуса ниже нуля, а стрелка барометра остановилась, подрагивая, у отметки шесть фунтов на квадратный дюйм; давление же в скафандре, как с удовлетворением он отметил, равнялось земному на высоте пятнадцати футов над уровнем моря.

Вэлоинен со своими помощниками сидел на ящиках, терпеливо дожидаясь пескоходов. Ахерн подошел к нему.

– Купол находится вон там, – Вэлоинен показал в сторону приближающихся машин.

Взгляд Ахерна уперся в гряду высоких темных остроконечных холмов, которые возвышались милях в четырех от корабля.

– Он за теми холмами, – продолжал Вэлоинен. – Сразу за ними.

– А второй?

– Чуть подальше.

Разговор оборвался – Ахерну не хотелось больше расспрашивать Вэлоинена о втором куполе, – и они стали ждать колонистов. Бледно—зеленое чахлое солнце зависло высоко над головой, и севший на корму «Бернадотт» отбрасывал большую неровную тень на расплавленный песок гладкой посадочной полосы.

Надвигающиеся машины вырастали на глазах, и Ахерн уже их ясно различал.

Это были длинные, приземистые гусеничные вездеходы; впереди на решетчатой раме помещалась двухместная кабина из пластика, похожая на раковину, сзади – кузов. Шесть машин, мягко покачиваясь из стороны в сторону, продвигались по расползающемуся песку. Шум их гусениц походил на шелест птичьих крыльев. Наконец, колонна преодолела последнюю дюну и замерла перед «Бернадоттом».

С передней машины ловко соскочил человек и торопливо направился к ним. Через стекло гермошлема Ахерн разглядел проницательные голубые глаза и светлые волосы над высоким лбом, гладко зачесанные назад. В скафандре он казался очень высоким и длинноногим.

– Салли Робертс, – назвал себя колонист.

– Твой груз вон там, Салли. – Вэлоинен небрежно протянул ему пачку накладных.

Робертс взял бумаги, старательно избегая встретиться взглядом с Ахерном, и быстро их просмотрел.

– Хм… Что ж, с виду все в порядке. Я не могу поручиться за то, что в этих ящиках гироскопы, а не плюшевые мишки, но вскрывать их не стану.

– Вы мне не доверяете? – вспылил Вэлоинен.

– Напротив, – ответил Робертс. – Но ООН тратит на нас большие деньги, и не хотелось бы, чтобы и толика их выбрасывалась на ветер. Мы должны очень бережно расходовать выделяемые нам средства.

– Конечно, – быстро согласился командир корабля.

«Рассчитано на меня, – подумал Ахерн. – Уж так им не терпится показать, какие они пай—мальчики».

– Простите, – спохватился Вэлоинен. – Вот невежа. Забыл представить нашего гостя. Салли, это Майкл Ахерн из ООН. Он намерен немного погостить у вас.

Робертс шагнул навстречу Ахерну и пожал ему руку.

– Здравствуйте. Салливен Робертс, управляющий одного из секторов колонии. Счастлив познакомиться с вами, мистер Ахерн, надеюсь, мы еще не раз увидимся, пока вы будете здесь, на Марсе.

– Рад встрече с вами, Робертс.

Робертс подал сигнал, и его команда спрыгнула с пескоходов. Вместе с людьми Вэлоинена колонисты быстро погрузили ящики.

– Вы поедете со мной, мистер Ахерн, – сказал Робертс.

– Хорошо.

Ахерн забрался в кабину—раковину. Робертс сел позади него. Пескоход мягко тронулся, изнутри казалось, что он продолжает стоять на месте.

Когда они отъезжали, Ахерн заметил, как Вэлоинен, иронично улыбаясь, помахал ему рукой. Пескоход пополз вверх по склону. Вэлоинен взобрался на узкую площадку «Бернадотта» и исчез в корабле. За ним последовали остальные члены экипажа, нагруженные почтовыми сумками, доставленными из колонии, и люк закрылся.

Оборвалась последняя нить, которая связывала Ахерна с Землей. Он был на Марсе, впереди ожидала работа.

3

Блестящая поверхность купола напоминала огромный желтый пузырь, выросший посреди пустыни. Внутри светящейся полусферы, походившей на высоченную арку, обтянутую пластиком, Ахерн увидел незнакомый мир – неясно различимое скопление домов и людей. Купол вздымался на пятьсот футов.

Воздух в нем был теплый, пригодный для дыхания. Холодная, насыщенная азотом атмосфера Марса плохо подходила для легких человека.

– Нам туда, – показал Робертс на воздушный шлюз в основании купола.

Как только пескоход приблизился, затвор открылся и они въехали в шлюз. Вслед за ними вползли и остальные машины. За последней затвор закрылся. Он еще слегка подрагивал, когда в шлюз со свистом ворвался воздух.

По знаку Робертса Ахерн выбрался из кабины и размял ноги. Поездка оказалась долгой и утомительной. Пескоход кружил по красной пустыне, точно дикий верблюд, и теперь Ахерна пошатывало. Однако он убедился в том, что это был лучший способ передвижения в местных условиях.

Ахерн наблюдал, как трудолюбивые колонисты деловито разгружали ящики и переносили их из воздушного шлюза в купол. Потом прошел вслед за Робертсом через внутренний затвор.

Перед ним раскинулась колония.

Ахерна охватило жаркое чувство гордости и восхищения, но он тут же подавил его. Оно было запретным для инспектора. Он прибыл сюда не восхищаться стойкостью этих людей – мужчин и женщин, которые смонтировали купол и построили город на негостеприимном Марсе, – а объективно оценить их достижения и просчеты, напрочь отбросив личные симпатии.

– Представители колонии ожидают вас, – проговорил Робертс. – Мы с радостью и нетерпением готовились к вашему визиту, как только узнали о нем.

– Ну что ж, идемте, – согласился Ахерн.

Члены комиссии собрались в приземистом, невзрачном домике, расположенном на перекрестке неподалеку от центра колонии. Домик был собран из рифленого железа, дешевого, неприглядного на вид материала, из которого, как заметил Ахерн, здесь строили большинство жилищ. В марсианской колонии предпочтение отдавали экономичности, а не эстетике.

Комиссия состояла из шести человек. Салли Робертс быстро их представил.

В нее входили трое управляющих секторами, Робертс был четвертым. Ахерн поздоровался со всеми за руку. Мартелли – северный сектор. Ричардсон восточный. Форньер – западный. Робертс возглавлял южный сектор. По именам и внешнему виду членов комиссии Ахерн понял, что каждый из них представлял не только определенный географический район купола, но и одну из самых многочисленных национальностей Земли. Ибо колония, несмотря на все разговоры об ассимиляции, была скорее слепком земного сообщества наций, объединенных на федеративных началах, чем монолитным общественным организмом. Каждая страна, цепляясь за остатки прежней независимости, настойчиво боролась за право послать своих граждан на Марс, и поэтому его население являло собой смешение рас и народов, различия между которыми могли стереться лишь со временем, по смене нескольких поколений.

«Интересно, – подумал Ахерн, – родилось ли какое—нибудь новое поколение на Марсе?»

Пятый член комиссии, доктор Раймонд Картер, сорокалетний мужчина в очках, исполнял обязанности координатора колонии; его имя часто мелькало на страницах газет пять лет назад, до того как на красной планете возникло поселение.

И наконец, шестой член комиссии – Катерина Гриа, стройная девушка лет двадцати пяти—двадцати шести, была избрана, как сообщили Ахерну, большинством колонистов для оказания помощи в текущей работе.

– Итак, мистер Ахерн, – многозначительно сказал Картер, – что вы думаете о наших достижениях?

Ахерн раздраженно ходил взад—вперед по комнате, с беспокойством поглядывая на шестерых колонистов, которые жадно ловили каждое его слово.

– Я бы предпочел сообщить свое мнение позднее, слишком уж вы торопитесь. В конце концов я прилетел сюда не на один день именно для того, чтобы оценить ваши успехи и просчеты, а вы требуете от меня выводов спустя десять минут после прибытия.

– Разумеется—разумеется, – поспешно согласился Картер. – Я и не думал… Зачем же забегать вперед.

Ахерн облегченно вздохнул, с удивлением заметив, что члены комиссии, судя по всему, волновались больше его. Они прямо—таки лезли из кожи вон, чтобы произвести на него хорошее впечатление.

– Вас решили поселить в моем районе, – сообщил Ричардсон, управляющий восточного сектора.

Этот гибкий стройный негр говорил по—английски с акцентом, выдававшим в нем уроженца Африки.

– Хорошо, – сказал Ахерн.

– Вероятно, вы хотите отдохнуть, – продолжал доктор Картер. – Устали после долгой, утомительной дороги.

– Прекрасная мысль. Я порядком измотался.

– Мистер Ричардсон вас проводит, о вашем питании мы позаботимся.

Колония немалого добилась в разработке искусственных продуктов, которые приходится употреблять в пищу, пока поверхность Марса не станет пригодной для выращивания овощей.

– Разумеется, – устало кивнул Ахерн.

Он понимал, что впереди не один день бесконечных словесных баталий и что желание колонистов настроить его в свою пользу до крайности надоест.

– После отдыха, – предложил Картер, – вы получите план ознакомления с колонией. Мисс Гриа будет вашим гидом.

Услышав свою фамилию, мисс Гриа улыбнулась, и Ахерн не сдержал ответной улыбки. Колонисты рассчитали все до мелочей. Разве не самый верный способ повлиять на инспектора – дать ему в сопровождающие красивую цветущую девушку? Еще один удачный ход Картера и его коллег.

Ахерн бросил взгляд на мисс Гриа. На ней был скромный рабочий костюм, какие, вероятно, носили все жители колонии, но глаза на привлекательном девичьем лице пылко горели, а под просторной одеждой наблюдательный инспектор угадывал отнюдь не бесформенное тело.

Ахерн расслабился. Похоже, вопреки ожиданиям, его инспекционная поездка окажется не такой уж мучительной.

Гостя с Земли поселили в красивой, удобной, уютной комнате, и он сразу почувствовал себя как дома. В шкафу висели уже знакомые Ахерну костюмы. Он с удовольствием снял с себя помятый деловой пиджак и брюки и мигом облачился в мягкую свободную одежду.

Но в тот самый момент, когда начало спадать и уходить нервное напряжение, не покидавшее его с тех пор, как Совет Безопасности поручил ему это задание, он вспомнил о втором куполе.

Что под ним? Кто его построил?

Колонисты тщательно избегали всякого упоминания о нем, словно он был чем—то постыдным, чем—то таким, что необходимо прятать от стороннего взгляда.

Ахерн понимал: он должен узнать все о марсианской колонии, прежде чем вынесет ей окончательный приговор. Какой бы перспективной она ему ни казалась, каких бы мисс Гриа ему ни подсылали, он обязан взвесить каждый факт, каждую деталь, а потом уж браться за доклад.

В шкафу Ахерн заметил несколько книг в ярко—красных переплетах, он вынул одну из них – роман, написанный колонистом и изданный здесь, на Марсе.

«Не упускают ни малейшей возможности похвастать своими успехами…» – подумал Ахерн, замечая, как чувство гордости, которое он все время гнал от себя, снова всколыхнулось в груди. Он без труда обоснует необходимость существования колонии, столь предприимчивой и напористой, если и в дальнейшем все здесь будет так же его радовать. Пока дела идут недурно.

Впервые за несколько недель он крепко уснул.

4

Ахерн полагал, что утром придет мисс Гриа и они отправятся на ознакомительную прогулку, которую он ждал не без удовольствия. И когда раздался осторожный стук в дверь, Ахерн мигом вскочил с постели, стараясь принять надлежащий вид. Он был уверен, что это пожаловала мисс Гриа.

Но инспектор ошибся. Распахнув дверь, он увидел низкорослого колониста с загорелым красноватым лицом, глубоко посаженными глазами и черными как смоль волосами.

– Доброе утро, señor, – вежливо поздоровался незнакомец.

– Доброе утро, – ответил Ахерн, слегка растерявшись от неожиданности.

– Меня послали за вами, – сообщил человечек.

Ахерну сразу бросилось в глаза, что у раннего посетителя непомерно большая, бочкообразная грудная клетка, которая подошла бы скорее рослому мужчине, а не такому коротышке. Говорил он по—английски с чуть заметным испанским акцентом.

– За мной?

– Si. Пожалуйста, пойдемте быстрее.

Ошеломленный Ахерн и не думал сопротивляться. Он умылся, оделся – вода в колонии, как он заметил, оставляла желать лучшего – и последовал за коротышкой на улицу. Ранним утром в поселении под куполом прохожих было мало.

– Куда мы идем? – спросил Ахерн.

– Со мной, – уклончиво ответил спутник.

Ахерн рассеянно спросил себя, куда его ведут, но тут же решил целиком положиться на проводника. Вдруг он узнает нечто такое, что ускользнуло бы от него, осматривай он колонию с гидом, назначенным комиссией. Он коснулся холодного, массивного приклада бластера «Уэбли», надежно покоившегося в кобуре под мышкой. В случае чего он сумеет постоять за себя.

Коротышка, вероятно, очень спешил. Он быстро повел Ахерна в сторону шлюза. Несколько колонистов, повстречавшихся на пути, приветливо улыбнулись Ахерну, но никого из них, похоже, не интересовало, куда он направляется. «Значит, все в порядке», – подумал Ахерн.

Вскоре они подошли к шлюзу. Коротышка всю дорогу молчал. И только сейчас, показав Ахерну на полку со скафандрами, удобно пристроенную у входа, коротко сказал:

– Возьмите костюм и наденьте на себя!

Ахерн повиновался. Его странный гид натянул один из самых маленьких скафандров. Они миновали шлюз, за внешним затвором их ожидал пескоход.

– А вот и наша машина, – пробормотал человечек и взобрался в пескоход.

Ахерн последовал за ним. Машина слегка задрожала и плавно двинулась прочь от купола.

Пескоход проскользнул через узкую ложбину между холмами и пополз по извилистой песчаной дороге, прорезавшей пустыню. Спустя час они достигли цели – второго купола.

Казалось, он ничем не отличался от первого. Ахерн с любопытством смотрел по сторонам, пока вместе со своим спутником проходил через уже знакомый шлюз и снимал скафандр. Наконец, он очутился в куполе. Изнутри этот купол тоже почти во всем походил на первый.

Но через несколько шагов Ахерн заметил, что ловит ртом воздух, а пройдя еще немного, почувствовал, как участился пульс. Разница между куполами все же существовала: давление здесь было значительно ниже, чем в обычных условиях на Земле. Грудь Ахерна словно разрывало на части из—за нехватки кислорода, он усиленно сглатывал, чтобы ослабить боль в ушах.

Ахерн, пошатываясь, стоял у шлюза, когда заметил, что к ним приближается еще один низкорослый загорелый колонист, похожий на испанца.

Ахерн узнал в нем своего старого знакомого.

– Скоро вы привыкнете к низкому давлению, – сказал тот, остановившись перед инспектором. – Мы поддерживаем его на благо обитателей купола.

Колонист протянул инспектору коробочку с таблетками.

– Возьмите, – предложил он. – Это аспирин. От него вам станет получше.

Инспектор взял коробочку, нащупал белую таблетку и проглотил ее не запивая. Через минуту шум в голове немного утих.

– Вы—то как сюда попали, Эчеварра? – удивился он.

– А вы не скучали без меня, Ахерн? Разве вы не заметили, что уже три года, как я не навязываю своих бредовых идей Объединенным Нациям?

– Странно, – неторопливо ответил инспектор. – С тех пор как отвергли ваш проект, я считал, что вы куда—то уехали, чтобы заняться своими научными изысканиями.

Эчеварра положил Ахерну на плечо руку.

– Пойдемте, – сказал он. – Заглянем ко мне. Там легче переносить пониженное давление.

Они направились к центру колонии, в которой, как оказалось, жили почти сплошь краснолицые коротышки. По—видимому, их совсем не беспокоило пониженное давление. Картина прояснялась на глазах.

Жозе Эчеварра поднял бучу в пору жарких дебатов в ООН по поводу того, кто и как будет строить колонию на Марсе. Перуанский генетик Эчеварра яростно спорил с американцем Картером, который прекрасно знал, как добиться от ООН желанных ассигнований.

Картер выступил за сооружение герметичных куполов на Марсе. Земляне могли жить под ними в сравнительно комфортабельных условиях. А Эчеварра неистово опровергал эту ошибочную, на его взгляд, идею, заявляя, что необходимо приспособиться к местным условиям, а не подгонять под себя планету.

Он приводил в пример обитателей Анд, которых обследовали перуанские ученые. Горцы жили и трудились на высоте десяти – пятнадцати тысяч футов над уровнем моря, где был разреженный воздух и низкое давление. Они легко переносили такие условия. Эчеварра предложил основать колонию из наиболее выносливых индейцев и постепенно приучать нарождающиеся поколения к атмосфере Марса, пока колонисты не смогут существовать в его разреженной атмосфере.

Ахерн прекрасно помнил эти баталии. Вспыльчивый доктор Эчеварра часами излагал свой проект, который в конце концов был отвергнут. Один из представителей ООН заметил, что по предложению Эчеварры лишь одна страна, Перу, должна послать своих граждан на Марс, остальным же людям, рожденным в обычных земных условиях, не индейцам, путь туда был заказан.

На этом дискуссия и закончилась. Эчеварра решительно отказался от участия в проекте ООН, и главой экспедиции пионеров избрали Раймонда Картера; им предстояло построить купол с искусственным давлением внутри и основать колонию, в которой поселятся представители всех входящих в ООН наций.

Эчеварра куда—то исчез. И вот он объявился здесь, на Марсе, со своими перуанцами. Давление внутри второго купола несомненно было низким, Ахерн ослабел, он тяжело переставлял ноги, следуя за перуанским генетиком.

– Вот мы и дома, – проговорил Эчеварра.

Инспектор, споткнувшись, вошел в небольшую, строго обставленную комнату и с наслаждением вдохнул теплый земной воздух.

– Здесь у меня нормальное давление, – пояснил Эчеварра. – Я и сам еще не привык к воздушному коктейлю, которым дышат индейцы с Анд, и порой заползаю сюда передохнуть.

Инспектор рухнул на подвесную койку, туго натянутую вдоль стены, выжидая, пока не почувствует себя получше.

– Ну и ну, – выдохнул он спустя некоторое время. – Я не создан для этих игр с давлением.

– Вам плохо из—за недостатка кислорода, – начал Эчеварра. – Пониженное давление затрудняет доступ кислорода в легкие, и в крови возрастает количество красных кровяных телец – они компенсируют его нехватку. Какое—то время вы будете испытывать неприятные ощущения, но потом все наладится.

Инспектор согласно кивнул.

– Вы правы, ощущения не из приятных.

– Судя по всему, у вас вторая стадия кислородной недостаточности, поспешно объяснил беспокойный перуанец. – Именно это и должно было с вами произойти.

– Не пойму, о чем вы?

– Различают три стадии кислородной недостаточности, – продолжал Эчеварра. – Первая – стадия реакции. На Земле мы сталкиваемся с ней на высоте в шесть тысяч футов. У человека учащается пульс, расширяются сосуды, кровь приливает к голове, возникает слабое головокружение. Если вы заберетесь в горы немного выше, наступает вторая стадия – стадия возбуждения. Вы как раз находились на этой стадии, когда пришли сюда. Характерные ее признаки: ослабление зрения, притупление ощущений, замедление мышечных реакций. Теперь они вам знакомы. Это неприятно, но не опасно для здоровья.

– Понял, – ответил Ахерн. Он еще не совсем пришел в себя и лежал неподвижно, восстанавливая силы. – Есть и третья стадия?

– Да, – кивнул Эчеварра. – Критическая. Она наступает при понижении давления до половины атмосферы. Основные признаки: слепота, сильное сердцебиение, кровотечение из носа, полное нарушение мышечной координации, краткая потеря сознания. Возможны судороги. В конце концов человек умирает. Люди не могут переносить низкое давление. Марс – планета критической стадии кислородной недостаточности, на Земле с этим явлением сталкиваешься лишь на высоте, превышающей шестнадцать тысяч футов, в перуанских Андах, например, – подчеркнул Эчеварра.

Ахерн почувствовал себя значительно лучше. Он перебросил ноги вниз и сел, с любопытством разглядывая перуанца, который теребил свои жесткие усы.

– Все это очень интересно, Эчеварра, но разве вы привезли меня к себе лишь для того, чтобы прочитать мне лекцию о жизни в высокогорных условиях? Хотелось бы услышать кое—что поинтереснее.

Эчеварра вежливо улыбнулся.

– А что именно?

– Что вы здесь делаете, например? И на какие средства?

Лицо маленького человечка потемнело.

– Печальная история. После своего опрометчивого отказа от предложения Генеральной Ассамблеи я исколесил многие страны, стремясь заручиться поддержкой своего проекта. Наконец, я собрал необходимые средства, причем щедрую помощь оказали мне соотечественники. Разумеется, масштабы у нас не те, что у доктора Картера, но все же денег хватило на переброску нескольких сот семей с Анд на Марс и строительство скромного купола.

– Зачем?

Собеседник Ахерна улыбнулся.

– Я против главной посылки картеровского проекта и решил на практике доказать его ошибочность. Наши колонисты уже спокойно переносят давление в половину атмосферы. Они прекрасно работают и прекрасно отдыхают в среде, губительной для обыкновенного человека. Они жили в подобных условиях из поколения в поколение и приспособлены генетически для существования в разреженном воздухе.

Через определенные промежутки времени я чуть—чуть уменьшаю давление в куполе, никто не замечает моей уловки, а организм привыкает к изменениям среды. В конце концов я надеюсь понизить давление до марсианского уровня. Но я не доживу до заветной цели. И нынешние колонисты, и их дети тоже не доживут, но со временем она осуществится. И тогда – хоп! – и купола больше нет!

– Любопытно, – холодно проговорил Ахерн, – зачем же вы все—таки пошли на маленькую хитрость и похитили меня сегодня утром?

Перуанец протянул к нему смуглые руки.

– Вы явились сюда, чтобы решить судьбу колонии Картера, я не ошибся?

– Ну и что?

Эчеварра вплотную приблизил к Ахерну свое взволнованное лицо с горящими глазами. На нем проступала пурпурная сетка капилляров.

– Я велел доставить вас сюда, чтобы показать, как успешно проводится в жизнь моя генетическая программа. Я хочу, чтобы вы отказались от проекта Картера и… передали ассигнования нам!

Ахерн мгновенно отшатнулся.

– Но это невозможно! ООН проголосовала в пользу Картера. Я не вижу оснований для отмены решения. Ваша работа, думаю, довольно любопытна и заслуживает внимания, но мы едва ли можем серьезно…

– Не спешите с выводами, – оборвал его Эчеварра, – не отвергайте мое предложение, не подумав. Вы приехали не на один день. Используйте как следует время, сравните достоинства и недостатки обеих колоний. Решите сами, какая из них больше подходит для жизни на Марсе.

Ахерн отрицательно покачал головой.

– Отдаю предпочтение решениям Генеральной Ассамблеи. Спасибо за приглашение, но я думаю, Эчеварра, мне лучше возвратиться в колонию ООН.

– Останьтесь у нас хоть ненадолго, – не отступал перуанец.

Ахерн не успел сказать свое окончательное «нет», как за дверью послышались шум схватки и громкие возбужденные голоса. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались Салли Робертс в пластиковой кислородной маске и шесть колонистов Картера.

5

– Вы ответите за это, Эчеварра! – набросился Робертс на перуанца.

Спутники гиганта окружили Ахерна. У двери инспектор увидел несколько растерянных перуанцев, которые, став на цыпочки, пытались разглядеть, что происходит в комнате.

– О чем вы говорите, Робертс?

– Я говорю о том, что вы украли этого человека.

Робертс повернулся к Ахерну.

– Они были с вами грубы? – участливо спросил он.

Ахерн отрицательно покачал головой.

– Нет, я…

– Наверно, вы все неправильно поняли, – вкрадчиво начал Эчеварра. – Мистера Ахерна никто не похищал. Он пришел сюда сам ранним утром, чтобы осмотреть нашу колонию. Разве я не прав, мистер Ахерн?

Представитель ООН заметил, как вытянулись лица у шестерых колонистов Картера. Они были явно обеспокоены: вдруг Эчеварра добился своего и заручился поддержкой инспектора? Ахерн не стал рассеивать их сомнения.

– Я бы не сказал, что меня похитили, – ответил он с улыбкой. – Я приехал сюда сам, по собственной воле.

– Ну вот видите? – обрадовался Эчеварра.

На лице Робертса отразилась растерянность.

– Но…

– Не волнуйтесь, мы не причинили мистеру Ахерну никакого вреда, проговорил Эчеварра. – А теперь, с вашего позволения, мы закончим нашу беседу…

– Мы ждем мистера Ахерна в нашем куполе, у него на сегодня обширная программа, – сказал Робертс. – Очень жаль, если он останется здесь.

«Деликатно говорят обо мне в третьем лице, – отметил Ахерн. – Боятся, как бы я не подумал, что они вмешиваются в мои дела».

– Я считаю, они правы, señor Эчеварра, – сказал Ахерн. – Ведь я прибыл на Марс, чтобы осмотреть колонию Картера.

– Надеюсь, вы не забудете о нашем разговоре, мистер Ахерн.

– Постараюсь, – уклончиво пообещал инспектор. – Но пока я полагаюсь на авторитет Ассамблеи.

– Прекрасно, – Эчеварра слегка нахмурился и склонил голову в знак согласия. – Только я очень хотел бы повидать вас до отъезда с Марса еще раз, быть может, тогда ваше мнение изменится.

– Может быть, – согласился Ахерн. Он повернулся к Робертсу. – Наверно, нам пора возвращаться.

Когда они выбрались из дома и торопливо направились к воздушному шлюзу, Робертс заговорил, не скрывая дотоле сдерживаемого волнения:

– Ну и напугали вы нас, мистер Ахерн. Как только мы узнали, что вас увел один из маленьких индейцев, мы сразу же бросились вдогонку.

– Чего же вы испугались? – спросил Ахерн, когда они приблизились к шлюзу.

– Понимаете, сэр, вы не оставили никакой записки, и мы были уверены, что вас похитили. Нам и в голову не могло прийти, что вы решили посетить перуанцев, не предупредив нас, – пояснил Робертс.

«В его словах, – подумал Ахерн, – проскальзывает недовольство. Он намекает на то, что мне не следовало тайком оставлять купол, или на то, что меня похитили, а я покрываю злоумышленников».

– Мы с Эчеваррой – старые знакомые, – сказал Ахерн. – Я часто встречался с ним в ООН, пока не отвергли его проект.

– И правильно, у него сумасшедшие идеи, – охотно подхватил Робертс.

Могучий колонист легонько подтолкнул Ахерна в пескоход и поднялся вслед за ним.

– Он надеется, что родится поколение людей, способных дышать марсианским воздухом. Вот уж утопия, не правда ли?

– В этом я далеко не уверен.

Ахерн заметил, как легкая тень огорчения промелькнула на открытом лице Робертса, и коварно порадовался своей выходке. Он нарочно поддразнивал колониста, который готов был вынести все, чтобы добиться его расположения, и хотя понимал, что поступает жестоко, не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии.

Они надолго замолчали, избегая смотреть друг на друга, вперив взгляд в бесконечные марсианские просторы.

– Вы хотели сказать, что будете ратовать за передачу наших средств перуанцам?

Инспектор немного помедлил с ответом, но рассудив, что не стоит больше испытывать терпение колониста, тем более что для себя он уже решил этот вопрос, сказал:

– Нет, конечно нет. Члены ООН проголосовали в поддержку проекта Картера, и, на мой взгляд, нет оснований вновь извлекать на свет идеи Эчеварры.

У внутреннего затвора Ахерна встретили взволнованные колонисты. Его поджидали члены комиссии и несколько незнакомых ему людей с обеспокоенными лицами.

Первым к инспектору подошел доктор Раймонд Картер. Но Робертс предупредил расспросы, объяснив, где он нашел Ахерна и как тот очутился у перуанцев.

– Так вы были у Эчеварры? – начал Картер. – У этого маньяка? И что же интересного он вам рассказал? В последний раз мне передавали, будто он разрабатывает теорию выживания индейцев на Юпитере… или чуть ли не в фотосфере Солнца.

Ахерн улыбнулся этому выпаду, но предпочел не заметить его.

– Извините, что задержался, – проговорил он. – Я подумал, что мне не мешает осмотреть перуанскую колонию и сравнить ее с вашей для принятия окончательного решения.

Картер с тревогой взглянул на инспектора.

– И вы поверили Эчеварре?

– Нет, – успокоил его Ахерн. – По крайней мере я не вижу оснований пересматривать постановление Генеральной Ассамблеи с точки зрения ассигнований.

Он увидел, что Картер заметно повеселел.

– Разумеется, – тут же добавил Ахерн, – мне необходимо поближе узнать вашу колонию, чтобы судить о ее успехах и возможностях.

– Конечно, – оживился Картер. – Вы можете тут же отправиться на ознакомительную прогулку. Мисс Гриа с удовольствием проводит вас, куда пожелаете.

Картер был до смешного благодарен Ахерну за то, что тот не принял сторону перуанского генетика. Ахерн направился с общительной мисс Гриа к центру колонии, сожалея о том, что не может быть откровенным с этими людьми, признаться им, как он всей душой желает дать положительный отзыв о колонии и тем самым продлить ее жизнь.

Но сначала следует все проверить. Излишняя чувствительность и расположение к этим пионерам грозили опасностью, могли подорвать объективность его суждений. Ахерн понимал, что его решение должно быть обдуманным, справедливым и бескомпромиссным. А до окончательных выводов ему, Майклу Ахерну, приехавшему сюда по заданию ООН, было еще далеко.

6

Высокая, стройная, очаровательная мисс Гриа делала все возможное, чтобы Ахерну понравилось в колонии. Он равнодушно подумал о том, насколько мог злоупотребить ее гостеприимством.

– Вы не замужем? – спросил Ахерн, удивляясь, почему такая красивая девушка вдруг решила оставить Землю и приехать на Марс.

Она опустила глаза.

– Мой муж умер, и я снова взяла свою девичью фамилию. У нас здесь так принято.

– Простите, что причинил вам боль, – виновато проговорил Ахерн.

Они повернули к небольшим низким домикам, которые выстроились в ряд неподалеку от шлюза, за ними располагалась школа – место первой остановки Ахерна и его спутницы.

– Он погиб при строительстве купола, – рассказывала мисс Гриа. – Пока мы его монтировали, было одиннадцать аварий. Муж пострадал во время одной из них. А я приехала сюда ради него, но решила остаться. Здесь моя жизнь, моя работа. Я делаю нечто важное, и не только для себя, для всего человечества.

Ахерн пробормотал что—то невнятное, он не хотел оказаться в плену чувств, его интересовали лишь голые факты.

– Что с ним случилось?

– На группу колонистов упала секция. Это была самая большая наша неудача.

– Значит, в колонии редко обращаются к врачам?

– Довольно редко. Вначале бывали разные мелкие неприятности. Иногда дети выбирались из купола через шлюз, но мы выставили охрану, и больше это не повторяется. В прошлом году мы все отравились несвежим мясом и перенесли ботулизм, никто не умер, но поболеть пришлось. Многие страдали из—за непривычной силы тяжести – это наша главная проблема на сегодняшний день.

– Что—что? – переспросил Ахерн.

– Вам, конечно, известно, что сила тяжести здесь составляет сорок процентов земной, и к ней нужно долго привыкать. У некоторых нарушается пищеварение, происходит несварение желудка. И еще одна проблема, которую мы не решили: она связана с беременностью. В условиях марсианской гравитации наши женщины просто—напросто не в состоянии рождать детей. У них ослабевают мышцы.

Об этом Ахерн слышал впервые.

– Но дети все—таки здесь рождаются?

– О да. – Лицо мисс Гриа засветилось. – Вы их увидите в школе. Но появление малышей на свет все еще сопряжено с определенным риском. Мы смонтировали небольшую гравитационную камеру, в которой принимаются роды. Будущие матери должны находиться неподалеку от нее, особенно когда родные на работе. Мы за этим тщательно следим. Но если у женщины начинаются преждевременные роды и ее не успевают доставить в камеру, это уже опасно.

Ахерн понимающе кивнул. Он слушал очень внимательно. Мисс Гриа, отметил он, – образцовый гид. Миловидна, приятна в обращении да к тому же необидчива и скромна – не то что другие колонисты Картера, с которыми ему довелось разговаривать. Она рассказала много такого, о чем он сам никогда бы не догадался.

Теперь он должен все тщательно взвесить, чтобы решить: достойна ли жизни колония на Марсе?

Школа порадовала Ахерна. Он наблюдал, как двадцать с лишним маленьких смышленых мальчуганов с похвальным прилежанием учили арифметику и грамматику, а после звонка веселыми жеребятами выскакивали в коридор.

Казалось, среди них не было ни одного несчастного, избалованного или некрасивого ребенка. Психологи, отбирая будущих колонистов, потрудились на славу.

В школе учились дети от трех до десяти лет, но пяти—семилетних среди них не было. Да это и понятно: колонию основали пять лет назад, и беременным женщинам, а также малышам, не достигшим двух лет, путь на Марс был закрыт. Отсюда и возрастной разрыв. Детям, которые приехали на Марс с первым кораблем, было не менее восьми лет, а рожденным в колонии – около четырех.

Ахерн отметил, что мальчики держались увереннее и спокойнее взрослых. Ничего удивительного: дети выросли на Марсе, их мышцы не знали земных условий, поэтому они лучше приспособились к низкой гравитации. «Адаптация», – подумал Ахерн.

После школы они отправились в городскую библиотеку, потом в типографию, где печаталась единственная на Марсе ежедневная газета. Там Ахерну с гордостью показали еще не сброшюрованный экземпляр истории марсианской колонии, написанной доктором Картером: она охватывала пятилетний период.

Бросив взгляд на страничку с содержанием, Ахерн заметил многообещающую надпись: Том первый.

Приятная, любезная мисс Гриа живо, с юмором рассказывала о колонии. Она проводила Ахерна на центральную телефонную станцию, к генератору искусственной атмосферы и затем в крошечный театр, где группа актеров—любителей репетировала «Двенадцатую ночь» Шекспира. Спектакль был назначен на вечер.

«Шекспир на Марсе? А почему бы и нет», – думал, сидя на репетиции, Ахерн. Колонисты читали звонкие строки с редким мастерством. Они проникали в самую суть шекспировской поэзии. Ахерн как завороженный просидел больше часа в маленьком театрике с жесткими креслами, затем попросил познакомить его с режиссером.

Им оказался высокий актер с сочным грудным голосом, который играл Мальволио.

– Пэтчфорд, – представился он.

Ахерн похвалил его за искусную игру и режиссуру.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил колонист. – Пожалуйста, приходите вечером на наш спектакль.

– Спасибо, непременно приду, – ответил Ахерн. – А вы часто ставите Шекспира?

– К сожалению, нет. – Погрустнел Пэтчфорд. – Собрание сочинений Шекспира пропало при перелете с Земли, а другого нам пока не прислали. К счастью, незадолго до своего отъезда на Марс я выступал с маленькой труппой, которая ставила «Двенадцатую ночь». Я запомнил текст, по нему мы и играем.

– А я–то думал, это настоящий Шекспир.

– Мы очень старались, – улыбнулся Пэтчфорд. – Мы ждем от ООН всего Шекспира в микрофильмах, а пока довольствуемся тем, что есть.

– Непременно приду вечером на ваш спектакль, – еще раз пообещал Ахерн, покидая театр вместе с мисс Гриа.

Они побывали в мэрии, осмотрели ее неказистый, еще недостроенный зал. Потом перешли на противоположную сторону улицы к фабрике, где беспочвенным способом выращивали овощи. Ахерн побеседовал там с двумя молодыми колонистами. Заметив, что мисс Гриа прямо—таки потрясена его эрудицией, он не стал подрывать ее веру в себя и признаваться в том, что до поступления на службу в Организацию Объединенных Наций специализировался в области гидропоники.

Фабрика, по мнению Ахерна, была превосходно сконструирована, и он попробовал ее продукты – редис, несколько пресный на вкус, и неплохие помидоры.

Наконец, мисс Гриа решила, что на сегодня впечатлений достаточно, и проводила Ахерна к дому Картера, где их ожидал обед, а вечером ему предстояло побывать на спектакле Пэтчфорда. Ахерн устал, но был доволен и взволнован, ибо у него оставалось все меньше сомнений относительно будущего колонии.

7

Хлопотные дни сменяли один другой, и Ахерн, по—прежнему окруженный трогательной заботой, все больше и больше узнавал о жизни колонистов. Они были неизменно предупредительны и готовы угодить ему во всем.

Ахерн порой страдал из—за низкой гравитации и, вдыхая чуть спертый искусственный воздух купола, страстно хотел очутиться на Земле. Но в целом техническое оснащение колонии было достаточно надежным.

Колонисты не могли пока еще обеспечивать себя всем необходимым и существовать без продуктов, доставляемых с Земли. Местные фабрики по беспочвенному выращиванию овощей и ягод лишь разнообразили рацион пионеров, не удовлетворяя полностью их нужды. В колонии был разработан план окультуривания безводного Марса, но на это уйдут годы, а возможно, и века.

Психологически колонисты удивительно уравновешивали и дополняли друг друга. Ученые, отбиравшие их на Земле, великолепно справились со своей задачей, несмотря на существенное препятствие: на Марс решено было послать определенное количество представителей от каждой нации. Тысяча сто человек, населявшие первый купол, были на редкость полноценными людьми, Ахерн еще не видел такого морально и физически здорового сообщества.

Судя по всему, колония оправдала возлагавшиеся на нее надежды. И когда однажды утром к Ахерну заглянул Жозе Эчеварра, инспектор уже почти окончательно продумал доклад для ООН.

Маленький перуанец вырос на пороге внезапно, словно из—под земли. Ахерн, наслаждаясь редкой передышкой, читал довольно неплохой роман Рея Клеллана, отпечатанный в местной типографии. Инспектор удивленно поднял на гостя глаза.

– Эчеварра! Как это вы ухитрились проскользнуть через шлюз?

Генетик пожал плечами.

– Разве я объявлен здесь вне закона? Я предупредил дежурного, что если меня задержат, то свяжусь с вами по радио из своего купола и сообщу об этом. Ему ничего не оставалось как пропустить меня.

– Рад вас видеть, – произнес Ахерн. – Зачем пожаловали?

Перуанец присел на край постели и затейливо переплел свои тонкие смуглые пальцы.

– Вы помните нашу беседу?

– Конечно, – ответил Ахерн. – Ну и что же?

– Вы придерживаетесь прежнего мнения?

– Если вы желаете узнать, собираюсь ли я выступить против Картера и передать ассигнования вам, то отвечу коротко – нет.

Эчеварра нахмурился.

– Все еще «нет». Ну что же, значит, вам понравилась эта бутафорская колония?

– Да, – подтвердил Ахерн. – И даже очень.

Маленький человек многозначительно сдвинул брови.

– Как вы не можете понять! Колонисты Картера – лишь гости на Марсе! Временные поселенцы, находящиеся во власти купола. Они всегда будут здесь чужими, всегда будут зависеть от искусственной атмосферы.

– Я сказал вам, что думаю, наш дальнейший разговор бесполезен, – стоял на своем Ахерн. – Картеровская колония – чудесное маленькое сообщество. Можете ли вы сказать подобное о своих андцах?

– Нет, – признался перуанец. – Пока нет, но зато придет время – и они станут дышать воздухом Марса. Совершенное общество сложится позднее, когда будут преодолены физиологические барьеры.

– Я не согласен. Вы доставили сюда горцев, приспособленных к жизни на больших высотах, к низкому давлению, но что они собой представляют? Разве это лучшая часть человечества? Нет. Невежественные, примитивные люди, обладающие определенной физической выносливостью. Вы не сумеете построить с ними здоровое общество.

– А разве можно построить здоровое общество под куполом? – съязвил Эчеварра. – Я вижу, что вас не переубедить. Но, надеюсь, вы не откажете в любезности и проинформируете ООН о моем местопребывании и успешном осуществлении моего проекта?

– Хорошо, – пообещал Ахерн. – Даю слово, что расскажу все как есть.

Эчеварра бросил на кровать толстую пачку бумаг.

– Вот мой доклад. Я проанализировал способность моих людей переносить низкое давление, разработал общий план адаптации, необходимой для выживания людей на Марсе, и включил кое—какие биохимические исследования мышечных тканей, которые провели мои коллеги. Один из них изучал миоглобин, разновидность гемоглобина; по нему можно определить потребность в кислороде… Только зачем я вам все это говорю? Если сочтете записки полезными, передайте их заинтересованным лицам.

– Хорошо, – согласился Ахерн. – Послушайте, Эчеварра! Не думайте, что я действую по злому умыслу. Я прибыл сюда не для того, чтобы сравнивать достоинства и недостатки обоих проектов. Для меня эта проблема давным—давно решена. Я хотел лишь убедиться, жизнеспособна ли колония Картера. И я убедился – да. Я доволен.

– Значит, ваш доклад уже готов?

– Несомненно, – ответил Ахерн.

Впервые после прилета на Марс он высказал вслух свое решение и теперь как никогда был в нем уверен.

– Прекрасно, – раздраженно бросил Эчеварра. – Не смею больше вас утомлять.

– Это бы ни к чему не привело, – отозвался Ахерн.

Он питал искреннее расположение к Эчеварре, но ничем не мог ему помочь. Колония Картера заслужила поддержку ООН. И пускай колонисты старательно рекламировали перед Ахерном свои успехи, для него и так было ясно, что их поселение – первый образец настоящего разностороннего сотрудничества между людьми.

Ахерн взял бумаги Эчеварры и сложил их в аккуратную стопку.

– Я позабочусь о ваших трудах, – заверил он перуанца.

– Спасибо, – коротко поблагодарил Эчеварра.

С минуту он испытующе смотрел на Ахерна, затем повернулся и вышел.

В тот же день Ахерн ознакомил со своими выводами членов комиссии. В короткой записке, которую он молча вручил Картеру, инспектор признавал, что с искренним восхищением наблюдал за жизнью колонии, и твердо обещал, что будет добиваться выделения для нее ассигнований на неограниченный срок.

Картер прочитал записку и взглянул на гостя.

– Благодарю вас, – смущенно произнес он.

– Не стоит благодарности, доктор Картер. Вы это заслужили своим трудом. Я полностью убежден, что ваша колония на правильном пути.

– Рад слышать, – ответил Картер, склонив начинающую седеть голову. – Но сначала вы, по—моему, несколько сомневались в наших силах.

– Я просто делал вид, – признался Ахерн.

– Знаю. И даже могу сказать, что вам здесь особенно понравилось. Мисс Гриа говорила, что иногда вы просто сияли от восторга.

– Вы правы, – согласился Ахерн, в глубине души досадуя, что не сумел скрыть своих чувств. – Я очень верю в вас.

– Позвольте мне сообщить о вашем решении колонистам? Они искренне обрадуются, узнав, что у нашей колонии есть будущее.

«Вот и делу конец», – подумал Ахерн.

Теперь, когда задание было выполнено, ему не терпелось вернуться. Он поступил по справедливости, совесть его не мучила, и на сердце было спокойно.

Ахерн повернулся к письменному столу и принялся за наброски к докладу, который он представит в ООН. Инспектор начал с общего описания жизни колонии.

Однако после второго предложения он поставил точку и тревожно задумался. Язвительные слова Эчеварры не шли из головы, в них слышалась насмешка: «Колонисты Картера лишь гости на Марсе». И еще: «А разве можно построить здоровое общество под куполом?» Резкий сухой голос перуанца словно острая игла засел в мозгу, не давал покоя. Перед глазами стоял Эчеварра, он подкреплял каждое слово решительным взмахом руки в искусственном воздухе марсианского купола.

«Не ошибся ли я? Кто знает?» – спрашивал себя Ахерн и, не торопясь, без прежней уверенности снова взялся за перо.

8

Длинная узкая линия разлома в недрах пустынной планеты прорезала когда—то мерзлые марсианские глубины. Образовавшаяся скрытая трещина знаменовала смену геологических формаций.

Массы песчаных и скальных пород давили на края разлома, которые смещались – смещались постепенно, медленно, на протяжении веков. Один край неумолимо поднимался вверх, другой – опускался. Люди ни о чем не подозревали вплоть до того мгновения, когда задрожала марсианская твердь, сметая последние препятствия, и на месте прежней скалы разверзлась бездна.

Целая геологическая формация – гранитный монолит площадью в несколько сот миль – вздыбилась, как опаленный огнем жеребец. Потревоженная пустыня содрогнулась. И купола с застигнутыми врасплох людьми не вынесли натиска стихии.

В этот печальный день Ахерн собирался покинуть Марс. Утром в назначенный час должен был прилететь корабль Вэлоинена, и, когда разразилась катастрофа, инспектор прощался с колонистами. Пустыня, казалось, застонала от боли. Потом опрокинулась. Крепления купола не устояли, и сверкающий пластик лопнул, не выдержав напряжения.

Ахерн ощутил стремительно ворвавшийся холод. Атмосфера, создаваемая компрессорами, мигом улетучилась, смешавшись с тяжелым марсианским воздухом.

– Скафандры! – пронзительно крикнул кто—то, и началась паника. Все тысяча сто колонистов разом бросились за скафандрами.

Ахерн судорожно глотал воздух, голова кружилась, глаза вылезали из орбит. Что сказал тогда перуанец? Он назвал эту стадию критической. Она грозила смертью. Тусклое солнце, словно в насмешку, проплыло над разорванным куполом. Вот он какой, воздух Марса. Смертоносный, колкий, ледяной. Критическая стадия…

Ахерн не помнил, как нашел скафандр и как натянул его непослушными руками. Он почти ничего не видел, пальцы одеревенели. Наконец ему удалось надеть скафандр, и он вдохнул воздух, настоящий живительный воздух.

Потрясенный Ахерн прислонился на миг к холодной стене здания из рифленого железа, пытаясь понять, что же произошло. Он беседовал с Катериной Гриа и Салли Робертсом, когда вдруг небо раскололось, все вокруг померкло, и он бросился на ощупь отыскивать скафандр.

Ахерн ловил ртом воздух, согревался, жадно и часто дыша. Медленно возвращались силы. Он огляделся вокруг и содрогнулся. Повсюду метались люди. Большинству удалось добраться до скафандров. Те же, кто не успел, беспорядочно лежали на песке с лицами, посиневшими от удушья.

В двух шагах от себя Ахерн увидел Салли Робертса, тот скорчился у стены рядом с открытым аварийным ящиком для скафандров. Робертс успел натянуть скафандр, но тяжело перенес критическую стадию кислородной недостаточности; гигант все еще не пришел в себя.

– Салли! Салли!

Через минуту Робертс открыл глаза. Он с трудом поднялся, потряс головой, как бы прогоняя сон, и покачнулся, хватаясь руками за воздух.

Ахерн поддержал его.

Колония словно низверглась в ад.

Робертс печально показал рукой на колониста, упавшего в сотне ярдов от них, несчастный не успел добежать до ящика.

– Пойдемте, – хрипло проговорил Робертс. – Может, кому—нибудь нужна помощь.

Спустя несколько часов, когда оставшиеся в живых немного оправились, они собрались обсудить происшедшее. Встреча состоялась в зале мэрии. Медленно, по одному входили ошеломленные люди в скафандрах.

Ахерн присел в стороне. Только теперь он осознал всю глубину трагедии. Его переполняли горечь и злость на эту космическую выходку; было уже установлено, что купол разрушило марсотрясение. А он—то составил доклад: будущее колонии, считайте, обеспечено, и вот – сюрприз.

Инспектор услышал голос Картера, который проверял колонистов по списку.

– Андерсон, Дэвид и Джоан.

– Здесь.

– Антонелли, Лео, Мари и Элен.

– Здесь.

И гробовое молчание после следующей фамилии; вызов повторяется, и в длинном списке ставится крестик – пометка о смерти. Подсчет жертв и потерь продолжался весь день.

Как сообщил Картер, погибло шестьдесят три человека, пятьдесят семь находились в критическом состоянии. Ударная волна повредила купол, восстановить его было невозможно. В остальном ущерб оказался незначительным. Но теперь нужно было все начинать сначала – с купола. Если вообще стоило начинать.

Салли Робертса послали к перуанцам, чтобы узнать, как они перенесли марсотрясение. Ахерн, не отрываясь, смотрел вслед гиганту, который, миновав уже бесполезный шлюз, направился к пескоходу.

«Случайность», – решил Ахерн. Хотя, подумав, отбросил эту мысль. Марсотрясение могло разразиться в любой миг, но оно произошло сразу после того, как Ахерн решил судьбу колонии. Стоило ему поставить точку в официальном докладе, и оно дало волю своей ярости, с неизбежностью доказав зыбкость купола.

Люди рассчитывали и рассчитывали и тем не менее не сумели предсказать смещения мощных пластов в сотне миль от колонии. Да разве можно это предсказать?

Теперь, только теперь у Ахерна созрел план будущих поселений на красной планете.

Зал замер в ожидании Робертса. Ахерн изучающе всматривался в лица сидящих рядом мужчин – лица, озаренные некогда светом мечты, а ныне потускневшие от ужаса.

Не прошло и десяти минут после ухода Салли Робертса, как дверь резко отворилась и он ворвался в зал.

– Что случилось, Салли? – громко спросил Картер со сцены. – Ты не добрался до них?

– Нет, – коротко бросил Робертс. – Я встретил их по дороге. Второй купол тоже лопнул, но индейцы оправились быстрее нас и всей колонией пришли сюда.

Робертс отступил в сторону, и все увидели Эчеварру в ярком скафандре, который на этом печальном собрании казался неуместным. За ним теснились низкорослые люди в скафандрах.

– Мы торопились, чтобы узнать, не нужно ли вам помочь, – начал Эчеварра. – Марсотрясение задело и наш купол, но мои индейцы, разумеется, менее болезненно перенесли вторжение марсианского воздуха, ведь мы к нему почти привыкли.

«В самом деле, – подумал Ахерн. – Перуанцы, наверно, просто—напросто спокойно и не спеша направились к скафандрам. Не было ни паники, ни смертей».

Он встал.

– Доктор Картер?

– Да, мистер Ахерн?

– Вы не можете объявить перерыв? Я бы хотел с глазу на глаз поговорить с вами и доктором Эчеваррой.

Ахерн чувствовал себя ответственным за будущее Марса, он взволнованно смотрел через стол то на Картера, сидевшего против него с печальными глазами, то на Эчеварру.

– Скажу вам откровенно, – обратился он к доктору Картеру, – я полностью отказываюсь от своего прежнего решения. Вашей колонии не пустить глубоких корней на Марсе.

Картер побледнел.

– Но мы построим новый купол. Ведь вы говорили…

– Я хорошо помню все, что говорил, – жестко отрезал инспектор. – Но марсотрясение перечеркнуло мои доводы. Вы с вашей колонией всего лишь гости на Марсе, это мне ясно сказал в одну из наших встреч доктор Эчеварра. Вы целиком зависите от здешней природы и рано или поздно пострадаете от ее капризов. Нельзя, отдавая себя во власть хрупкого купола, полагать, что вы построите жизнеспособную колонию.

Картер, казалось уйдя в свои мысли, опустил голову.

– Да, я ошибался, – признался он. – Марсотрясение опрокинуло мои доводы.

Колючие глазки Эчеварры зажглись.

– Значит, я все—таки вас убедил, мистер Ахерн?

– Не совсем, – охладил его инспектор. – Я с вами согласен лишь отчасти. Ваши индейцы действительно так приспособлены к здешней жизни, что уцелеют, даже если обрушится их купол; сменится два поколения, и они вообще спокойно обойдутся без него. Только им не построить достойное новое общество. Это выносливые, но малоинтеллигентные, невежественные и ограниченные люди.

Он повернулся к Картеру; впервые после приезда на Марс инспектор был убежден в правильности своей позиции.

– Вот вам, мистер Картер, и оборотная сторона медали. Ваши высокоразвитые колонисты проиграли сражение с природой. Все у вас было замечательно, но при первой же трещине в куполе колония рассыпалась как карточный домик.

– Мы это и сами увидели, – мрачно кивнул Картер.

– Ну, и какой же напрашивается вывод? – подался вперед Ахерн.

– А не построить ли нам общий купол? – нерешительно предложил Картер.

– Вот именно. Общий купол. Ассимилироваться. Смешаться. Соединить ваших жизнестойких перуанцев, доктор Эчеварра, с блестящими колонистами Картера. Создать новое поколение людей! – торжествующе заключил Ахерн. – Людей, способных жить на Марсе!

– Давление… – вмешался Эчеварра.

– Поддерживайте его пока на уровне десяти фунтов. Это причинит неудобство обеим группам, но ненадолго. В конце концов колонисты станут такими же выносливыми, как и перуанцы. Возможно, на это уйдут жизни двух поколений, но наша цель будет достигнута, непременно!

Лица ученых посветлели.

– Вы сообщите об этом в ООН? – спросил Картер.

– Если вы не возражаете, – ответил Ахерн.

Оба руководителя согласно кивнули.

– Ну что ж, тогда вернемся в зал и объявим о нашем решении, – предложил Ахерн. – Не тяните со строительством нового купола. Вы же знаете, как утомительно подолгу жить в скафандрах.

– Конечно, – согласился Картер.

Они направились в зал, где их с нетерпением ожидали колонисты.

Ахерн опять присел в стороне. Здесь распоряжались Картер и Эчеварра, а он был лишь гостем с Земли.

Пока Картер излагал перспективы развития колонии, Ахерн рассматривал собравшихся. Зал был битком набит колонистами ООН, с лиц которых еще не сошла тревога, и невозмутимыми перуанцами в ярких скафандрах.

У Ахерна в голове уже созрел доклад для ООН, меморандум, в котором он изложит план освоения человеком других планет. Хорошо, что он нащупал единственно верный путь; откинувшись на спинку сиденья, он отдыхал, слушая голос Картера, торжественно звучавший в притихшем зале.

Ахерн огляделся. В первом ряду он увидел перуанского мальчика лет девяти—десяти, круглого, неуклюжего, в скафандре лимонно—желтого цвета, и хорошенькую золотоволосую малышку, четырехлетнюю дочь колонистов ООН. Они с робким любопытством разглядывали друг друга.

Ахерн наблюдал за ними. Вот они – родоначальники, прародители нового поколения землян на Марсе.

Нет, не землян – земляне живут на Земле. Не нового поколения…

А будущих марсиан.

Археологические находки

Перевод В. Вебера

Волтасианец, низенький, сморщенный, розовокожий гуманоид, нервно подрагивал, будто мысль об археологических раскопках доставляла ему несказанное удовольствие. Он махнул одной из четырех рук, предлагая мне поспешить.

– Сюда, друг, сюда. Тут могила императора.

– Иду—иду, Долтак, – прохрипел я, сгибаясь под тяжестью рюкзака и лопаты.

Несколько шагов, и я увидел едва возвышающийся круглый холмик.

– Вот она, – указал Долтак. – Я сохранил ее для тебя.

Сунув руку в карман, я достал пригоршню стреловидных монет и протянул одну волтасианцу. Поблагодарив, тот зашел сзади, чтобы помочь мне снять рюкзак.

Вооружившись лопатой, я вогнал ее в холмик и начал осторожно копать. Я всегда волнуюсь, приступая к раскопу. Вероятно, это чувство свойственно всем археологам в момент, когда лопата впервые вонзается в грунт.

– Вот он! – воскликнул волтасианец. – Ну и красотища! О, Джаррелл—сэр, как я рад за тебя.

Я оперся на лопату, чтобы немного передохнуть, и, смахивая со лба капельки пота, подумал о великом Шлимане, раскопавшем руины Трои в удушливой жаре Малой Азии. Я всегда старался походить на Шлимана, одного из первых археологов матери—Земли.

Опустившись на колени, я очистил от песка блестящий предмет на дне неглубокой ямки.

– Амулет, – сказал я, осмотрев его со всех сторон. – Третий период. Охраняет от злых чар. С изумрудами чистейшей воды, – я повернулся к волтасианцу и пожал ему руку. – Как мне отблагодарить тебя, Долтак?

Маленький гуманоид пожал плечами.

– Это необязательно. Амулет купят за высокую цену. Какая—нибудь земная женщина с гордостью украсит им свой наряд.

– Это точно, – с горечью вздохнул я. Долтак, как говорится, наступил мне на больную мозоль. Меня уже давно возмущало – археологию превратили в источник безделушек для украшения домов богачей и их жен. Хотя я никогда не был на Земле, мне льстила мысль о том, что я продолжаю дело Шлимана, чьи великие находки экспонировались в Британском музее, а не болтались на груди дамы, чековая книжка которой позволяла ей следовать моде на творения древних.

Когда внезапно все начали интересоваться далеким прошлым и сокровищами, погребенными под толстым слоем грунта, я испытал глубокое удовлетворение, полагая, что избранная мною профессия наконец—то получит заслуженное признание. Как же я ошибся! Я подписал контракт в надежде скопить денег, чтобы полететь на Землю, но вместо этого превратился в поставщика товара для скупщика женских украшений, а Земля оставалась все такой же недостижимой.

Я вздохнул и вновь заглянул в яму. Амулет лежал на песке, безупречный в своем совершенстве, наследие великой расы, когда—то населявшей Волтас.

Нагнувшись, я достал амулет из могилы, в которой он покоился не одну тысячу лет.

– Ну, на сегодня хватит, – сказал я, пряча добычу в рюкзак. – Пора возвращаться. Узнаем стоимость амулета, а потом ты получишь комиссионные. Идет?

– Я согласен, сэр, – ответил Долтак и помог мне надеть рюкзак.

Мы пересекли равнину и вошли в городок космопорта. Пока мы брели по узким улочкам, нас буквально осаждали орды юных волтасианцев, предлагавших купить различные сувениры. Некоторые из них поневоле привлекали внимание. Волтасианцы, без сомнения, были превосходными мастерами. Но я даже не подал вида, что мне нравятся эти безделушки. Я взял за правило не замечать их – ни тонкой работы по металлу, ни воздушной резьбы по кости. Они не представляли никакой ценности на Земле, а мне, человеку с весьма ограниченными средствами, предметы роскоши были не по карману.

Оценочное бюро еще работало, и у дверей толклись трое землян, каждый с волтасианским проводником.

– Привет, Джаррелл, – хриплым голосом поздоровался высокий мужчина. Это был Дэвид Стурджес, самый беспринципный из археологов компании на Волтасе. Ни минуты не колеблясь, он мог вломиться в святая святых планеты и разорить это святилище дотла ради какой—нибудь ерунды, годной на продажу.

– Привет, Стурджес, – холодно ответил я.

– Хорошо потрудился, старик? Нашел что—нибудь достойное внимания?

Я слабо улыбнулся и кивнул.

– Амулет Третьего периода. Хотелось бы сейчас же сдать его, если не возражаете. В противном случае я отнесу амулет домой и оставлю на ночь на туалетном столике. Тогда вам не придется переворачивать весь дом, чтобы найти его.

– Мне это ни к чему, – ухмыльнулся Стурджес. – Я нашел тайник с дюжиной эмалевых чаш. Эра экспансии, орнамент на платине, – он хлопнул по плечу своего проводника, хмурого волтасианца по имени Квейвур. – Мой парень обнаружил его. Квейвур просто молодец. Он вывел меня прямо на тайник, будто в носу у него спрятан радар.

Я только хотел похвалить Долтака, но открылась дверь бюро и на пороге появился оценщик Звейг.

– Ну, кто следующий? Ты, Джаррелл?

Мы вошли в небольшую комнатенку, я достал из рюкзака амулет и положил его на стол. Звейг внимательно осмотрел находку.

– Неплохо, – пробормотал он.

– Красивая вещица, не правда ли?

– Да—да, – рассеянно кивнул он. – Я дам за нее семьдесят пять долларов.

– Что? Я рассчитывал по меньшей мере на пятьсот! Звейг, побойся бога. Посмотри, как сверкают эти изумруды!

– Красивые камни, – согласился Звейг, но ты должен понимать, что рынок переполнен изумрудами и цены на них упали. Я должен учитывать не только историческую ценность, но и номинальную стоимость.

Я нахмурился. Теперь мне предстояло услышать длинную лекцию о том, как неблагоприятно обстоят дела со спросом и предложением, как возросла стоимость доставки наших находок на Землю, как увеличились накладные расходы и прочее, прочее, прочее. И я заговорил прежде, чем Звейг успел раскрыть рот.

– Я уступаю, Звейг. Сто пятьдесят долларов, или я оставляю амулет у себя. Он слабо улыбнулся.

– И что ты с ним будешь делать? Подаришь Британскому музею? – Стрела попала в цель. Я опустил глаза. – Я дам тебе сотню.

– Сто пятьдесят, или я оставлю его у себя, – упорствовал я.

Звейг выдвинул ящик, достал десять десятидолларовых банкнот и разложил на столе.

– Это все, что может предложить компания.

Я ответил долгим взглядом, криво улыбнулся, сгреб банкноты и пододвинул амулет к Звейгу.

– Бери. В следующий раз можешь дать мне тридцать сребреников.

– Напрасно ты сердишься на меня, Джаррелл. Это моя работа.

Я бросил одну десятку стоящему рядом Долтаку, кивнул Звейгу и вышел на улицу.

В свое жалкое жилище на окраине городка я вернулся в состоянии глубокой депрессии. Каждый раз, передавая Звейгу очередное сокровище, а за восемнадцать месяцев, с тех пор как я приступил к этой проклятой работе, такое случалось довольно часто, я чувствовал себя Иудой. У меня щемило сердце, когда я представлял себе длинный ряд стеклянных витрин, скажем, в зале Британского музея, где на бархатных подложках могли бы храниться мои находки с Волтаса. Изумительные хрустальные блюда с затейливыми ручками, великолепные шлемы из обсидиана, бесподобные подвески с потрясающей филигранью – творения удивительной цивилизации древнего Волтаса. А теперь эти сокровища рассеялись по всей Галактике как безделушки.

Сегодняшний амулет, что я с ним сделал? Отдал прокуратору для отправки на Землю и продажи с аукциона какому—нибудь денежному мешку.

Я оглядел комнату. Выцветшие обои, обшарпанная мебель и ни одного свидетельства древнего искусства. Каждую находку я передавал Звейгу, ничего не оставляя для себя. И предвкушение чуда, которое охватывает каждого археолога, откидывающего первую лопату грунта, умирало во мне, задушенное духом коммерции, окутавшим меня с того момента, как я подписал контракт с компанией.

Я взял с полки книгу Эванс «Дворец Миноса» и долго смотрел на нее, прежде чем положил на место. После дня, проведенного под ярким солнцем, у меня болели глаза. Казалось, меня выжали как лимон.

Кто—то постучал в дверь, сначала тихо, потом громче.

– Войдите! – крикнул я.

Открылась дверь, и в комнату вошел маленький волтасианец. Я узнал его: безработный проводник, слишком ненадежный, не заслуживающий доверия.

– Что тебе надо, Кашкак? – спросил я.

– Сэр? Джаррелл—сэр?

– Да?

– Вам нужен проводник, сэр? Я могу показать вам удивительные захоронения. Вы получите хорошую цену за те сокровища.

– У меня уже есть проводник, – ответил я, – Долтак. Пока мне не нужен другой. Спасибо тебе.

Волтасианец, казалось, ссохся еще больше. Все его четыре руки повисли как плети.

– Извините, что потревожил вас, Джаррелл—сэр. Извините.

Он попятился назад. Все эти сморщенные волтасианцы казались мне стариками, даже молодые. Угасающая раса, давно утратившая величие тех дней, когда создавались найденные нами шедевры. Удивительно, думал я, что целая цивилизация могла деградировать до такой степени.

Время приближалось к полуночи, когда мои невеселые размышления вновь прервал стук в дверь.

На этот раз на пороге появилась сутулая фигура Джорджа Дарби, моего коллеги. В отличие от других он разделял мое страстное желание увидеть Землю и так же, как и я, тяготился условиями контракта.

– Что—то ты припозднился, Джордж, – заметил я. – Как твои сегодняшние успехи?

– Успехи? Ах, успехи! – чересчур возбужденно воскликнул он. – Ты знаешь моего проводника, Кашкака?

Я кивнул.

– Он приходил ко мне в поисках работы, но я не знал, что ты нанимал его.

– Я взял его лишь два дня назад и только потому, что он согласился работать за пять процентов.

Я промолчал.

– Так он заходил к тебе? – нахмурился Дарби. – И ты нанял его?

– Разумеется, нет! – ответил я.

– А я нанял. Но вчера он водил меня кругами пять часов, прежде чем признался, что не знает, где лежат сокровища. Поэтому я выгнал его.

– А с кем же ты ходил сегодня?

– Ни с кем, – резко ответил Дарби. – Я ходил один, – тут я заметил его дрожащие пальцы и побледневшее лицо.

– Один? – повторил я. – Без проводника?

Дарби нервно провел рукой по волосам.

– Я не смог найти проводника и решил попытать счастья сам. Как ты знаешь, они всегда ведут нас в Долину захоронений. Я пошел в другую сторону, – он замолчал.

Я никак не мог понять, почему он так волнуется.

– Помоги мне снять рюкзак, – наконец сказал он.

Я отстегнул лямки и опустил на стул тяжелый брезентовый мешок. Он развязал тесемки и осторожно достал из него какой—то сосуд.

– Вот, – Дарби передал сосуд мне. – Что ты об этом думаешь. Джаррелл?

Это был кривобокий горшок из черной глины, на стенках которого виднелись четкие отпечатки пальцев древнего гончара. Давно я не видел столь грубой работы.

– Об этом? – переспросил я. – Несомненно, доисторическая штука.

Дарби усмехнулся.

– Ты в этом уверен, Джаррелл?

– Конечно. Посмотри сам. Можно подумать, что горшок сделал ребенок, если б не размер отпечатков пальцев на глине. Горшку не одна тысяча лет, если только его не слепил какой—нибудь псих.

– Логично, – кивнул Дарби. – Только… вот это я нашел в слое земли под горшком, – и он протянул мне великолепный обсидиановый шлем Третьего периода.

– Под горшком? – удивился я. – Ты хочешь сказать, что шлем древнее горшка?

– Не знаю, – он нервно потер руки. – Джаррелл, это только мое предположение. Психи, разумеется, не имеют никакого отношения к этому горшку. И не похоже, чтобы он представлял собой период упадка волтасианской цивилизации, о которой нам ничего не известно. Мне кажется, что горшок действительно создан три тысячелетия назад, а вот шлем покинул мастерскую максимум в прошлом году.

Я едва не выронил реликвию из рук.

– Ты утверждаешь, что волтасианцы надувают нас?

– Да, – кивнул Дарби. – В этих хижинах, куда не пускают людей, они трудятся не покладая рук, чтобы удовлетворить спрос на древние сокровища. А потом зарывают их в землю, чтобы мы находили эти мнимые древности с помощью проводников.

При мысли о том, что слова Дарби соответствуют действительности, по моей спине пробежал холодок.

– И что ты собираешься делать? – спросил я. – Какие у тебя доказательства?

– Пока никаких. Но я их добуду. Я выведу волтасианцев на чистую воду. – Сейчас я найду Кашкака и вытрясу из него всю правду. Я докажу, что сокровища Волтаса – подделка и в древности они не создали ничего, кроме грубых глиняных горшков, не представляющих никакой ценности ни для кого, кроме нас, истинных археологов.

– Браво, Джордж! – зааплодировал я. – Выстави их перед всем светом. Пусть филистимляне знают, что купленные ими драгоценности также современны, как инфракрасные плиты на их кухнях. Это послужит им хорошим уроком.

– Точно, – Дарби довольно хмыкнул. В его голосе я уловил нотку триумфа. – Пойду за Кашкаком. Я заставлю его заговорить. Составишь мне компанию?

– Нет—нет, – быстро ответил я. Всякое насилие претило моей натуре. – Мне надо написать несколько писем. Ты справишься сам.

Дарби вернул шлем и горшок в рюкзак, завязал тесемки и вышел на улицу.

На следующее утро городок клокотал, как потревоженный улей. Кашкак признался.

Оказалось, что волтасианцы много лет пытались продавать на Земле свои искусные поделки, но те не находили спроса. Покупатели отворачивались от современных изделий, гоняясь за антикварными.

И тогда находчивые волтасианцы перешли на производство древних сокровищ, благо, что предки не оставили им ничего, кроме грубых глиняных горшков. Они написали заново историю планеты, отобразив в ней периоды, когда их цивилизация вставала вровень с Египтом и Вавилоном. А потом сокровища упрятали в землю на соответствующую глубину, восстановили последующие слои, и опытные проводники начали ловко отыскивать готовые захоронения.

Маленьким волтасианцам пришлось стать превосходными археологами, иначе им никогда не удалось бы воссоздать естественного расположения культурных слоев. И торговля поддельными сокровищами процветала до тех пор, пока Дарби не нашел подлинное творение древних волтасианцев.

Я поспешил к оценочному бюро, возле которого бесцельно слонялись археологи и их проводники. Прошел слух, будто Звейг покончил с собой, тут же опровергнутый появлением оценщика, очень расстроенного, но живого. Он вошел в бюро, и вскоре на окне появилась картонка с торопливо нацарапанной надписью:

СЕГОДНЯ ПОКУПКА НЕ ПРОИЗВОДИТСЯ

Мимо проходил Долтак.

– Не пора ли нам идти? – спросил я, остановив его и прикинувшись, что мне ничего не известно.

– Сэр, разве вы ни о чем не слышали? – печально спросил он. – Теперь никто не пойдет в Долину захоронений.

– О? Так это правда?

– Да, – в его глазах стояли слезы. – Это правда.

От волнения он не мог говорить и, повернувшись, пошел прочь. Тут я заметил Дарби.

– Ты оказался прав, – сказал я. – Их затея развалилась.

– Естественно. Услышав признания Кашкака, они поняли, что проиграли. Им нечего ответить на наши обвинения.

– Эй, приятель, – раздался громкий голос. Повернувшись, мы увидели Дэвида Стурджеса.

– Что вам угодно? – спросил Дарби.

– Я хочу знать, почему ты не мог держать язык за зубами? – прорычал Стурджес. – По какому праву ты все разрушил? Какая нам разница, подлинные наши находки или нет? Зачем поднимать шум, если на Земле за них платили хорошие деньги?

Дарби презрительно взглянул на него, но промолчал.

– Как нам теперь зарабатывать на жизнь? – продолжал бушевать Стурджес. – У тебя есть деньги на обратный билет?

– Я поступил так, как считал нужным, – упрямо ответил Дарби.

Стурджес плюнул и отошел от нас. Я взглянул на Дарби.

– Знаешь, в его словах есть доля правды. Нам всем придется перебираться на другие планеты. Теперь на Волтасе мы не заработаем ни гроша. Одним ударом ты подорвал наше благосостояние и экономику целой планеты. Возможно, тебе следовало молчать.

Дарби ответил долгим взглядом.

– Джаррелл, от тебя я этого не ожидал.

На следующий день за Звейгом пришел звездолет и оценочное бюро закрылось навсегда. Компания не хотела иметь дело с Волтасом. Нам сообщили, что она готова воспользоваться нашими услугами на других планетах при условии, что мы сами оплатим проезд.

Мы оказались в ловушке. Никто из нас не откладывал денег на черный день, да и расценки компании едва позволяли свести концы с концами. И я все больше склонялся к мысли, что Дарби погорячился, выдав тайну волтасианцев. Нам это не принесло пользы, а Волтас просто погубило, подорвав основу их экономики.

Три дня спустя мне принесли короткую записку от Стурджеса «Сегодня вечером у меня на квартире будет собрание».

Когда я пришел, все археологи были в сборе, даже Дарби.

– Добрый вечер, Джаррелл, – приветствовал меня Стурджес. – Раз все на месте, можно начинать, – он откашлялся. – Джентльмены, некоторые из вас обвиняли меня в беспринципности. Даже называли бесчестным. Не буду этого отрицать. Пусть я беспринципный, – он нахмурился, – но беда свалилась одна на всех, независимо от наших принципов. И пока никто не нашел выхода из возникшего кризиса. Поэтому позвольте мне сделать одно предложение. Сегодня утром ко мне пришел волтасианец и поделился своей идеей. Должен признать, хорошей идеей. Он хочет, чтобы мы, опытные археологи, научили волтасианцев изготовлять произведения искусства древних земных цивилизаций. Продукции Волтаса закрыт выход на галактический рынок. Но почему не воспользоваться их мастерством, когда археологические находки Земли отрывают с руками? Мы сможем переправить их на Землю, зарыть в соответствующий культурный слой, вырыть и продать. При этом мы получим всю прибыль, а не жалкие гроши, которые платила нам компания.

– Это темное дело, – прохрипел Дарби – Мне не нравится эта идея. Я…

– А как тебе нравится перспектива умереть с голоду? – оборвал его Стурджес – Мы сгнием на Волтасе, если ничего не придумаем.

Я встал.

– Позвольте мне разъяснить доктору Дарби ситуацию. Джордж, нас загнали в угол, и мы должны приложить все силы, чтобы найти выход. У нас нет денег, чтобы покинуть Волтас, и мы не можем остаться на этой планете. Приняв план Стурджеса, нам за короткое время удастся собрать необходимые средства. Мы вновь обретем свободу.

Дарби покачал головой.

– Я не могу пойти на подделку земных древностей. Нет, если вы изберете этот путь, я тут же предам гласности ваши намерения.

По комнате пробежал возмущенный ропот.

– Похоже, ты не до конца понял, что мы собираемся сделать, – продолжил я, облизав пересохшие губы. – Реализация нашего плана вдохнет жизнь в истинную археологию. Сначала мы выроем в долине Нила полдюжины поддельных скарабеев. Их купят, а на вырученные деньги мы организуем не одну экспедицию. И тогда придет черед и настоящим скарабеям.

Глаза Дарби сверкнули, но я чувствовал, что все еще не убедил его, и использовал последний козырь.

– Кроме того, Джордж, кто—то из нас должен отправиться на Землю, чтобы руководить нашим проектом, – я взглянул на Стурджеса, который молча кивнул. – Думаю, мы все согласимся, что с этим сложным делом может справиться только наш лучший эксперт по древнейшим земным цивилизациям, доктор Джордж Дарби.

Как я и предполагал, он не устоял против такого соблазна.

Через шесть месяцев около небольшой деревушки Гизе, там, где проходит граница между зеленой долиной Нила и желтыми песками Сахары, археолог нашел чудного скарабея, украшенного необычными драгоценными камнями.

В статье, опубликованной в научном журнале, он высказал предположение, что его находка является продуктом неизвестного до сих пор периода истории Египта. Суммы, вырученной за скарабея, с лихвой хватило на финансирование раскопок по всей Нильской долине.

Вскоре в Греции нашли великолепный щит времен Троянской войны.

И археология, казалось, канувшая в Лету, как алхимия, неожиданно обрела новую жизнь. Земляне поняли, что в недрах родной планеты можно найти немало сокровищ, ничуть не хуже тех, что различные компании привозили с Волтаса и Дориана.

Волтасианские мастерские работают с полной нагрузкой, и единственным ограничивающим нас фактором является сложность доставки на Землю изготовленных ими подделок. Однако наши доходы и так достаточно велики. Дарби по—прежнему на Земле, и каждый месяц он посылает нам денежный чек. После расчета с волтасианцами всю прибыль мы делим поровну.

Теперь я даже сомневаюсь, а стоило ли сожалеть о том, что на Землю полетел не я, а Дарби. Для археолога на Волтасе открыто широкое поле деятельности, и здешняя цивилизация заинтересовала меня не меньше Рима или Греции.

Поэтому скорее всего я останусь на Волтасе и напишу книгу о наших находках, тех самых глиняных горшках, не имеющих коммерческой ценности. А завтра я собираюсь показать Долтаку, как делать ацтекскую керамику времен Чичимека. Полагаю, она будет пользоваться спросом.

Вот сокровище…

Перевод А. Корженевского

Бен Азай был признан достойным и предстал у врат Шестого Дворца и узрел неземную красоту плит из чистого мрамора. Он открыл уста и произнес дважды: «Воды! Воды!». В мгновение ока его обезглавили и забросали одиннадцатью тысячами железных слитков. Посему пусть знают все грядущие поколения, что никто не имеет права ошибиться, стоя у врат Шестого Дворца.

«Малый Гекалот»

Вот сокровище, и вот его хранитель. А вот белые кости тех, кто тщетно пытался присвоить это сокровище. Но даже кости, разбросанные у ворот хранилища под ярким сводом небес, кажутся красивыми, потому что сокровище наделяет красотой все вокруг: и разбросанные кости, и мрачного хранителя.

Сокровище находилось на маленькой планете у темно—красной звезды Валзар. Сама планетка чуть больше Луны, об атмосфере и говорить не приходится. Молчаливый, мертвый мир, вращающийся во тьме в миллиарде миль от своего остывающего солнца. Когда—то очень давно здесь остановился путник. Откуда он летел и куда, никому не ведомо. Путник оставил на планете клад, и с тех пор он там и лежит, неменяющийся, вечный клад немыслимой ценности, охраняемый безликим металлическим стражем, который с железным терпением ждет возвращения своего хозяина.

Бывали и те, кто хотел овладеть сокровищем. Они приходили и, поговорив с хранителем, умирали…

На другой планете той же системы Валзара двое людей, которых не обескуражила судьба предшественников, мечтали о кладе и строили планы его захвата. Одного из них звали Липеску – это был человек—гора с золотой бородой и руками—молотами, луженой глоткой и спиной, словно ствол тысячелетнего дуба. Второго звали Бользано – тонкий как лоза, с ярко—голубыми глазами, мгновенной реакцией и острым как лезвие умом. Оба они не хотели умирать.

Голос Липеску громыхал, словно сталкивающиеся галактики. Он обхватил пальцами кружку доброго черного эля и сказал:

– Я отправляюсь завтра, Бользано.

– Компьютер готов?

– Я ввел в него все, что только может спросить это чудовище, прогремел великан. – Будет полный порядок.

– А если нет? – спросил Бользано, взглянув в голубые, непривычно бледные и неузнаваемо кроткие глаза гиганта. – Если робот убьет тебя?

– Я имел дело с роботами.

Бользано рассмеялся.

– Там вся равнина, друг мой, усыпана костями. И твои лягут рядом с ними. Большие, могучие кости Липеску. Я хорошо это себе представляю.

– Ты здорово меня ободряешь, дружище.

– Я реалист.

Липеску покачал головой.

– Будь ты реалистом, – произнес он с расстановкой, – не полез бы в это дело. Только фантазер способен на такое.

Его огромная рука замерла в воздухе, потом упала на запястье Бользано.

Тот дернулся от боли, когда Липеску сжал пальцы.

– Ты не отступишься? Умри я – ты попытаешься еще раз?

– Не отступлюсь, медведь ты этакий!

– В самом деле? Я ведь знаю, ты трус, как все маленькие люди. Увидишь, что я мертв, развернешься и рванешь со всех ног на другой край Вселенной. Нет?

– Я использую твой опыт, твои ошибки, – с раздражением, звонко ответил Бользано. – Отпусти мою руку.

Липеску ослабил хватку. Бользано откинулся в кресле, потирая запястье, отхлебнул эля, потом улыбнулся своему партнеру, поднял кружку и произнес:

– За успех!

– Да. За сокровище!

– И за долгую жизнь!

– Для нас обоих! – прогудел великан.

– Возможно, – сказал Бользано. – Возможно…

Сомнения не покидали его. Ферд Бользано знал, что его компаньон хитер и что это хорошее, редкое сочетание – хитрость при столь могучем теле. Но все же риск был велик. Бользано не мог решить для себя, чего ему хотелось больше: чтобы Липеску добыл сокровища с первой попытки и тем самым без риска обеспечил ему его долю или чтобы Липеску погиб, после чего Бользано пришлось бы рискнуть собственной жизнью. Что лучше? Треть сокровищ, не подвергаясь опасности, или все целиком за высшую ставку?

Бользано был опытным игроком и прекрасно знал ответ. Но все же одной осторожностью его характер не исчерпывался: порой ему до боли хотелось самому рискнуть жизнью на лишенной воздуха Планете Сокровищ.

Липеску пойдет первым. Таков уговор. Бользано украл компьютер, передал его Липеску, и тот должен сделать первую попытку. Если она удастся, его доля будет вдвое больше доли Бользано. Если же он погибнет – наступит очередь Бользано. Странные партнеры, странные условия, но Липеску отказывался договариваться по—другому, и Ферд Бользано не стал спорить со своим плечистым компаньоном. Липеску хотел вернуться с сокровищем или не возвращаться совсем. Середины не могло быть, в этом они оба были уверены.

Бользано провел трудную ночь. Его квартира в высоком светлом здании на берегу блистающего озера Эрис была слишком удобным жилищем, чтобы покинуть ее без сожалений. Липеску предпочитал жить в вонючих трущобах на южном берегу озера, и, расставшись на ночь, партнеры разошлись в разные стороны. Бользано собрался было пригласить к себе какую—нибудь женщину, но передумал.

Сон не приходил, и он уселся перед экраном телевектора, разглядывая процессию миров, проплывающих в пустоте перед ним, всматриваясь в зеленые, золотые и коричневые планеты. Ближе к утру он решил еще раз просмотреть пленку о сокровище. Ее больше века назад отснял Октав Мерлин, пролетая на высоте шестидесяти миль над маленькой безвоздушной планетой. Сейчас кости Мерлина белеют на равнине, но пленка сохранилась, и контрабандные копии стоят на черном рынке больших денег. Острый глаз камеры увидел многое.

Вот сокровище, а вот его хранитель. Нестареющий, блестящий, величественный десятифутовый робот с угловатым прямоугольным туловищем и маленькой, похожей на человеческую головой, гладкой, без единого выступа. Позади него ворота, открытые настежь, но все равно недоступные. А там дальше – сокровища, плоды мастерства тысяч миров, много—много лет назад оставленные здесь неизвестно почему.

Не просто резные камни. Не просто пошлые куски так называемого драгоценного металла. Богатство заключалось не в самих материалах: последнему варвару не придет в голову переплавить их в мертвые слитки. Здесь хранились филигранные статуэтки, казалось, живые и дышащие. Гравюры на свинце, поражающие разум и останавливающие сердце. Чудесные инталии на агате из мастерских с замороженных миров в полупарсеке от бесконечности. Россыпь опалов, горящих внутренним светом, искусно соединенных в яркие ожерелья. Спираль из радужного дерева. Полоски из кости какого—то животного, изогнутые и вытянутые так, что их сплетение завораживало видениями пространства в ином измерении. Поразительной красоты раковины, вырезанные одна в другой и уходящие в бесконечность. Гладкие листья безымянных деревьев. Отшлифованные камни с неизвестных берегов. Ошеломляющая коллекция чудес, во всем своем великолепии хранящаяся на пятидесяти квадратных ярдах… за воротами.

Грубые люди, которым чуждо понимание прекрасного, заплатили своими жизнями за попытки завладеть этими сокровищами. Не надо большого ума, чтобы сообразить: коллекционеры с любой галактики отдадут все, только бы получить хотя бы малую их толику. Не из золотых слитков складываются истинные сокровищницы, а из подобных вещей. Не поддающихся копированию, почти бесценных…

Охваченный лихорадкой, Бользано взмок от волнения еще на середине пленки. Когда же запись кончилась, он обмяк в кресле, совершенно опустошенный, потерявший последние силы.

Пришла заря. Серебряные луны упали вниз. По небу расплескалось красное солнце. Бользано позволил себе заснуть на часок.

Но только на часок…

Они решили держать корабль на орбите в трех милях от лишенной воздуха планеты. Старая информация не вызывала доверия, никто не мог сказать точно, каков радиус действия хранителя. Если Липеску повезет, Бользано спустится и заберет его. А если погибнет – спустится и попытает счастья сам.

В скафандре гигант выглядел еще более громоздким. На его широкой груди был укреплен компьютер, дополнительный мозг, созданный людьми с такой же любовью, как и каждый предмет в сокровищнице. Хранитель будет задавать вопросы, и компьютер поможет на них ответить. А Бользано будет слушать. Если его партнер ошибется, возможно, ошибка, поможет ему победить.

– Ты меня слышишь? – спросил Липеску.

– Отлично слышу. Вперед!

– Куда ты меня торопишь? Не дождешься моей смерти?

– Ты настолько в себе не уверен? Давай я пойду первым.

– Балбес, – пробормотал Липеску. – Слушай меня внимательно. Если я умру, то пусть моя смерть не будет бесполезной.

– Какое это может иметь для тебя значение?

Неуклюжая фигура в скафандре повернулась спиной. Бользано не мог видеть лица партнера, но чувствовал, что Липеску сердит.

– Чего стоит жизнь? Могу же я рискнуть в конце концов? – угрюмо произнес он.

– Ради меня?

– Ради себя, – ответил Липеску. – Я еще вернусь.

– Тогда иди. Робот уже ждет.

Липеску подошел к шлюзу. Минутой позже он уже оказался снаружи и заскользил вниз, словно человек—ракета с дюзами в ногах. Бользано устроился у экрана и стал наблюдать. Телевектор автоматически отыскал Липеску как раз в тот момент, когда он, опустившись на столбе огня, совершил посадку примерно в миле от сокровищницы. Липеску отцепил спускаемый аппарат и огромными шагами двинулся к хранителю.

Бользано смотрел и слушал…

От телевектора не ускользала ни одна мелочь, что было на пользу Бользано и тешило тщеславие Липеску, который пожелал, чтобы каждый его шаг был запечатлен на пленке для будущих поколений. Рядом с роботом Липеску смотрелся необычно: черный безликий робот, приземистый и неподвижный, был выше его на три с лишним фута.

– Отойди в сторону, – приказал Липеску.

Робот ответил. Голос его удивительно походил на человеческий, хотя лишен был эмоциональной окраски:

– То, что я охраняю, не подлежит разграблению.

– Я заявляю свои права на эти вещи.

– Так поступали многие до тебя. Но у них не было никаких прав. Как и у тебя. Я не могу пропустить тебя.

– Испытай меня, – сказал Липеску, – и ты узнаешь, имею я права или нет.

– Войти может только мой хозяин.

– Кто твой хозяин? Я твой хозяин!

– Мой хозяин тот, кто мной командует. Но мной не может командовать человек, явивший мне свое невежество.

– Тогда испытай меня, – потребовал Липеску.

– Неправильный ответ наказывается смертью.

– Испытай меня!

– Сокровище не принадлежит тебе.

– Испытай меня и отойди в сторону.

– Твои кости лягут рядом со всеми остальными.

– Испытай меня! – настаивал Липеску.

Бользано наверху напряженно следил за происходящим. Его худощавое тело сжалось в комок. Сейчас может произойти все, что угодно. Робот способен задавать вопросы похлеще, чем Сфинкс Эдипу.

Он может потребовать доказательство какой—нибудь теоремы или перевод неизвестных слов. Это они знали из сообщений о тех, кого постигла здесь злая участь. Один лишь неправильный ответ – и мгновенная смерть.

Вместе с Липеску они перекопали все библиотеки планеты, впихнув в машину, как они надеялись, все возможные знания. Это заняло больше месяца, даже с помощью многоступенчатых программ. Маленький сияющий шар на груди Липеску содержал бесконечное число ответов на бесконечное число вопросов.

Внизу робот и человек молча изучали друг друга.

– Дай определение широты, – наконец произнес хранитель.

– Ты имеешь в виду географическую широту? – уточнил Липеску.

Бользано сжался от страха. Этот идиот просит разъяснений! Он умрет еще до начала испытания!

– Дай определение широты.

Липеску уверенно ответил:

– Широтой называется угловое расстояние до точки на поверхности планеты к северу или к югу от экватора, если измерять его из центра планеты.

– Что более созвучно, – спросил робот, – терция в миноре или шестая доля в мажоре?

Наступила пауза. Липеску абсолютно не разбирался в музыке, но компьютер должен ему помочь.

– Терция в миноре, – ответил Липеску.

Без промедления робот выпалил следующий вопрос:

– Назови все простые числа между 5237 и 7641.

Липеску с легкостью принялся называть числа, и Бользано, расслабившись, улыбнулся. Все шло нормально. Робот задавал вопросы, касающиеся только каких—нибудь фактов, словно брал их из учебника, и это не представляло для Липеску никаких сложностей. После начального замешательства по поводу широты он, похоже, отвечал все уверенней и уверенней. Бользано, сощурившись, взглянул на экран, туда, где за спиной робота в проеме ворот виднелись беспорядочные горы сокровищ, и подумал: «Интересно, что мне достанется, когда Липеску заберет свои две трети?»

– Назови семь поэтов—трагиков Элиффы, – сказал робот.

– Домифар, Халионис, Слегг, Хорк—Секан…

– Четырнадцать знаков зодиака, видимые с Морниза, – потребовал робот.

– Зубы, Змеи, Листья, Водопад, Пятно…

– Что такое цветоножка?

– Стебель отдельного цветка.

– Сколько лет длилась осада Ларрина?

– Восемь.

– Процитируй плач цветка в третьем канте «Движущихся средств» Сомнера.

– «Мне больно, я плачу, я кричу, я умираю», – прогудел Липеску.

– Каковы различия между пестиком и тычинкой?

– Тычинка это орган цветка, производящий пыльцу, пестик…

И так далее. Вопрос за вопросом. Робот не удовлетворился классическими тремя вопросами древних мифов. Он задал дюжину, потом стал спрашивать дальше. С помощью шепчущего ответы бездонного источника знаний на груди Липеску справлялся с любой проблемой безукоризненно. Бользано старательно вел подсчет: его партнер блестяще разделался уже с семнадцатью вопросами. Когда наконец робот признает поражение? Когда он прекратит этот мрачный турнир и отступит в сторону?

Робот задал восемнадцатый вопрос, на удивление простой. Все, что он хотел, это формулировку теоремы Пифагора. Для этого Липеску даже не нужен компьютер. Он ответил сам, коротко, сжато и правильно. Бользано испытал прилив гордости за своего партнера.

И тут робот убил Липеску.

Все произошло мгновенно. Липеску ответил и стоял в ожидании очередного вопроса, однако вопросов больше не последовало. Вместо этого на бронированном брюхе робота сдвинулась панель, и что—то яркое и гибкое метнулось, раскручиваясь, через десять футов, разделявших испытуемого и хранителя. Это что—то рассекло Липеску пополам и тут же исчезло из виду.

Туловище Липеску завалилось набок. Массивные ноги, прежде чем рухнуть, на какое—то мгновение неестественно застыли. Одна нога дернулась, и все затихло.

Совершенно ошарашенный происшедшим, Бользано продолжал сидеть в кабине, сразу ставшей одинокой и чужой. Его била дрожь. Что случилось? Липеску ответил правильно на все вопросы, и тем не менее робот убил его. Почему? Может, его партнер неправильно сформулировал теорему Пифагора? Нет. Бользано слушал внимательно. Ответ был безупречен, как и семнадцать предыдущих. Видимо, робот потерял интерес к игре. Сжульничал. Он намеренно располосовал Липеску, наказывая его за правильные ответы.

«Могут ли роботы жульничать? – подумал Бользано. – Способны ли они на злонамеренность?» Ни один из роботов, с которыми ему доводилось сталкиваться, не мог реагировать подобным образом. Впрочем, этот робот мало походил на других.

Сгорбившись, Бользано долго сидел в кабине корабля. Искушение стартовать с орбиты и отправиться домой, хоть и без добычи, но живым, не давало покоя. Но сокровища манили… Какой—то самоубийственный инстинкт заставлял медлить. Словно сирена, робот зазывал его вниз.

«Должен же быть какой—нибудь способ заставить робота повиноваться!» – подумал Бользано, направляя свой маленький корабль к широкой пустой равнине. Идея с компьютером была хороша во всех отношениях, кроме одного она не сработала. Точно никто ничего не знал, но считалось, что люди погибали, когда после нескольких верных ответов в конце концов отвечали неправильно. Липеску же ответил правильно на все вопросы. И тем не менее он тоже мертв. Вряд ли для робота отношение квадрата гипотенузы к сумме квадратов катетов было иным, чем для Липеску.

Какой же метод сработает?

Тяжело шагая, он двигался по равнине, приближаясь к воротам и их хранителю. И пока он шел, в его мозгу зародилась идея.

Он знал, что осужден на смерть собственной алчностью и только живость ума может спасти его от судьбы, постигшей Липеску. Обычная рациональность ему не поможет. Одиссеево хитроумие – единственный путь к спасению.

Бользано приблизился к роботу. Вокруг валялись кости, а рядом с ним в луже крови лежало тело Липеску. На огромной бездыханной груди покоился компьютер, но Бользано сдержался: лучше обойтись без него. И чтобы зрелище искалеченного тела Липеску не нарушало холодного течения его мыслей, он отвернулся.

Наконец, Бользано решился, но робот не проявлял к нему никакого интереса.

– Отойди, – сказал Бользано. – Я пришел за сокровищем.

– Тебе придется доказать свое право на него.

– Что я должен сделать?

– Представить истину, – сказал робот. – Открыть душу. Продемонстрировать понимание.

– Я готов.

Робот предложил первый вопрос:

– Как называется выделительный механизм почки у позвоночных?

Бользано задумался. О сути вопроса он не имел ни малейшего понятия. Компьютер мог бы ему подсказать, но он на груди поверженного Липеску. Да и не в этом дело. Робот хочет истину, душу и понимание, а все эти вещи далеко не всегда заключены в информации. Липеску уже предлагал информацию, и теперь он мертв.

– Лягушка в пруду кричит лазурным голосом, – сказал Бользано.

Наступило молчание. Бользано следил за роботом, ожидая, что вот—вот отойдет панель на его брюхе и нечто блестящее и гибкое разрежет его пополам.

– Во время Войны Собак на Вандервере—9, – сказал наконец робот, обороняющиеся колонисты выработали тридцать восемь догм неповиновения. Процитируй третью, девятую, двадцать вторую и тридцать пятую.

Бользано снова задумался. Перед ним стоял чужой робот, творение неизвестных мастеров. Как работал мозг его создателей? Уважали ли они знания? Ценили ли они факты ради самих фактов? Или робот считает информацию бессмысленной и признает только нелогические процессы, такие, как вдохновение? Липеску был логичен. Теперь он лежит разрезанный пополам.

– Живительно и освежающе действие боли, – ответил Бользано.

– Монастырь Квайзон, – произнес робот, – был осажден 3 апреля 1582 года солдатами Ода Нобунага. Какие мудрые слова изрек аббат?

Бользано отреагировал легко и быстро:

– Одиннадцать, сорок один, слон, объемистый. – Последнее слово вырвалось у него невольно. Слоны действительно бывают объемисты. Вдруг это окажется фатальной ошибкой?

Робот, похоже, не заметил оплошности. Громко и гулко он задал следующий вопрос:

– Каков процент кислорода в атмосфере Мулдонара—7?

– Клевета скора на расправу.

Робот странно загудел и, лязгая широкими гусеницами, откатился на шесть футов влево. Вход в сокровищницу был свободен.

– Можешь войти, – сказал он.

Сердце Бользано подскочило. Он выиграл! Он получает приз!

Все остальные проиграли, самый последний из них меньше часа назад, и их кости белеют на равнине у входа. Они пытались состязаться с роботом, иногда давая правильные ответы, иногда нет, и все они мертвы. А он, Бользано, жив!

Произошло чудо. Удача? Хитрость? Видимо, свою роль сыграло и то и другое. Он сам видел, как человек дал восемнадцать правильных ответов и умер. Значит, точность их не имеет для робота значения. А что же тогда? Душа. Понимание. Истина.

Очевидно, в случайных ответах может быть и то, и другое, и третье. Где не помогало честное стремление, помогла насмешка. Он поставил свою жизнь на бессмыслицу и сорвал главный приз.

Шатаясь, Бользано двинулся вперед, в хранилище. Даже при такой маленькой силе тяжести ноги его, казалось, налились свинцом. Напряжение не оставляло его, и он опустился на колени посреди сокровищ.

То, что зафиксировали пленки, и близко не могло сравниться с великолепием того, что лежало вокруг. В восхищении глядел Бользано на крошечный диск размером не больше человеческого глаза, на котором мириады спиральных линий свивались и изгибались в узорах редкостной красоты. Он задержал дыхание, всхлипывая от пронзившего его ощущения великолепия, когда на глаза ему попался сияющий мраморный шпиль, изогнутый таинственным образом. Тут жук из какого—то матового материала, покоящийся на пьедестале из желтого нефрита. Там ослепительная ткань с флуоресцирующим рисунком. А там… А вот там… А еще здесь…

Вселенная стоит меньше…

Придется не один раз сходить туда—сюда, прежде чем удастся перенести все на борт корабля. Может, посадить корабль поближе к хранилищу? А вдруг, выйдя наружу, он потеряет приобретенное право на вход? Вдруг придется снова добиваться этой победы? И примет ли робот его ответы так же охотно на этот раз?

Придется рискнуть, решил Бользано. Его живой ум тут же выработал план. Он возьмет с собой дюжину – нет, две дюжины – самых прекрасных изделий, столько, сколько сможет унести, не особенно затрудняясь, и вернется на корабль. Затем поднимет его и посадит рядом с воротами. Если робот не пустит его во второй раз, он просто улетит, прихватив то, что смог вынести. Зачем лишний раз рисковать? А когда он продаст свою добычу и у него снова кончатся деньги, всегда можно будет вернуться и попытаться войти еще раз. В том, что за время его отсутствия никто не украдет сокровища, он не сомневался.

А теперь главное выбрать…

Согнувшись, Бользано принялся отбирать предметы помельче, которые легче будет продать. Мраморный шпиль? Слишком велик. А вот диск со спиралями обязательно, и жука, конечно, и эту маленькую статуэтку в пастельных тонах, и камеи с изображениями сцен, которых никогда не видел человеческий глаз, и это, и это, и это…

Пульс его участился. Взволнованно забилось сердце. Он представил, как путешествует от планеты к планете, предлагая свой товар. Коллекционеры, музеи, представители правительств, отталкивая друг друга, рвутся к его призам. Он заставит их довести предложения до миллионных сумм и только потом продаст. И, конечно же, оставит себе один—два сувенира, а может, три или четыре – на память об этом его величайшем приключении.

А когда—нибудь, когда богатство наскучит ему, он вернется и вступит в состязание вновь. И пусть робот спрашивает, он будет отвечать глупости наугад, демонстрируя свое понимание того, что знание – дутая ценность, и робот снова пропустит его в сокровищницу…

Бользано поднялся, осторожно прижимая к груди выбранные предметы, и пошел к воротам.

Все то время, пока Бользано грабил сокровищницу, робот стоял без движения, не проявляя никакого интереса. Но когда Бользано прошел мимо, он спросил:

– Почему ты выбрал именно эти вещи? Зачем они тебе?

Бользано улыбнулся и беззаботно ответил:

– Я взял их, потому что они красивы. Разве может быть лучшее объяснение?

– Нет, – ответил робот, и панель на его черном туловище скользнула в сторону.

Слишком поздно Бользано понял, что испытание еще не закончилось и робот задал вопрос не из праздного любопытства. Но на этот раз ответ его был прямым и логичным.

Он успел вскрикнуть, увидев устремившееся к нему яркое сияние.

Смерть наступила мгновенно.

Рукою владыки

Перевод Н. Галь

Накануне вечером закат был кроваво—красен, и потому полковник Джон Диволл провел прескверную ночь. Атмосфера планеты Маркин не способствует красным закатам, но изредка, если свет голубого солнца рассеивался лучше обычного, они все же случались. А жители планеты считают красный закат предвестием беды. Полковник Диволл возглавлял на Маркине научно—просветительное и военное представительство Земли и, сам скорее человек науки, чем военный, склонен был согласиться с маркинцами, что красный закат сулит неприятности.

Диволл – высокий, ладно скроенный, статный, у него ясный, проницательный взгляд и четкие движения заправского военного. Он усердно и не без успеха изображает властного командира, и подчиненные верят этому обличью, уважают его и побаиваются.

Его научная специальность – антропология. Получить еще и военное образование он надумал позже, но это была удачная мысль: потому—то он и стал начальником миссии на планете Маркин. Департамент Внеземных Дел требовал, чтобы все миссии на планетах со сравнительно неразвитой цивилизацией состояли из военных и возглавлялись военными – но, рассуждал Диволл, пока я играю роль бравого вояки, кто распознает, что на самом деле я не такой? Маркин – довольно мирная планета. Здешние жители – народ разумный, технология у них не бог весть какая, но культура довольно высокая, и с ними совсем не трудно поддерживать отношения на равных.

Вот потому—то Диволл и спал плохо в ночь после красного заката. Несмотря на всю свою выправку и безупречную манеру держаться, он считал себя книжником, человеком глубоко штатским. И вовсе не уверен был, как поведет себя в критическую минуту. Он знал: случись непредвиденное, от маски закаленного командира, пожалуй, и следа не останется.

Под утро, сбросив на пол одеяло и смяв в комок простыни, он все же задремал. Ночь была теплая, как почти всегда на этой планете, но Диволл продрог.

Проснулся он поздно, за считанные минуты до завтрака, и торопливо оделся, чтобы явиться в офицерскую столовую вовремя. Разумеется, как старший по чину он вправе спать сколько угодно, но подниматься тогда же, когда все, – это входит в роль, которую он себе сам навязал. Он надел легкую летнюю форму, поспешно снял бритвенной эссенцией щетину, пробившуюся со вчерашнего дня на смуглых щеках, нацепил портупею с неизбежным лучевым пистолетом и подал вестовому знак, что он встал и приступает к своим обязанностям.

Миссия землян размещалась на пространстве десяти акров в получасе езды от одного из крупнейших поселений планеты. Вездеход уже стоял наготове подле отдельного командирского домика; Диволл уселся, коротко кивнул вестовому:

– Здравствуйте, Харрис.

– Доброе утро, сэр. Хорошо спали?

– Прекрасно, – машинально ответил Диволл.

Обычный обмен приветствиями. Тотчас загудели двигатели и маленький вездеход помчался через всю территорию миссии к столовой. К соседнему сиденью, как всегда по утрам, приколот был листок – распорядок дня, заготовленный дежурным офицером, пока начальник спал. Сегодняшний распорядок подписал Дадли, на редкость энергичный майор – образцовый космический служака, будто созданный для военной карьеры и ни для чего другого. Диволл вникал в распорядок на утро, старательно выписанный угловатым почерком Дадли:

Келли, Дорфмен, Мэллорс, Стебер – как обычно, подразделение лингвистики. Маршрут вчерашний – в город.

Хаскел – медицинская служба. Анализы крови и мочи.

Мацуоко – ремонтные работы (до среды включительно).

Джолли – зоопарк.

Леонардс, Мейер, Родригес – предусмотренный выезд на два дня для ботанических исследований в полевых условиях. Придается запасной вездеход для образцов.

Диволл изучил список до конца, но, как и следовало ожидать, Дадли распределил обязанности безупречно, каждого человека направил туда, где тот будет всего полезней и получит наибольшее удовлетворение. Только одно заставило чуть задуматься – Леонардс направлен на ботанические полевые исследования. Двухдневная поездка – пожалуй, придется пересечь опасный дождевой лес на юге; Диволла кольнула тревога. Этот мальчик – его племянник, сын родной сестры, вполне толковый свежеиспеченный ботаник, только—только получивший это звание. Он впервые направлен во внеземную экспедицию и в отряд Диволла попал случайно, как новичок. Диволл скрыл от подчиненных, что они с Леонардсом родня, ведь это могло поставить юношу в неловкое положение, а все—таки поневоле хотелось бы его поберечь.

К черту, подумал он, малыш вполне самостоятелен; нацарапал внизу листа свои инициалы и приколол на прежнее место; пока рядовые убирают жилые помещения, а командиры завтракают, распорядок будет доведен до всеобщего сведения и к девяти утра каждый займется своим делом. Столько надо сделать, подумал Диволл, а времени так мало. Так много неисследованных миров…

Он соскочил с вездехода и вошел в офицерскую столовую. Это была небольшая ярко освещенная ниша слева от общего зала; когда вошел Диволл, семь человек, встречая его, уже вытянулись по стойке «смирно».

Конечно же, они не простояли так все утро, они вскочили и вытянулись, когда кто—то, стоявший на страже – скорее всего самый молодой из всех, младший лейтенант Леонардс, – подал знак о приближении начальства.

Ладно, пустяки, подумалось Диволлу. Лишь бы соблюсти видимость. Форму.

– Доброе утро, джентльмены, – отчеканил он и занял свое место во главе стола.

Поначалу казалось, день пойдет, как по маслу. Солнце поднималось в безоблачном небе, и термометр, прикрепленный к флагштоку, показывал девяносто три. На Маркине уж если жара, так жара. Диволл по опыту знал: к полудню дойдет этак до ста десяти в тени, а потом температура станет медленно снижаться до восьмидесяти – восьмидесяти двух в полночь.

Группа ботаников отбыла вовремя – с грохотом покатили прочь их два вездехода, Диволл постоял на крыльце столовой, глядя им вслед, посмотрел, как расходятся по местам остальные. Бородатый сержант Джолли на ходу отдал ему честь и рысцой направился к «зоопарку» – здесь, в небольшом зверинце, на его попечении содержится кое—какая местная живность; возвращаясь с Маркина, экспедиция захватит ее на Землю. Прошел мимо жилистый маленький Мацуоко, нагруженный плотницким инструментом. Группа лингвистов забралась в вездеход и направилась в город продолжать изучение маркинского языка.

Все заняты по горло. Экспедиция провела на Маркине ровно четыре месяца, остается еще восемь. Если срок не продлят, они вернутся на Землю, полгода отведено на отчет и отдых, а потом предстоит прожить год на какой—нибудь другой планете.

Диволлу совсем не хотелось улетать с Маркина. Вполне приятный мир; правда, здесь жарковато, но кто знает, каков окажется мир, куда попадешь в следующий раз. Быть может, ледяной шар замерзшего метана, где весь год будешь ходить, упакованный в скафандр с кислородным баллоном, пытаясь вступить в контакт с какими—нибудь моллюсками, которые дышат сероводородом. Диволл предпочитал уже знакомую чертовщину неизвестной.

Однако не сидеть же на одном месте. Маркин – его одиннадцатая планета, а впереди ждут другие. На Земле едва хватает специалистов, чтобы хоть как—то обследовать десять тысяч миров, а жизнь изобилует на десятке миллионов! Надо будет сохранить тех участников нынешней команды, чья работа его удовлетворяет, заменить неподходящих и через восемь месяцев возглавить новую экспедицию.

Диволл включил в своем кабинете вентилятор и достал вахтенный журнал; раскрыл папку, вложил первый чистый лист в печатающий автомат; на сей раз он избежал привычной ошибки: сперва откашлялся, а уже потом включил автомат и тем самым не заставил машинку опять и опять тщетно подыскивать слово, которым можно передать его вечное «эгр—хмм!».

Мягко засветилась красная лампочка, и Диволл заговорил:

– Четвертое апреля две тысячи семьсот пятого. Докладывает полковник Джон Диволл. Сто девятнадцатый день нашего пребывания на Маркине, седьмой планете системы тысяча сто семь—а. Температура в девять утра девяносто три градуса, ветер южный, слабый…

Он диктовал еще долго, как всегда по утрам. Покончив с необходимыми подробностями, взял пачку отчетов, оставленных для него с вечера специалистами отдельных служб, и начал диктовать данные для вахтенного журнала; машинка весело пощелкивала, и где—то в Рио—де—Жанейро в подвале высоченного здания Департамента Внеземных Дел подключенная к ней по радио машина воспроизводила каждое его слово.

Нудная это была работа; Диволлу нередко думалось – быть может, куда больше радости он получал бы, занимаясь, как когда—то, прямыми антропологическими изысканиями, вместо того чтобы нести бремя текучки, к которой обязывает положение администратора. Но должен же кто—то нести это бремя!

Бремя землянина. Мы опередили всех на пути цивилизации – и помогаем другим. Но ведь никто не заставляет нас из—под палки лететь к далеким мирам и делиться тем, что у нас есть. Назовем это внутренней потребностью.

Он собирался работать до полудня; позднее к нему явится один из маркинских верховных жрецов и скорее всего беседа затянется почти дотемна.

Но около одиннадцати Диволла прервал грохот неожиданно возвратившихся вездеходов и громкие голоса: кричали наперебой земляне и маркинцы. Похоже, кипел яростный спор, но были спорщики еще далеко, и Диволл не настолько хорошо знал маркинский язык, чтобы разобрать, из—за чего шум. Не без досады он выключил печатающий аппарат, встал, подошел к окну и выглянул во двор.

Вернулись два вездехода – группа ботаников, а ведь и двух часов не прошло, как они уехали. Трех землян обступили четыре маркинца. Двое сжимают в руках копья с зазубренными наконечниками. Третья – женщина, четвертый – старик. Все горячо что—то доказывают.

Диволл нахмурился; люди в джипах бледны, лица и встревоженные и подавленные, совершенно ясно – что—то стряслось. Тот кроваво—красный закат не зря предвещал недоброе, подумал Диволл, выскочил из кабинета и сбежал по лестнице.

Широким шагом он направился к спорящим, и семь пар глаз обратились на него: блестящие глаза маркинцев цвета расплавленного золота и смущенные, неуверенные взгляды землян.

– Что здесь происходит? – властно спросил Диволл.

Туземцы заговорили все сразу, сбивчиво, торопливо, застрекотали, как белки. Никогда еще Диволл не видел жителей Маркина в таком волнении.

– Тише! – загремел он.

И когда все смолкло, спросил совсем спокойно, не повышая голоса:

– Лейтенант Леонардс, можете вы объяснить толком, из—за чего такой переполох?

Казалось, юноша перепуган насмерть – челюсти стиснуты, губы побелели.

– Д—да, сэр, – заикаясь вымолвил он. – Прошу прощенья, сэр. Так получилось, я убил маркинца.

У себя в кабинете, в относительном уединении, Диволл снова оглядел своих: Леонардса, который как сел, так и застыл, не сводя глаз с начищенных до блеска башмаков, Мейера и Родригеса – его спутников по злосчастной ботанической разведке. Маркинцы остались во дворе, их он успокоит после.

– Ну, так, – сказал Диволл. – Леонардс, сейчас вы повторите все в точности, как рассказали мне, и я сделаю запись. Начнете говорить, когда я подам знак.

Он включил печатающий аппарат.

– Показания младшего лейтенанта Пола Леонардса, ботаника, данные в присутствии командира 4 апреля 2705 года, – произнес он и ткнул пальцем в сторону Леонардса.

Казалось, лицо юноши вылеплено из воска; бледный лоб в крупных каплях пота и на нем вздулись вены, светлые волосы спутаны и взъерошены. Он сжал губы в мучительной гримасе, стиснул руки так, что ногтями одной впился в кисть другой и наконец заговорил:

– Так вот, мы выехали из лагеря сегодня около девяти утра, курсом на юго—запад, объезжать дальние районы. Задача была собрать ботанические образцы. Я… я был старшим, в группу входили еще сержанты Мейер и Родригес.

Он чуть помолчал.

– Мы… в первые полчаса мы мало что успели, поблизости еще раньше все обследовали. А примерно в девять сорок пять Мейер заметил неподалеку, слева от большой дороги, участок, густо поросший деревьями, и показал мне. Я предложил остановиться и разведать, что это за лес. На вездеходах въехать было невозможно, мы пошли пешком. Родригеса я оставил присмотреть за нашей машиной и снаряжением.

Мы прошли через сплошную полосу лиственных цветковых деревьев, этот вид уже исследован раньше, потом попали в замкнутую естественную рощу и сразу заметили несколько видов, которые нам прежде не встречались. Один нам показался особенно интересным – растение высотой фута в четыре, всего один плотный сочный стебель, а верхушка – громадный, сложный зеленый с золотом цветок. Мы в подробностях засняли его на пленку, взяли образчики запаха, оттиски пыльцы и срезали несколько листьев.

Диволл вдруг перебил его:

– Но самый цветок вы не срезали? Говорит Диволл.

– Нет, конечно. Другого такого поблизости не было, а мы не уничтожаем единственные экземпляры ради коллекции. Но несколько листьев со стебля я взял. И в эту самую минуту из—за густых кустов вроде папоротника на меня бросился туземец.

У него было такое здешнее копье, зазубренное. Мейер первый его увидал и крикнул, и я отскочил, а тот на меня с копьем. Я размахнулся, удалось оттолкнуть копье, меня не задело. Маркинец отступил на несколько шагов и что—то кричал, но я еще плохо понимаю их язык. Потом он вскинул копье и нацелил на меня. У меня был при себе обычный лучевой пистолет. Я выхватил его и по—маркински велел туземцу опустить копье, и сказал, что мы не хотели сделать ничего плохого. А он не слушал и опять бросился на меня. Пришлось защищаться, я выстрелил, я только пытался уничтожить копье, в крайнем случае ранить того в руку, а он повернулся, хотел размахнуться сильнее, он тут же умер. – Леонардс пожал плечами. – Вот и все, сэр. Мы сразу вернулись.

– Гм. Говорит Диволл. Сержант Мейер, подтверждаете вы, что суть дела рассказана верно?

Мейер – темноволосый, худощавый, улыбчивый, но сейчас на его худом лице ни следа улыбки.

– Говорит Мейер. Я так скажу, по сути лейтенант Леонардс все рассказал верно. Только, по—моему, туземец был не так уж свиреп, хоть и грозился копьем. Я—то подумал, оба раза он, когда нападал, просто хотел взять на испуг, я немного удивился, когда лейтенант Леонардс его застрелил. Это все, сэр.

Полковник нахмурился.

– Говорит Диволл. Записывались показания касательно того, что сегодня лейтенантом Леонардсом убит маркинец.

Он выключит аппарат, поднялся и, наклонясь над столом, сурово посмотрел в лица трех молодых ботаников.

– Сержант Родригес, поскольку вы не были очевидцем, вы не несете никакой ответственности за случившееся и показаний от вас не требуется. Явитесь к майору Дадли и получите новое задание на остаток недели.

– Спасибо, сэр! – Родригес отдал честь, расплылся в благодарной улыбке и исчез.

– Что до вас двоих, придется вам оставаться на базе впредь до окончательного решения по этому делу. Вряд ли надо вам объяснять, насколько серьезно это может обернуться независимо от того, совершено ли убийство при самозащите или нет. Очень многие народы не знают понятия самозащиты. – Он провел языком по внезапно пересохшим губам. – Я не предвижу чересчур больших осложнений. Но мы на чужой планете, жители ее нам чужды, и трудно сказать, как они себя поведут.

Он бросил беглый взгляд на Леонардса.

– Лейтенант, ради вашей же безопасности я вынужден просить вас впредь до нового распоряжения никуда не отлучаться.

– Слушаю, сэр. Надо считать, что я под арестом?

– Пока нет, – сказал Диволл. – Мейер, до конца дня присоединяйтесь к ремонтникам. Возможно, прежде чем с этим делом будет покончено, нам опять понадобятся ваши показания. Оба свободны.

Когда они вышли, Диволл бессильно откинулся в кресле и уставился на кончики собственных пальцев. Руки его дрожали, словно зажили своей отдельной жизнью.

Джон Диволл, доктор философии, антрополог, получивший ученую степень в Колумбии в 82—м и звание офицера Космической службы в 87—м, впервые вы попали в скверную историю.

Как—то ты с этим справишься, Джек? – спросил он себя. – Сумеешь ли доказать, что серебряный орел на плече – знак твоего достоинства принадлежит тебе по праву?

Его бросило в пот. Одолела безмерная усталость. На минуту он закрыл глаза, вновь открыл и приказал по внутренней связи:

– Пришлите ко мне маркинцев.

Вошли пятеро, церемонно поклонились и с плохо скрываемым беспокойством стали в ряд у дальней стены, будто новобранцы, снаряженные для расстрела. С ними явился Стебер, лингвист, спешно вызванный из города, чтобы служить Диволлу переводчиком. Познания полковника в маркинском языке, достаточные для повседневного обихода, были все же поверхностны; Стебер пусть будет под рукой, если какие—либо тонкости потребуют уточнения.

По строению тела маркинцы – гуманоиды, происходят от обезьян и потому, казалось бы, физиологически должны быть сродни людям Земли. Но это не так. Кожа у них грубая, жесткая, шероховато—зернистая, как песок, обычно темная, буро—коричневая, а бывает и густо—фиолетовая. Челюсти в ходе эволюции приобрели подвижность, свойственную рептилиям, подбородка почти нет, но рот раскрывается так широко, что они заглатывают пищу огромными кусками, землянин от такого бы задохся; глаза как расплавленное золото, расставлены очень широко, и у них превосходное боковое зрение; нос плоский, пуговкой, в иных случаях этот крохотный бугорок над ноздрями почти неразличим.

Перед Диволлом стояли двое помоложе, очевидно, воины; оружие они оставили за дверью, но челюсти их угрожающе выпятились, а один, с более темной кожей, от ярости челюсть чуть не вывихнул. Женщина, как все женщины на планете, облаченная в потрепанный меховой балахон, казалась усталой, бесформенной. И еще двое – жрецы, один старик, другой уж вовсе древний старец. К нему—то Диволл и обратился с первыми своими словами:

– Я очень сожалею, что наша сегодняшняя встреча окрашена скорбью. Ранее я надеялся на приятную беседу. Но не всегда возможно предвидеть, что ждет впереди.

– Смерть ждала того, кто убит, – голос старшего жреца прозвучал сухо, пронзительно, Диволл знал, что это знак гнева и презрения.

Женщина вдруг дико взвыла, с полдюжины слов слились в одно рыдание, Диволл не понял да и не успел ничего разобрать.

– Что она сказала? – спросил он Стебера.

Тот прижал ладонь к ладони, чуть подумал.

– Она жена убитого, – перевел он. – Она… требует отмщения.

Молодые воины, по—видимому, были друзья убитого. Диволл пытливо всматривался в чужие, враждебные лица всех пятерых.

– То, что произошло, весьма прискорбно, – сказал он на языке маркинцев. – Но я верю, что это не повредит добрым отношениям, какие до сих пор существовали между землянами и жителями Маркина. Это недоразумение…

– Пролитую кровь надо искупить, – сказал жрец поменьше ростом и в не столь внушительном одеянии, как старец. Наверно, местный священнослужитель, подумал Диволл, и, наверно, он рад и счастлив, что тут с ним старейшина, который его поддержит.

И полковник смахнул пот со лба.

– Молодой человек, виновный в случившемся, безусловно, понесет наказание. Вы, конечно, понимаете, что убийство при самозащите нельзя считать предумышленным и злонамеренным, но я признаю, что молодой человек поступил неразумно, и он за это ответит.

Диволл и сам чувствовал, что слова его не слишком убедительны, и на маркинцев они явно не произвели впечатления.

С губ верховного жреца слетели два резких, отрывистых слога. Диволл не понял и вопросительно посмотрел на Стебера.

– Он сказал, Леонардс вторгся в священное место. Он сказал, они возмущены не убийством, а святотатством.

Несмотря на жару, Диволла охватил озноб. Не убийством? Тогда все очень осложнится, – мрачно подумал он.

Жрецу он сказал:

– Разве это меняет суть дела? Мы все равно покараем виновника, его поступок непростителен.

– Вы можете покарать его за убийство, если хотите, – верховный жрец говорил очень медленно, чтобы Диволл разобрал каждое слово.

У вдовы вырвались горькие рыдания, совсем так же плакала бы земная женщина; молодые воины смотрели угрюмо и злобно.

– Убийство нас не касается, – продолжал верховный жрец. – Убийца отнял жизнь. Жизнь принадлежит Им, и Они забирают ее обратно, когда сочтут нужным и теми средствами, какими Они пожелают. Но он еще и вторгся в священное место и осквернил священный цветок. Вот его тяжкие преступления. И вдобавок он пролил в священном месте кровь Стража. Выдайте нам его, и суд жрецов будет судить его за двойное святотатство. Быть может, потом вы станете судить его по вашим законам, если он преступил какой—то из них.

Не сразу Диволл сумел отвести взгляд, прикованный к неумолимому жесткому лицу верховного жреца; потом обернулся и заметил, как побледнел Стебер – воплощенное изумление и отчаяние.

Лишь через несколько секунд слова жреца проникли в его сознание, и еще секунды прошли, прежде чем потрясенный Диволл понял, чем это чревато. Они хотят судить землянина, – ошеломленно подумал он. – Судить по своим законам. В своем судилище. И определить кару по своему усмотрению.

Все это разом перестало быть просто случаем местного значения, который можно уладить, занести в вахтенный журнал и забыть. Дело уже не в том, чтобы как—то возместить нечаянное убийство инопланетянина.

Теперь, тупо думал Диволл, это вопрос всегалактической важности. И принимать все решения придется ему, Диволлу.

В тот вечер после ужина он зашел к Леонардсу. На базе все уже знали о случившемся, но о требовании маркинцев выдать им Леонардса для суда по здешним законам Диволл приказал Стеберу молчать.

Когда полковник вошел, юноша поднял глаза, собрался с духом и не слишком бодро вытянулся.

– Вольно, лейтенант. – Диволл присел на край койки и, прищурясь, посмотрел снизу вверх на Леонардса. – Ты влип в скверную историю, сынок.

– Сэр, я…

– Знаю. Ты не замышлял рвать листья священного растения и не мог не выстрелить в туземца, когда он на тебя напал. Будь все так просто, я отчитал бы тебя за опрометчивость, на том бы и кончилось. Но…

– Но что, сэр?

Диволл нахмурился и, сделав над собой усилие, посмотрел на юношу в упор.

– Но здешний народ хочет сам тебя судить. Их не так уж возмутило убийство, но ты совершил двойное святотатство. Верховный жрец требует, чтобы ты предстал перед судом маркинских священнослужителей.

– Ну, этого—то вы, конечно, не допустите, полковник?

Леонардс явно не сомневался, что такое просто немыслимо.

– Я не так уж в этом уверен. Пол, – негромко возразил Диволл, нарочно называя Леонарда просто по имени.

– Что вы говорите, сэр?!

– Совершенно ясно, что проступок твой очень серьезен. Верховный жрец созывает для суда над тобой целый маркинский синод. Он сказал, что за тобой придут завтра в полдень.

– Но вы же не отдадите им меня, сэр! В конце концов я только исполнял свои обязанности; я понятия не имел, что нарушаю какие—то там законы. Да с какой стати им меня судить!

– Попробуй—ка им это доказать, – отрезал Диволл. – Они – жители другой планеты. Земные правила и порядки им непонятны. Они и слышать не желают о наших законах. По их законам ты совершил святотатство, а за святотатство полагается кара. Народ Маркина неуклонно соблюдает свои законы. Технология у них не развита, но в этическом отношении это высоко развитое общество. В смысле этическом они ничуть не ниже нас.

В лице Леонардса не осталось ни кровинки.

– Вы отдадите меня им?

Диволл пожал плечами.

– Пока я этого не сказал. Но попробуй стать на мое место. Я возглавляю научную и военную экспедицию. Наша задача – жить среди маркинцев, изучить их нравы и обычаи и, насколько позволяет отпущенный нам недолгий срок, как можно большему их научить. Понимаешь, нам нужно хотя бы попытаться вести себя так, как будто мы уважаем их права – права отдельной личности и всего вида.

Так вот, сейчас суть именно в этом. Кто мы – друзья, которые живут среди них и им помогают, или владыки, чья тяжелая рука их придавила?

– Мне кажется, это все слишком упрощенно, сэр, – неуверенно заметил Леонардс.

– Может быть. Но суть ясна. Если мы сейчас им откажем, между Землей и жителями этой планеты разверзнется пропасть: выйдет, что мы только разглагольствуем о братстве, а по существу считаем себя господами. Весть разнесется и по другим планетам. Мы прикидываемся друзьями, но своим поведением в знаменитом деле Леонардса разоблачили свое истинное лицо. Мы – надменные завоеватели, империалисты, смотрим на всех свысока, и… видишь, что получается?

– Значит, вы отдадите меня им на суд, – тихо сказал Леонардс.

Диволл покачал головой.

– Не знаю. Я еще не решил. Конечно, это означало бы создать опасный прецедент. Но если не отдать… уж не знаю, что тогда будет. – Он пожал плечами. – Я доложу обо всем на Землю. Тут решать не мне.

Но нет, решать надо самому, думал Диволл, пока, выйдя от Леонардса, на деревянных, негнущихся ногах шагал к домику, где размещался Отдел связи. Он – здесь, на месте, и только он может оценить все переплетение обстоятельств, определяющих исход этого дела. Земля почти наверняка на него и взвалит всю ответственность.

Одно хорошо: Леонардс по крайней мере не воззвал к его родственным чувствам. Диволл ощутил и гордость, и некоторое облегчение. Пока со всей этой историей не покончено, он обязан попросту забыть, что кашу заварил его племянник.

Связист хлопотал над пультом в глубине домика. Диволл выждал минуту и негромко откашлялся.

– Мистер Рори?

Рори обернулся.

– Слушаю, полковник?

– Немедленно соедините меня с Землей. С директором Департамента Внеземных Дел Торнтоном. Как только установите связь, кликните меня.

Двадцать минут понадобилось посланному через подпространство импульсу, чтобы одолеть измеряемое световыми годами расстояние до приемника на Земле, еще десять минут ушло, пока там он был переключен на Рио—де—Жанейро. Когда Диволл вернулся в Отдел связи, его уже ждало, переливаясь зеленоватым светом, поле настроенного стереопередатчика. Он шагнул внутрь и очутился в трех шагах перед столом главы Внеземных Дел.

Изображение Торнтона было четким, но края стола словно расплывались. Плотные неодушевленные предметы при передаче всегда получались неважно.

Диволл кратко обрисовал положение. Торнтон терпеливо, не шелохнувшись, дослушал до конца; пальцы рук переплетены и крепко сжаты, худощавое лицо застыло – не человек, а статуя.

– Неприятная история, – сказал он, когда Диволл умолк.

– Вот именно.

– Так вы говорите, маркинец вернется завтра? Боюсь, полковник Диволл, на то, чтобы созвать совещание и всесторонне исследовать этот вопрос, времени у нас маловато.

– Пожалуй, я мог бы уговорить его несколько дней подождать.

Тонкие губы Торнтона сжались в бескровную полоску. Он ответил не сразу:

– Нет. Действуйте, как сочтете нужным, полковник. Если психология этого племени такова, что отказ предоставить им для суда вашего лейтенанта повлечет нежелательные осложнения, вам, безусловно, придется его им выдать. Если этого возможно избежать, разумеется, постарайтесь избежать. В любом случае виновник должен быть наказан. – Директор невесело улыбнулся.

– Вы – один из лучших наших людей, полковник. Я уверен, что в конечном счете вы найдете самый правильный выход из создавшегося положения.

– Благодарю вас, сэр, – нетвердым голосом произнес Диволл.

Он кивнул и отступил за пределы поля. Изображение Торнтона пошло рябью; Диволл уловил сказанное на прощанье: «Когда все уладите, доложите мне», и поле связи погасло.

Он постоял один в жалком домишке, поморгал, привыкая к внезапной темноте, нахлынувшей на него после яркого света стереополя, потом ощупью стал пробираться в тесноте среди всяческого оборудования к дверям.

Все получилось, как он и предвидел. Торнтон неплохой человек, но он штатский и над ним стоят правительственные чиновники. Ему совсем не по вкусу принимать решения величайшей важности, да еще когда можно заставить некоего полковника на расстоянии сотен световых лет сделать это вместо него.

На другое утро в девять пятнадцать Диволл созвал совещание командного состава. Работы на базе почти прекратились; группе лингвистов ведено было никуда не отлучаться, у всех выходов по приказу Диволла поставили часовых.

Внезапный взрыв жестокости возможен даже среди самых миролюбивых инопланетян; нельзя предсказать, когда сдерживающие центры откажут и расовая несовместимость разрешится взрывом ненависти.

Собравшиеся молча выслушали запись показаний Леонардса, пояснений Мейера и недолгой встречи Диволла с пятью маркинцами. Диволл нажал клавишу выключателя и обвел быстрым взглядом сидящих за столом: его штаб составляли два майора, капитан и четверка лейтенантов, из которых один находился под домашним арестом.

– Вот такая картина. Около полудня верховный жрец явится ко мне за ответом. Я решил сначала обсудить это с вами.

Слова попросил майор Дадли.

Плотный, приземистый, с темными сверкающими глазами, Дадли в прошлом не раз ожесточенно оспаривал стиль отношений Диволла с инопланетянами. Несмотря на это, Диволл четыре раза кряду выбирал его в спутники для дальних полетов: разногласия бывают полезны, полагал он, притом Дадли еще и великолепный организатор.

– Да, майор?

– Я считаю, сэр, тут не может быть двух мнений. Не отдавать же Леонардса им на суд! Это… не по—человечески и… и не по—земному!

Диволл сдвинул брови.

– Пожалуйста, уточните, майор.

– Очень просто. Не кто—нибудь, а мы вышли в космос, стало быть, мы наиболее передовая и развитая раса во всей галактике. Я считаю, это ясней ясного.

– Отнюдь, – заметил Диволл. – Но продолжайте.

Дадли зло скривился.

– Что ни говорите, сэр (обращение прозвучало почти как вызов), а все инопланетяне, с которыми мы до сих пор сталкивались, никогда не сомневались в нашем превосходстве. Я считаю, это бесспорно, и этому есть одно единственное объяснение: мы и в самом деле высшая раса. А выдать Леонардса им на суд – значит ослабить наши позиции. Показать себя слабыми, бесхарактерными. Мы…

– Так вы полагаете, – перебил Диволл, – что мы владыки всей галактики и в чем—то уступить нашим рабам – значит потерять над ними власть? Так вы полагаете, майор? – Он гневно, в упор смотрел на Дадли.

Тот невозмутимо встретил грозный взгляд полковника.

– По сути – так. Черт возьми, сэр, я пытаюсь втолковать вам это еще со времен экспедиции на Хигет. Не для того же мы вышли к звездам, чтобы собирать коллекции мотыльков да белок! Мы…

– К порядку! – сухо перебил Диволл. – Наша экспедиция не только военная, но и научная, майор, и, покуда командую я, она останется прежде всего научной. – Он почувствовал, что вот—вот потеряет самообладание. Отвел глаза от Дадли. – Майор Грей, что скажете вы?

Грей, пилот их корабля, в месяцы между полетами руководил строительством базы и составлял карты местности. Он был невысокий, жилистый, торчали острые скулы; никто не видывал на его докрасна загорелом лице улыбки.

– По—моему, нам надо быть поосторожнее, сэр, – сказал он. – Если выдать им Леонардса, это нанесет непоправимый ущерб престижу Земли.

– Ущерб?! – взорвался Дадли. – Да нам после такого удара не оправиться. Да мы обесчестим себя на всю галактику, мы больше не сможем высоко держать голову, если…

– Майор Дадли, я уже один раз призвал вас к порядку, – спокойно сказал Диволл. – Покиньте совещание, майор. Позже мы поговорим о понижении вас в чине. – И не взглянув больше на Дадли, опять обратился к Грею: – Не думаете ли вы, майор, что такой поступок, напротив, возвысил бы нас в глазах жителей тех миров, где к Земле относятся с опаской?

– Это очень и очень трудно предсказать заранее, сэр.

– Что ж, хорошо. – Диволл поднялся. – Согласно уставу, я доложил о положении дел властям на Земле и вынес вопрос на обсуждение моих офицеров. Благодарю за внимание, джентльмены.

– А разве насчет наших дальнейших действий не будет никакого голосования, сэр? – неуверенно заговорил капитан Маршал.

Диволл холодно усмехнулся.

– В качестве командующего базой ответственность за решение по данному вопросу я полностью беру на себя. Так будет проще для всех нас, если отвечать придется перед военным судом.

Да, это единственный путь, думал он, сидя у себя в кабинете в напряженном ожидании верховного жреца. Видно, ради престижа Земли его офицеры настроены против каких—либо шагов к примирению. Едва ли справедливо было бы взвалить на них часть ответственности за решение, которое они всем своим существом отвергают.

Скверно получилось с Дадли, размышлял далее полковник. Но подобное неподчинение недопустимо; придется в следующем полете обойтись без него. Если сам я еще когда—нибудь полечу, мысленно прибавил Диволл.

Мягко засветилась лампочка внутренней связи.

– Да?

– Пришла делегация туземцев, сэр, – послышался голос дежурного.

– Не посылайте их ко мне, пока я не скажу.

Диволл подошел к окну и посмотрел во двор. В первую минуту показалось, будто там полно маркинцев. Потом он понял – их всего с десяток, но они облачились в самые парадные одеяния, ярко—красные и ядовито—зеленые, в руках копья и мечи – последние скорее не оружие, а украшение для торжественных случаев. Издали за ними беспокойно наблюдают человек шесть солдат экспедиции, явно готовые, чуть что, мигом выхватить пистолеты.

В последний раз Диволл взвесил «за» и «против».

Если выдать маркинцам Леонардса, на сегодня гнев их утихнет – но, быть может, на будущее это нанесет урон престижу Земли. Диволл давно считал, что по природе своей он человек слабый и лишь особое чутье помогает ему превосходно маскировать свою слабость… но будет ли его уступка инопланетянам означать в глазах Вселенной, что слаба Земля?

С другой стороны, предположим, он откажется отдать Леонардса на их суд.

Тогда, в сущности, он придавит их рукой владыки и вся Вселенная узнает, что люди Земли отвечают за свои действия только перед собой и ничуть не считаются с народами тех миров, куда прилетели.

Так ли, эдак ли по всей галактике пойдет о землянах дурная слава. Либо они выставят себя слишком покладистыми, просто тряпками, либо тиранами. Вспомнилось прочитанное когда—то определение: мелодрама – это столкновение правоты и неправоты, трагедия – столкновение правоты с правотой. Здесь, сейчас правы обе стороны. И какое решение ни примешь, осложнений не избежать.

И еще одно: Пол Леонардс. Вдруг они казнят мальчика? Родственные соображения сейчас кажутся до нелепости мелкими, а все же отдать родного племянника инопланетянам, быть может, на казнь…

Диволл перевел дух, расправил плечи, придал взгляду жесткость. Мельком посмотрел в зеркало над книжной полкой и удостоверился: вид самый что ни на есть командирский, ни намека на душевный разлад.

Он нажал клавишу внутренней связи.

– Впустите верховного жреца. Остальные пускай подождут во дворе.

Верховный жрец был неправдоподобно крохотный и сморщенный – не человек, а гном, преклонный возраст изрыл, иссек его лицо невообразимым, загадочным лабиринтом морщин. На безволосом черепе – зеленый тюрбан, Диволл знал: это знак глубокого траура.

Старец низко поклонился, почтительно отвел за спину под острым углом иссохшие тощенькие ручки. Потом выпрямился, резко вскинул голову и маленькими круглыми глазками впился в глаза Диволлу.

– Судьи уже избраны, мы готовы начать. Где виновный?

Диволл мимолетно пожалел, что не прибегнул для этой последней беседы к услугам переводчика. Но иначе нельзя, тут надо справляться одному, без чьей—либо помощи.

– Обвиняемый у себя в комнате, – медленно произнес он. – Сначала я хотел бы кое о чем тебя спросить, старик.

– Спрашивай.

– Если я отдам этого молодого человека вам на суд, может ли случиться, что его ждет смертная казнь?

– Все может быть.

Диволл помрачнел.

– Нельзя ли сказать точнее?

– Как можем мы знать приговор, прежде чем состоялся суд?

– Ладно, оставим это, – Диволл понял, что определенного ответа не получит. – Где вы будете его судить?

– Недалеко отсюда.

– Можно ли мне присутствовать на суде?

– Нет.

Диволл успел уже достаточно изучить маркинскую грамматику, и сейчас он понял – форма отрицания, которую употребил жрец, дословно звучала так: «Я—сказал—нет—и—это—значит—нет». Он провел языком по пересохшим губам.

– Что, если я откажусь передать лейтенанта Леонардса вашему суду? Как бы отнесся к этому ваш народ?

Наступило долгое молчание. Потом старый жрец спросил:

– Ты так поступишь?

– Я говорю предположительно (буквально ответ Диволла звучал так: «Мои—слова—в—облаках»).

– Это будет очень плохо. Мы долгие месяцы не сможем очистить священный сад. И притом…

Он прибавил еще несколько незнакомых землянину слов. Долгую минуту Диволл безуспешно пытался разгадать смысл услышанного. Наконец, спросил:

– Что это значит? Выскажи другими словами.

– Это название обряда. Вместо человека Земли судить будут меня – и я умру, – просто сказал жрец. – И тогда тот, кто станет верховным жрецом после меня, велит вам уйти из нашего мира.

В кабинете стало очень тихо; Диволл слышал только хриплое дыхание старого жреца, да нестройно стрекотали за окном, в густой траве, несчетные насекомые – подобие земных кузнечиков.

Искать примирения? – спрашивал он себя. – Или действовать рукою владыки?

И вдруг стало совершенно ясно, как надо поступить, непостижимо, как мог он столько времени колебаться.

– Я выслушал твои пожелания, старик, и чту их, – произнес он формулу отречения от притязаний, которой научил его Стебер. – Этот молодой человек – ваш. Но могу я обратиться к тебе с просьбой?

– Проси.

– Он не знал, что нарушает ваши законы. У него не было недоброго умысла; он глубоко сожалеет о содеянном. Теперь он в ваших руках, но я прошу, будьте милосердны. Он не мог знать, что совершает преступление.

– Это решит суд, – холодно сказал старый жрец. – Если тут есть место милосердию, его помилуют. Я ничего не обещаю.

– Очень хорошо, – сказал Диволл. Достал бумагу, набросал приказ о передаче лейтенанта Пола Леонардса маркинскому суду, поставил свою подпись – полностью имя, фамилия и звание. – Вот возьми. Отдай это землянину, который тебя впустил. Он позаботится, чтобы виноватого привели к вам.

– Ты мудр, – сказал жрец. Церемонно поклонился и направился к выходу.

– Еще минуту, – в отчаянии окликнул Диволл, когда старик уже отворил дверь. – Еще один вопрос.

– Спрашивай.

– Ты сказал, что, если я откажусь отдать вам юношу, ты предстанешь перед судом вместо него. А нельзя ли заменить его кем—нибудь другим? Что, если…

– Ты нам не подходишь, – сказал жрец, будто прочитав его мысли, и скрылся за дверью.

Пять минут спустя полковник Диволл выглянул из окна и увидал торжественное шествие маркинцев, они миновали стражу у выхода и покинули базу. Окруженный ими, невозмутимо шел Леонардс. К облегчению Диволла, он не обернулся.

Долго смотрел полковник Диволл невидящим взглядом на книжную полку, на катушки потрепанных пленок, что кочевали с ним от планеты к планете, от сумрачного Дейнелона до планеты бурь Ларрина и на мертвенный, лишенный влаги Корвел и дальше, на Хигет и М'Куолт, и еще на другие миры и, наконец, сюда, под жаркое синее небо Маркина. Потом покачал головой, повернулся и тяжело опустился в уютное поролоновое кресло за столом.

Он свирепо ткнул в клавишу записывающего аппарата, продиктовал полный, подробный отчет о своих действиях с самого начала вплоть до рокового решения и горько усмехнулся; на передачу требуется некоторое время, но очень скоро защелкает воспроизводящий аппарат в подвале Департамента Внеземных Дел в далеком Рио – и Торнтон узнает, как поступил Диволл.

И Торнтон вынужден будет отныне держаться той же политики, и Департамент – тоже.

По микрофону внутренней связи он сказал:

– Не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах. Если будет что—нибудь срочное, известите майора Грея; пока я не отменю этого распоряжения, командует базой он. И если придут какие—либо сообщения с Земли, их тоже передайте Грею.

Любопытно, отстранят его от командования немедленно или подождут, пока он вернется на Землю. Вероятно, второе; хотя Торнтон не слишком искусный дипломат, на это его хватит. Но, безусловно, будет расследование и кому—то не сносить головы.

Диволл пожал плечами и откинулся на спинку кресла. Я поступил по справедливости, – твердо сказал он себе. – В этом—то я уверен.

Только бы мне никогда больше не пришлось смотреть в глаза сестре.

Немного погодя он задремал, полуприкрытые веки тяжело опустились. Сон одолел его, и он от души обрадовался сну, потому что устал смертельно.

Внезапно его разбудил многоголосый крик. Расколов послеполуденную тишину, из доброй дюжины глоток разом вырвался ликующий вопль. На мгновенье Диволл растерялся, но тотчас очнулся и бросился к окну.

В распахнутых воротах показался одинокий пешеход. Военная форма на нем была порвана в нескольких местах и с нее текло ручьями. Светлые волосы облепили голову, словно он только—только вынырнул из воды; он казался очень утомленным.

Леонардс.

Полковник Диволл кинулся было во двор, да уже на пороге спохватился, что форменная одежда на нем не в надлежащем порядке. Он заставил себя вернуться, одернул куртку и снова, олицетворяя собою неколебимое достоинство, чеканным шагом вышел во двор.

Леонардса окружали сияющие улыбками люди, солдаты и офицеры вперемешку.

Юноша устало улыбался в ответ.

– Смирно! – гаркнул Диволл.

Мигом все стихло. Полковник подошел ближе.

Леонардс через силу вскинул руку, отдавая честь. Диволл заметил на его лице и руках изрядные кровоподтеки.

– Я вернулся, полковник!

– Вижу. А вам понятно, что я должен буду все равно вернуть вас маркинцам, от суда которых вы, проявив, без сомнения, немалую храбрость, сбежали?

Юноша улыбнулся и покачал головой.

– Нет, сэр. Вы не поняли, сэр. Суд окончен. Меня уже судили и оправдали.

– Как так?

– Они осудили меня на испытание, полковник. С полчаса молились, а потом бросили меня в озеро, там, у дороги. Два брата убитого кинулись за мной и старались меня утопить, но я плаваю лучше и добрался до другого берега.

Он отряхнулся, точно попавшая под дождь кошка, с мокрых волос на несколько шагов разлетелись брызги.

– Была минута, когда они меня едва не одолели. Но раз я переплыл озеро и остался жив, это доказывает, что у меня не было злого умысла. Вот судьи и объявили, что я невиновен, извинились и отпустили меня. Когда я уходил, они еще молились.

В том, как он говорил и держался, не чувствовалось ни малейшей горечи видно, понял, чем вызвано было решение выдать его на этот суд, и не затаит на меня обиды, подумал Диволл. Это отрадно.

– Пойдите к себе, лейтенант, и обсушитесь. А потом зайдете ко мне в кабинет. Я хотел бы с вами поговорить.

– Есть, сэр.

Диволл круто повернулся и зашагал через площадку. Захлопнул за собой дверь кабинета и включил печатающий аппарат. В доклад Земле надо внести кое—какие изменения.

Едва он кончил, засветился сигнал вызова. Диволл включил внутреннюю связь и услышал голос Стебера:

– Сэр, пришел тот старый жрец. Он хочет перед вами извиниться. Он одет по—праздничному и принес нам искупительные дары.

– Передайте, что я сейчас же к нему выйду, – распорядился Диволл. – И созовите всех. Включая Дадли. Главное – Дадли. Я хочу, чтобы он это видел.

Диволл снял потемневшую от пота форменную куртку и достал свежую.

Посмотрелся в зеркало, одобрительно кивнул.

Так, так, – думал он. – Стало быть, мальчик остался цел и невредим. Отлично.

Но он знал, что судьба Пола Леонардса во всей этой истории существенна разве только для семьи. Последствия случившегося куда значительнее.

Впервые Земля на деле доказала свою верность принципу, который издавна провозглашала: что все разумные существа равноправны. Он, Диволл, проявил уважение к законам Маркина в той форме, какая принята у жителей этой планеты, и тем самым завоевал их расположение. А что они вернули юношу живым и невредимым – это выигрыш, о котором и мечтать не приходилось.

Но создан прецедент. И, возможно, на какой—нибудь другой планете дело кончится не столь благополучно. Есть миры, где преступников предают смертной казни весьма неприятными способами.

Да, бремя, возложенное на земные исследовательские экспедиции, станет отныне во много раз тяжелей… Теперь земляне будут подчиняться законам каждого мира, который посетят, и никто не потерпит легкомысленных ботанических экскурсий по священным садам. Но в конечном счете это на благо, думал Диволл. Мы показали народу чужой планеты, что мы над ними не владыки и большинство из нас такой власти не хочет. И теперь вся тяжесть ложится на нас.

Он распахнул дверь и вышел. Во дворе собрались все люди базы, а перед крыльцом смиренно преклонил колена старый жрец; в руках у него было нечто вроде эмалевой шкатулки – примирительный дар. Диволл улыбнулся, ответно поклонился и осторожно помог старику встать.

Отныне мы должны будем вести себя безупречно, – подумал он. – Строго следить за каждым своим шагом. Но будем за это вознаграждены.

Железный канцлер

Перевод А. Корженевского

Кармайклы всегда были довольно упитанным семейством: всем четверым отнюдь не помешало бы сбросить по нескольку фунтов. А тут в одном из магазинов «Миля чудес», принадлежащем фирме по продаже роботов, как раз устроили распродажу: скидка в сорок процентов на модель 2061 года с блоком слежения за количеством потребляемых калорий.

Сэму Кармайклу сразу же пришлась по душе мысль о том, что пищу будет готовить и подавать на стол робот, не спускающий, так сказать, соленоидных глаз с объема семейной талии. Он с интересом поглядел на сияющий демонстрационный образец, засунул большие пальцы рук под свой эластичный ремень и, машинально поглаживая живот, спросил:

– И сколько он стоит?

Продавец, сверкнув яркой и, возможно, синтетической улыбкой, ответил:

– Всего 2995, сэр. Включая бесплатное обслуживание в течение первых пяти лет. Начальный взнос всего двести кредиток, рассрочка до сорока месяцев.

Кармайкл нахмурился, представив свой банковский счет. Потом подумал о фигуре жены и о бесконечных причитаниях дочери по поводу необходимости соблюдать диету. Да и Джемина, их старая робоповариха, неопрятная и разболтанная, производила жалкое впечатление, когда к ужину бывали сослуживцы.

– Я возьму его, – сказал он наконец.

– Если пожелаете, можете сдать старого робоповара, сэр. Соответствующая скидка…

– У меня «Мэдисон» сорок третьего года, – Кармайкл подумал, стоит ли упоминать о неустойчивости рук и значительном перерасходе энергии, но решил, что это будет лишнее.

– Э—э—э… Думаю, мы можем выплатить за эту модель пятьдесят кредиток, сэр. Даже семьдесят пять, если блок рецептов все еще в хорошем состоянии.

– В отличнейшем! – Здесь Кармайкл был честен: семья не изменила ни единого рецепта в памяти машины. – Можете послать человека проверить.

– О, в этом нет необходимости, сэр. Мы верим вам на слово. Семьдесят пять, согласны? Новую модель доставят сегодня вечером.

– Прекрасно! – Кармайкл был рад избавиться от жалкой старой модели сорок третьего года на любых условиях.

Расписавшись в бланке заказа, он получил копию и вручил продавцу десять хрустящих купюр по двадцать кредиток. Глядя на великолепного робостюарда модели шестьдесят первого года, который скоро станет их собственностью, он буквально ощущал, как тает его жировая прослойка.

В 18:10 он вышел из магазина, сед в свою машину и набрал координаты дома. Вся процедура покупки заняла не больше десяти минут. Кармайкл, служащий второго уровня компании «Норманди траст», всегда гордился своим деловым чутьем и способностью быстро принимать четкие решения.

Через пятнадцать минут машина доставила его к подъезду их совершенно изолированного энергоавтономного загородного дома в модном районе Уэстли.

Кармайкл вошел в опознавательное поле и остановился перед дверью, а машина послушно отправилась в гараж за домом. Дверь открылась. Тут же подскочивший робослуга взял у него шляпу и плащ и вручил стакан с мартини.

Кармайкл одобрительно улыбнулся.

– Отлично, отлично, мой старый верный Клайд!

Сделав солидный глоток, он направился в гостиную поздороваться с женой, дочерью и сыном. Приятное тепло от джина растекалось по всему телу.

Робослуга тоже, конечно, уже устарел, и его следовало бы заменить, как только позволит бюджет, но Кармайкл чувствовал, что ему будет сильно недоставать этой старой позвякивающей развалины.

– Ты сегодня позже обычного, дорогой, – сказала Этель Кармайкл, как только он вошел. – Обед готов уже десять минут назад. Джемина так раздражена, что у нее дребезжат внутренности.

– Ее внутренности меня мало волнуют, – ровным голосом ответил Кармайкл. – Добрый вечер, дорогая. Добрый вечер. Мира и Джой. Я сегодня чуть позже, потому что по дороге домой заехал в магазин Мархью.

– Это где роботы, пап? – отреагировал сын.

– Точно. Я купил робостюарда 61—го года, которым мы заменим Джемину с ее дребезжащей электроникой. У новой модели, – добавил Кармайкл, поглядев на пухлую юношескую фигуру сына и более чем упитанные – жены и дочери, есть кое—какие специальные блоки.

Обед, приготовленный Джеминой по излюбленному всеми меню на вторник, был как всегда великолепен: салат из креветок, суп со стручками бамии с кервелем, куриное филе с картофелем в сметане и спаржей, восхитительные пирожки со сливами на десерт и кофе. Покончив с едой и почувствовав приятную тяжесть в желудке, Кармайкл подал знак Клайду, чтобы тот принес марочный коньяк – его любимое послеобеденное средство от несварения. Затем откинулся в кресле, смакуя тепло и покой дома, за окнами которого бился хлесткий ноябрьский ветер.

Приятное люминесцентное освещение окрасило гостиную в розовые тона: по мнению экспертов, к которому они пришли в нынешнем году, розовый свет способствовал пищеварению. Встроенные нагревательные секции в стенах исправно излучали калории, создавая тепло и уют. Для семейства Кармайклов наступил час отдыха.

– Пап, – неуверенно спросил Джой, – а как насчет той прогулки на каноэ в следующий выходной?..

Кармайкл сложил руки на животе и кивнул.

– Я думаю, мы тебя отпустим. Только будь осторожен. Если я узнаю, что ты и в этот раз не пользовался эквилибратором…

Раздался звонок у входной двери. Кармайкл поднял брови и шевельнулся в кресле.

– Кто там, Клайд?

– Человек говорит, что его зовут Робинсон, сэр, и что он из «Робинсон роботикс». У него с собой большой контейнер.

– Должно быть, это новый робоповар, отец! – воскликнула Мира.

– Наверно. Впусти его, Клайд.

Робинсон оказался маленьким, деловым, краснолицым человечком в зеленом комбинезоне с масляными пятнами и полупальто из пледа. Он неодобрительно взглянул на робослугу и прошел в гостиную. За ним на роликах проследовал громоздкий контейнер футов семи высотой, обернутый стегаными прокладками.

– Я его завернул от холода, мистер Кармайкл. Там масса тонкой электроники… Вы будете им гордиться.

– Клайд, помоги мистеру Робинсону распаковать нового робоповара, сказал Кармайкл.

– Спасибо, я справляюсь сам. И, кстати, это не робоповар. Теперь это называется робостюард. Солидная цена – солидное название.

Кармайкл услышал, как жена пробормотала:

– Сэм, сколько он…

– Вполне разумная цена, Этель. Не беспокойся.

Он сделал шаг назад, чтобы осмотреть робостюарда, возникшего из груды упаковочного тряпья. Робот был действительно большой, с массивной грудной клеткой, где обычно размещают блоки управления, потому что голова для них у роботов слишком мала. Зеркальный блеск поверхностей подчеркивал его изящество и новизну. Кармайкл испытал греющее душу чувство гордости от того, что это – его собственность. Почему—то ему казалось, что, купив этого замечательного робота, он совершил достойный и значительный поступок.

Робинсон покончил с обертками и, став на цыпочки, открыл панель на груди машины. Вынув из зажимов толстый буклет с инструкциями, он вручил его Кармайклу. Тот нерешительно поглядел на увесистую пачку.

– Не беспокойтесь, мистер Кармайкл. Робот очень прост в управлении. Инструкции на всякий случай, в дополнение. Подойдите, пожалуйста, сюда.

Кармайкл заглянул внутрь.

– Вот блок рецептов, – сказал Робинсон, – самый обширный и полный из когда—либо созданных. Разумеется, туда можно ввести и какие—то ваши любимые семейные рецепты, если их там еще нет. Нужно просто подключить вашего старого робоповара к интегрирующему входу и переписать их. Я сделаю это перед уходом.

– А как насчет э—э—э… специальных устройств?

– Вы имеете в виду монитор избыточного веса? Вот он, видите? Сюда вводятся имена членов семьи, их настоящий и желаемый вес, а все остальное – дело робостюарда. Он сам вычисляет потребность в калориях, составляет меню и все такое прочее.

Кармайкл улыбнулся жене и сказал:

– Я же говорил, что позабочусь о твоем весе, Этель. Никакой диеты теперь не нужно, Мира. Всем займется робот. – И, заметив кислое выражение на лице сына, добавил. – Ты, дружок, тоже изяществом не отличаешься.

– Думаю, трудностей у вас не будет, – весело сказал Робинсон. – Если что, звоните. Я осуществляю доставку и ремонт для магазинов Мархью во всем этом районе.

– Отлично.

– Ну, а теперь, если вы позовете вашего устаревшего робоповара, я перепишу в нового ваши семейные рецепты, а старого заберу в соответствии с условиями продажи.

Когда спустя полчаса Робинсон ушел, забрав с собой старую Джемину, Кармайкл на мгновение почувствовал укол совести: старый, видавший виды «Мэдисон—43» был почти членом семьи. Он купил его шестнадцать лет назад, через два года после свадьбы. Но Джемина всего лишь робот, а роботы устаревают. Кроме того, она страдала от всех возможных болезней, которые только посещают роботов в старости, и ей же будет лучше, когда ее размонтируют. Рассудив таким образом, Кармайкл выкинул из головы мысли о Джемине.

Все четверо потратили вечер на ознакомление с их новым робостюардом. Кармайкл подготовил таблицу, где значился вес в настоящий момент (сам – 192 фунта, Этель – 145, Мира – 139, Джой – 189) и вес, который они хотели бы иметь через три месяца (сам – 180, Этель – 125, Мира – 120, Джой – 175). Обработать данные и ввести их в банк программ нового робота Кармайкл доверил сыну, считавшемуся в семье большим докой в робототехнике.

– Вы желаете, чтобы новый распорядок вступил в действие немедленно? спросил робостюард глубоким сочным басом.

– З—з—завтра утром. С завтрака. Нет смысла откладывать, – ответил Кармайкл, заикнувшись от неожиданности.

– Как хорошо он говорит, да? – заметила Этель.

– Точно, – сказал Джой. – Джемина вечно мямлила и скрипела, и все, что она могла выговорить, это: «Обед г—г—готов» или «Осторожнее, с—с—сэр, тарелка с п—п—первым очень г—г—горячая».

Кармайкл улыбнулся. Он заметил, как дочь разглядывает массивный торс робота и его гладкие бронзовые руки, и подумал отвлеченно, что семнадцатилетние девушки порой проявляют интерес к самым неожиданным объектам. Но радостное чувство от того, что все довольны роботом, не оставляло его: даже со скидкой и вычетом стоимости старого робоповара покупка обошлась недешево.

Однако робот, похоже, того стоил.

Спал Кармайкл хорошо и проснулся рано в предвкушении первого завтрака при новом режиме. Он все еще был доволен собой.

Диета всегда неприятное дело, но, с другой стороны, ему никогда, если сказать честно, не доставляло удовольствия ощущение толстой складки жира под эластичным поясом. Изредка он проделывал упражнения, но это приносило мало пользы, да и терпения придерживаться строгой диеты у него никогда не хватало. Теперь же вычисления, безболезненно проделанные за него кем—то другим, отсчет калорий и приготовление пищи в надежных руках нового робостюарда впервые с тех пор, как он был мальчишкой вроде Джоя, позволяли Кармайклу надеяться вновь стать изящным и стройным.

Он принял душ, быстро снял щетину кремом—депилятором и оделся. Часы показывали 7:30. Завтрак должен быть уже готов.

Когда он вошел в гостиную, Этель и дети сидели за столом. Этель и Мира жевали тосты, а Джой молча уставился на тарелку с сухими овсяными хлопьями. Рядом с тарелкой стоял стакан молока. Кармайкл сел за стол.

– Ваш тост, сэр, – любезно предложил робостюард.

Кармайкл взглянул на предложенный одинокий кусочек. Робот уже намазал его маслом, но масло, похоже, он отмерял микрометром. Затем перед Кармайклом появилась чашка черного кофе, но ни сахара, ни сливок на столе не было. Жена и дети странно поглядывали на него и подозрительно молчали, скрывая свое любопытство.

– Я люблю кофе с сахаром и сливками, – обратился он к ждущему приказаний робостюарду. – Это должно быть записано в старом блоке рецептов Джемины.

– Конечно, сэр. Но если вы хотите снизить свой вес, вам придется приучить себя пить кофе без этих добавок.

Кармайкл усмехнулся. Он совсем не ожидал, что новый режим будет столь спартанским.

– Ладно. Хорошо. Яйца уже готовы? – День считался у него неполным, если он не начинался с яиц всмятку.

– Прошу прощения, сэр, не готовы. По понедельникам, средам и пятницам завтрак будет состоять из тоста и черного кофе. Только молодой хозяин Джой будет получать овсянку, фруктовый сок и молоко.

– М—м—м… Ясно.

Сам добивался… Кармайкл пожал плечами, откусил кусочек тоста и отхлебнул глоток кофе. На вкус кофе походил на речной ил, но он постарался не выдать своего отвращения. Потом он заметил, что Джой ест хлопья без молока.

– Почему ты не выльешь молоко в овсянку? – спросил Кармайкл. – Так, наверно, будет лучше?

– Надо думать. Но Бисмарк сказал, что, если я так сделаю, он не даст мне второй стакан. Приходится есть так.

– Бисмарк?

Джой ухмыльнулся.

– Это фамилия знаменитого немецкого диктатора девятнадцатого века. Его еще называли Железным Канцлером. – Сын мотнул головой в сторону кухни, куда молча удалился робостюард. – По—моему, ему подходит, а?

– Нет, – заявил Кармайкл. – Это глупо.

– Однако доля правды тут есть, – заметила Этель.

Кармайкл не ответил. В довольно мрачном расположении духа он расправился с тостом и кофе и подал сигнал Клайду, чтобы тот вывел машину из гаража. Настроение упало: соблюдение диеты с помощью нового робота уже не казалось столь привлекательным.

Когда он подходил к двери, робот плавно обогнал его и вручил отпечатанный листок бумаги, где значилось:

Фруктовый сок.

Салат—латук с помидорами.

Яйцо (одно) вкрутую.

Черный кофе.

– А это что такое?

– Вы единственный член семьи, который не будет принимать пищу три раза в день под моим личным надзором. Это меню на ленч. Пожалуйста, придерживайтесь его, сэр, – невозмутимо ответил робот.

– Да, хорошо. Конечно, – сдержавшись, сказал Кармайкл, сунул меню в карман и неуверенно двинулся к машине.

В тот день он честно исполнил наказ робота. Хотя Кармайкл уже начинал чувствовать отвращение к идее, которая еще вчера казалась столь заманчивой, он решил хотя бы сделать попытку соблюсти правила игры. Но что—то заставило его не пойти в ресторан, обычно заполненный во время ленча служащими «Норманди траст», где знакомые официанты—люди стали бы тайком посмеиваться над ним, а коллеги задавать лишние вопросы.

Вместо этого Кармайкл поел в дешевом робокафетерии в двух кварталах к северу от здания фирмы. Он проскользнул туда, пряча лицо за поднятый воротник, выбил на клавиатуре заказ (весь ленч стоил меньше кредитки) и с волчьим аппетитом набросился на еду. Закончив, он все еще испытывал голод, но усилием воли заставил себя вернуться на службу.

Во второй половине дня у Кармайкла возникли сомнения насчет того, сколько он сможет так продержаться. «Видно, не очень долго», – с прискорбием подумал он. А если кто—нибудь из сотрудников узнает, что он ходит на ленч в дешевый робокафетерий, он сделается посмешищем: в его положении это просто неприлично.

К концу рабочего дня Кармайклу уже казалось, что желудок у него присох к позвоночнику. Руки его тряслись, когда в машине он набирал координаты дома, но душу согревала радостная мысль о том, что менее чем через час он снова ощутит вкус пищи. Скоро. Скоро. Включив видеоэкран, расположенный на потолке, он откинулся назад и постарался расслабиться.

Однако дома, когда он переступил через охранное поле, его ждал сюрприз.

Клайд, как всегда, встретил хозяина у входа и, как всегда, принял от него шляпу и плащ. Как всегда, Кармайкл протянул руку за стаканом с коктейлем, который Клайд неизменно готовил к его возвращению.

Коктейля не было.

– У нас кончился джин, Клайд?

– Нет, сэр.

– Тогда почему ты не приготовил мой напиток?

Резиновое покрытие на металлическом лице работа, казалось, обтекло вниз.

– Сэр, калорийность мартини невероятно высока. В джине содержится до ста калорий на унцию и…

– И ты тоже?

– Прошу прощения, сэр. Новый робостюард изменил мое программное обеспечение таким образом, чтобы я подчинялся новому распорядку, введенному в доме.

Кармайкл почувствовал, как немеют пальцы.

– Клайд, ты был моим робослугой почти двадцать лет!

– Да, сэр.

– Ты всегда смешивал для меня напитки. Ты готовишь лучший во всем Западном полушарии мартини!

– Благодарю вас, сэр.

– И ты сейчас же сделаешь мне мартини! Это прямой приказ!

– Сэр! Я… – Робослуга сделал несколько неуверенных шагов и, накренившись, чуть не врезался в Кармайкла. Судя по всему, не выдержал гироскоп. Словно в агонии, робот схватился за грудную панель и стал оседать на пол.

– Приказ отменяется! – поспешно крикнул Кармайкл. – Ты в порядке, Клайд?

Медленно, со скрипом Клайд выпрямился.

– Ваш приказ вызвал во мне конфликт первого порядка, сэр, – чуть слышно прошептал он. – Я… Я едва не перегорел из—за этого, сэр. Можно… Могу я?..

– Да, конечно, Клайд. Извини, – ответил Кармайкл, сжимая кулаки. Всему должна быть мера! Этот робостюард… Бисмарк. Видно, он наложил полный запрет на спиртное для него, и это уже слишком!..

Рассерженный Кармайкл кинулся на кухню, но на полпути столкнулся в коридоре с женой.

– Я не слышала, как ты вошел, Сэм. Хочу поговорить с тобой…

– Позже. Где этот робот?

– На кухне, я думаю. Уже почти время обедать.

Он двинулся мимо нее и влетел в кухню, где между электроплитой и магнитным столом четко и размеренно работал Бисмарк. Когда Кармайкл появился в дверях, робот повернулся к нему.

– Удачно ли прошел ваш день, сэр?

– Нет! Я голоден!

– При соблюдении диеты первые дни всегда особенно трудны, мистер Кармайкл. Но через короткий промежуток времени ваш организм адаптируется к уменьшенному количеству пищи.

– Я в этом не сомневаюсь. Но зачем было трогать Клайда?

– Ваш слуга настаивал на необходимости приготовления для вас алкогольного напитка. Я был вынужден изменить его программу. Отныне, сэр, вы будете получать коктейли только по вторникам, четвергам и субботам. Сэр, я прошу закончить на этом дискуссию. Обед почти готов.

«Бедный Клайд, – подумал Кармайкл. – И бедный я!»

В бессильной злобе он скрипнул зубами и, сдавшись, пошел прочь от властного блестящего робостюарда, на голове которого, сбоку, загорелся маленький огонек. Это значило, что робот отключил слуховые центры и целиком отдался приготовлению пищи.

Обед состоял из мяса с зеленым горошком, после чего последовал кофе, причем бифштекс был полусырым, а Кармайкл всегда любил хорошо прожаренный. У Бисмарка – это имя, похоже, уже закрепилось за робостюардом – среди прочих программ имелись все последние диетические новации. Следовательно—сырое мясо.

После того как робот убрал посуду и привел в порядок кухню, он отправился на отведенное ему место в подвале, и это позволило семейству Кармайклов в первый раз за вечер поговорить открыто.

– О, господи! – возмущенно произнесла Этель. – Сэм, я не возражаю немного сбросить вес, но если в нашем собственном доме нас будут терроризировать подобным образом…

– Мама права, – вставил Джой. – Это несправедливо, если он будет кормить нас, чем захочет. И мне не нравится то, что он сделал с Клайдом.

Кармайкл развел руками.

– Я тоже не в восторге. Но мы должны попытаться выдержать. Если будет необходимо, мы всегда сможем внести изменения в программу.

– Но как долго мы будем мириться с таким положением дел? поинтересовалась дочь. – Я сегодня ела трижды, но по—прежнему голодна!

– Я тоже! – сказал Джой, выбираясь из кресла и оглядываясь вокруг. – Бисмарк внизу. Пока его нет, я отрежу кусок лимонного пирога.

– Нет! – прогремел Кармайкл.

– Нет?

– Я потратил три тысячи кредиток не для того, чтобы ты жульничал! Я запрещаю тебе трогать пирог!

– Но, пап, я хочу есть. У меня растущий организм. Мне…

– Тебе шестнадцать лет, и, если ты вырастешь еще больше, ты не будешь помещаться в доме, – отрезал Кармайкл, оглядывая своего сына, вымахавшего уже за шесть футов.

– Сэм, но нельзя же заставлять ребенка голодать, – возразила Этель. – Если он хочет пирога, пусть ест. С этой диетой ты немного перегнул.

Кармайкл задумался. Может, он и в самом деле немного перегибает? Мысль о лимонном пироге не давала покоя: он и сам здорово проголодался.

– Ладно, – согласился Кармайкл с деланным недовольством в голосе. – Кусочек пирога, думаю, нашим планам не повредит. Пожалуй, я и сам съем дольку. Джой, сходи—ка…

– Прошу прощения, – раздался у него за спиной ровный урчащий бас, и Кармайкл подскочил от неожиданности. – Если вы съедите сейчас кусок пирога, мистер Кармайкл, результат будет крайне неблагоприятен. Мои вычисления весьма точны.

Кармайкл заметил в глазах сына злой огонек, но в этот момент робот казался невероятно большим и, кроме того, стоял на пути к кухне.

После двух дней «бисмарковской» диеты Кармайкл почувствовал, что сила воли его начинает истощаться. На третий день он выбросил отпечатанное меню и, больше не раздумывая, отправился вместе с Макдугалом и Хеннесси на ленч из шести блюд, включавший в себя и коктейли. Ему казалось, что с тех пор, как в их доме появился новый робот, он просто не пробовал настоящей пищи.

В тот вечер он перенес семисоткалорийный домашний обед без особых страданий – внутри еще что—то оставалось с ленча. Но Этель, Мира и Джой проявляли все более заметное раздражение. Оказалось, что робот самовольно избавил Этель от хождения по магазинам и закупил огромное количество здоровой низкокалорийной пищи. Кладовая и холодильник теперь ломились от совершенно незнакомых ранее продуктов. У Миры вошло в привычку грызть ногти. Джой постоянно пребывал в состоянии черной задумчивости, и Кармайкл знал, как скоро у шестнадцатилетних это приводит к каким—нибудь неприятностям.

После скудного обеда он приказал Бисмарку отправиться в подвал и оставаться там, пока его не позовут, на что тот ответил:

– Должен предупредить, сэр, что я могу выявить количество употребленных за время моего отсутствия продуктов и соответственно изыму излишек полученных калорий в последующих завтраках, обедах и ужинах.

– Я обещаю… – сказал Кармайкл и тут же почувствовал себя глупо оттого, что приходится давать слово собственному роботу. Он подождал, пока громоздкий робостюард скроется в подвале, затем повернулся к Джою и приказал: – Неси—ка сюда инструкцию!

Джой понимающе улыбнулся.

– Сэм, что ты собираешься делать? – поинтересовался Этель.

Кармайкл похлопал себя по уменьшающемуся животу.

– Я собираюсь взять консервный нож и как следует отладить программу этому извергу. С диетой он перебрал… Джой, ты нашел указания об изменении программ?

– Страница 167. Сейчас принесу инструменты.

– Отлично, – Кармайкл повернулся к робослуге, который, как обычно, чуть наклонившись, стоял рядом, ожидая приказаний. – Клайд, спустись к Бисмарку и скажи, что он нам нужен.

Через несколько минут оба робота вошли в комнату. Кармайкл обратился к робостюарду:

– Боюсь, нам придется изменить твою программу. Мы переоценили свои возможности в отношении диеты.

– Прошу вас одуматься, сэр. Лишний вес вреден каждому вашему жизненно важному органу. Умоляю вас, оставьте в силе прежнюю программу.

– Скорее я перережу себе горло. Джой, отключи его и займись делом.

Зловеще улыбаясь, сын подошел к роботу и нажатием кнопки открыл его грудную панель. Их глазам предстало пугающее своей сложностью нагромождение деталей, клапанов и проводов в прозрачной оплетке. Держа маленькую отвертку в одной руке и буклет с инструкциями в другой, Джой приготовился произвести нужные изменения. Кармайкл затаил дыхание. В комнате наступила тишина. Даже старый Клайд склонился еще ниже, чтобы лучше видеть.

– Тумблер Ф—2 с желтой меткой, – бормотал Джой, – подвинуть вперед на два деления, м—м—м… Теперь повернуть рукоятку Б—9 влево, тогда откроется блок ввода информации с ленты и… Ой!…

Кармайкл услышал, как звякнула отвертка, и увидел яркий сноп искр. Джой отпрыгнул назад, употребив на удивление взрослые выражения. Этель и Мира одновременно судорожно взвизгнули.

– Что случилось? – вопрос был задан в четыре голоса: Клайд тоже не удержался.

– Уронил в него эту чертову отвертку, – сказал Джой. – Должно быть, что—то там закоротило.

Глаза робостюарда вращались с сатанинским блеском, из его динамиков доносился тяжелый рокот, но сам он стоял посреди гостиной совершенно неподвижно. Потом неожиданно резким движением захлопнул дверцу на груди.

– Наверно, лучше позвонить мистеру Робинсону, – обеспокоенно произнесла Этель. – Завороченный робот может взорваться или еще хуже…

– Нам следовало позвонить ему сразу, – сердито пробормотал Кармайкл. – Я сам виноват, что позволил Джою лезть в дорогой и сложный механизм. Мира, принеси карточку, которую оставил Робинсон.

– Но, пап, со мной никогда такого не случалось, – оправдывался Джой. – Я же не знал…

– Вот именно, не знал! – Кармайкл взял из рук дочери карточку и двинулся к телефону. – Надеюсь, мы дозвонимся ему. Если нет…

Тут Кармайкл вдруг почувствовал, как холодные пальцы вырывают карточку из его рук. Он был настолько удивлен, что выпустил ее, не сопротивляясь.

Бисмарк старательно изорвал карточку на мелкие кусочки и швырнул их во встроенный в стену утилизатор.

– Больше никто не будет менять моих программ, – произнес он глубоким и неожиданно суровым голосом. – Мистер Кармайкл, сегодня вы нарушили распорядок, который я составил для вас. Мои рецепторы свидетельствуют, что во время ленча вы употребили количество пищи, значительно превосходящее требуемую норму.

– Сэм, о чем это он?…

– Спокойно, Этель. Бисмарк, я приказываю тебе немедленно замолчать.

– Прошу прощения, сэр. Но я не могу служить вам молча.

– Я не нуждаюсь в твоих услугах. Ты неисправен. Я настаиваю, чтобы ты оставался на месте до тех пор, пока не явится наладчик. – Тут Кармайкл вспомнил о том, что стало с карточкой. – Как ты смел вырвать у меня из рук карточку с телефоном Робинсона и уничтожить ее?!

– Дальнейшее изменение моих программ может принести вред семейству Кармайклов, – холодно ответил робот. – Я не позволю вам вызвать наладчика.

– Не серди его, отец, – предостерег Джой. – Я позвоню в полицию. Вернусь через…

– Вы останетесь в доме! – приказал робот.

С удивительной быстротой двигаясь на своих гусеницах, он пересек комнату, загородил собой дверной проем и протянул руки к пульту у потолка, чтобы включить защитное поле вокруг дома. В ужасе Кармайкл увидел, как быстро перебирая пальцами, робот перенастроил установку.

– Я изменил полярность охранного поля, – объявил Бисмарк. – Поскольку выяснилось, что вам нельзя доверять соблюдение предписанной мной диеты, я не вправе позволить вам покинуть дом. Вы останетесь внутри и будете подчиняться моим благотворным советам.

Он решительно оборвал телефонный провод. Затем повернул рычажок, и, когда стекла в окнах стали непрозрачными, отломал его, а потом выхватил из рук Джоя буклет с инструкциями и затолкал его в утилизатор.

– Завтрак будет в обычное время, – объявил он как ни в чем не бывало. – В целях улучшения состояния здоровья вы все должны лечь спать в 23:00. А теперь я оставлю вас до утра. Спокойной ночи.

Спал Кармайкл плохо и так же плохо ел на следующий день. Прежде всего он поздно проснулся, уже после девяти, и обнаружил, что кто—то, очевидно Бисмарк, изменил программу домашнего компьютера, который ежедневно будил его в семь часов.

На завтрак ему подали тост и черный кофе. Кармайкл ел в плохом настроении, молча, несколькими ворчливыми репликами дав понять, что не расположен к разговорам.

Когда посуда после скудного завтрака была убрана, он все еще в халате на цыпочках подошел к входной двери и подергал за ручку. Дверь не поддавалась. Он дергал за ручку, пока на лбу не выступил пот, затем вдруг услышал предупреждающий шепот Этель: «Сэ—э—эм…», и в этот момент холодные металлические пальцы оторвали его от двери.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Бисмарк. – Дверь не откроется. Вчера я это объяснял.

Кармайкл бросил мрачный взгляд на пульт управления защитным полем. Робот закупорил их наглухо. Обращенный внутрь защитный экран, сферическое силовое поле вокруг всего строения, лишал их возможности выйти из дома. В поле можно было проникнуть снаружи, но маловероятно, что кто—нибудь решит навестить их без приглашения. Здесь, в Уэстли, это не принято в отличие от тех дружных общин, где все друг друга знают, и Кармайкл выбрал Уэстли именно по этой причине.

– Черт побери! – рассердился он. – Ты не имеешь права держать нас здесь, как в тюрьме!

– Я хочу только помочь вам, – произнес робот почтительно. – Следить за соблюдением вами диеты входит в мои обязанности. А поскольку вы не подчиняетесь добровольно, для вашей же пользы послушание должно быть обеспечено насильственными мерами.

Кармайкл бросил на него сердитый взгляд и пошел прочь. Хуже всего было то, что робот действовал совершенно искренне! Теперь они в западне.

Телефонная связь повреждена. Окна затемнены… Попытка Джоя изменить программу обернулась коротким замыканием и еще более усилила чувство ответственности робота. Теперь Бисмарк заставит их терять вес, даже если для этого ему придется заморить всю семью.

И такой исход уже не казался Кармайклу невероятным.

Осажденное семейство собралось, чтобы шепотом обсудить планы контратаки. Клайд нес вахту, но робослуга пребывал в состоянии шока еще с тех пор, как робостюард продемонстрировал свою способность к независимым действиям, и Кармайкл перестал считать его надежным помощником.

– Кухню он отгородил каким—то электронным силовым полем, – сказал Джой. – Должно быть, он ночью собрал генератор. Я пытался пробраться туда, чтобы стащить что—нибудь съестное, но только расквасил себе нос.

– Я знаю, – печально произнес Кармайкл. – Такой же чертовщиной он окружил бар. Там на три сотни превосходной выпивки, а я даже не могу ухватиться за ручку.

– Сейчас не время думать о спиртном, – сказала Этель и, помрачнев, добавила. – Еще немного, и от нас останутся скелеты.

– Тоже неплохо, – пошутил Джой.

– Нет, плохо, – заплакала Мира. – За четыре дня я потеряла пять фунтов.

– Разве это так ужасно?

– Я таю, – хныкала она. – Куда делась моя фигура?! И…

– Тихо, – прошептал Кармайкл. – Бисмарк идет!

Робот вышел из кухни, пройдя через силовой барьер, словно эта была обычная паутина, и Кармайкл решил, что поле, очевидно, влияет только на людей.

– Через восемь минут будет ленч, – сообщил Бисмарк почтительно и вернулся к себе.

Кармайкл взглянул на часы. Они показывали 12:30.

– Может быть, на службе меня хватятся, – предположил он. – За многие годы я не пропустил ни дня.

– Едва ли они станут беспокоиться, – ответила Этель. – Служащий твоего ранга не обязан отчитываться за каждый пропущенный день, сам знаешь.

– Но, может, они забеспокоятся через три—четыре дня? – спросила Мира. – Тогда они попытаются позвонить или даже пришлют курьера!

Из кухни донесся холодный голос Бисмарка:

– Этого можете не опасаться. Пока вы спали утром, я сообщил по месту работы, что вы увольняетесь.

Кармайкл судорожно вздохнул.

– Ты лжешь! Телефон отключен, и ты не рискнул бы оставить дом, даже когда мы спали! – взорвался он, придя в себя.

– Я связался с ними посредством микроволнового передатчика, который собрал прошлой ночью, воспользовавшись справочниками вашего сына, ответил Бисмарк. – Клайд долго не соглашался, но в конце концов был вынужден дать мне номер телефона. Я также позвонил в банк и дал указания относительно выплаты налогов и вложения денежных средств. Кстати, во избежание дальнейших осложнений я установил силовое поле, препятствующее вашему доступу к электронному оборудованию в подвале. Те связи с внешним миром, которые будут необходимы для вашего благополучия, мистер Кармайкл, я буду поддерживать сам. Вам ни о чем не следует беспокоиться.

– Да, не беспокоиться… – растерянно повторил Кармайкл. – Потом повернулся к Джою: – Мы должны выбраться отсюда. Ты уверен, что нам не удастся отключить защитный экран?

– Он создал это силовое поле и вокруг пульта. Я даже приблизиться к нему не могу.

– Вот если бы к нам приходил продавец льда или масла, как в старину, мечтательно проговорила Этель. – Он бы прошел внутрь и отключил бы поле. А здесь?! О, господи! Здесь у нас в подвале блестящий хромированный криостат, который вырабатывает бог знает сколько жидкого гелия, чтобы работал шикарный криотронный генератор, который дает нам тепло и свет, и в холодильниках у нас достанет продуктов на два десятилетия, так что мы сможем жить тут годами, словно на маленьком обособленном островке в центре цивилизации, и никто нас не побеспокоит, никто не хватится, а любимый робот Сэма Кармайкла будет кормить нас, чем ему вздумается и сколько ему вздумается…

В голосе ее слышались истерические нотки.

– Ну, пожалуйста, Этель…

– Что пожалуйста? Пожалуйста, молчи? Пожалуйста, сохраняй спокойствие? Сэм, мы же в тюрьме!

– Я знаю. Но не надо повышать голос.

– Может, если я буду кричать, кто—нибудь услышит и придет на помощь, сказала она уже спокойнее.

– До соседнего дома четыреста футов, дорогая. И за семь лет, что мы здесь прожили, нас только дважды навещали соседи. Мы заплатили так дорого именно за уединение, а теперь за это расплачиваемся еще более дорогой ценой. Но, пожалуйста, держи себя в руках, Этель.

– Не беспокойся, мам, я что—нибудь придумаю, – попытался успокоить ее Джой.

Размазывая по щекам косметику, в углу комнаты всхлипывала Мира.

Кармайкл вдруг испытал что—то вроде приступа клаустрофобии. Дом был большой, три этажа и двенадцать комнат, но это было замкнутое пространство…

– Ленч подан, – громогласно объявил робостюард.

«Все это становится невыносимым», – подумал Кармайкл, выводя семью в гостиную, где их снова ждали скудные порции пищи.

– Ты должен что—нибудь сделать, Сэм! – потребовала Этель на третий день их заточения.

– Должен? – В раздражении взглянул на нее Кармайкл. – И что же именно я должен сделать?

– Папа, не надо выходить из себя, – сказала Мира.

Он резко обернулся.

– Перестаньте указывать мне, что я должен делать и чего не должен!

– Она не нарочно, дорогой. Мы все немного взвинчены… И не удивительно: мы заперты тут…

– Сам знаю. Как бараны в загоне, – закончил Кармайкл язвительно. – С той разницей, что нас не кормят на убой, а держат на голодном пайке якобы для нашего же блага!

Выговорившись, Кармайкл задумался. Тост и черный кофе, помидоры и латук, сырой бифштекс и горошек – Бисмарк, похоже, зациклился на одном и том же меню.

Но что можно сделать?

Связь с окружающим миром невозможна. Робот воздвиг в подвале бастион, откуда сам поддерживал обычный для семейства Кармайклов необходимый минимум контактов с остальным человечеством. В целом они были всем обеспечены. Силовое поле Бисмарка гарантировало от любой попытки отключить внешнюю защиту, проникнуть на кухню и в подвал или даже открыть бар.

Бисмарк безукоризненно исполнял взятые им на себя обязанности, так что четверо Кармайклов быстро приближались к состоянию истощения.

– Сэм?

– В чем дело, Этель? – устало спросил Кармайкл, поднимая голову.

– У Миры есть идея. Расскажи ему, Мира.

– Наверно, ничего не получится…

– Расскажи!

– Э—э—э… Пап, а если попытаться отключить Бисмарка?

– Если как—нибудь отвлечь его внимание, то ты или Джой сможете снова открыть его и…

– Нет, – отрезал Кармайкл. – В этой штуке семь футов роста, и весит Бисмарк не меньше трехсот фунтов. Если ты думаешь, я собираюсь бороться с…

– Мы можем заставить Клайда, – предложила Этель.

Кармайкл затряс головой.

– Это будет ужасно.

– Пап, но это наша последняя надежда, – сказал Джой.

– И ты туда же?

Кармайкл глубоко вздохнул, ощущая на себе укоризненные взгляды обеих женщин, и понял, что ему придется сделать эту попытку. Решившись, он поднялся и сказал:

– Ладно. Клайд, позови Бисмарка. Джой, я повисну у него на руках, а ты попробуй открыть панель управления. Выдергивай все, что сможешь.

– Только осторожнее, – предупредила Этель. – Если он взорвется…

– Если он взорвется, мы наконец от него освободимся! – ответил Кармайкл раздраженно и повернулся к появившемуся на пороге гостиной широкоплечему робостюарду.

– Могу я быть чем—то полезен, сэр?

– Можешь, – сказал Кармайкл. – У нас тут возник маленький спор, и мы хотели бы узнать твое мнение относительно дефанизации пузлистана и… Джой, открывай!!!

Кармайкл вцепился в руки робота, стараясь удержать их и не отлететь самому в другой конец комнаты, а сын тем временем лихорадочно хватался за рычажок, открывающий доступ к внутренностям электронного слуги. Каждую секунду ожидая возмездия, Кармайкл с удивлением почувствовал, как соскальзывают пальцы, хотя он пытался удержаться изо всех сил.

– Бесполезно, пап. Я… Он…

И тут Кармайкл обнаружил, что висит в четырех футах от пола. Этель и Мира отчаянно закричали, а Клайд издал свое обычное: «Право, осторожнее, сэр».

Бисмарк отнес отца с сыном через комнату и осторожно посадил на диван, потом сделал шаг назад.

– Подобные действия опасны, – укоризненно произнес он. – Я могу нечаянно нанести вам увечье. Пожалуйста, старайтесь в будущем их избегать.

Кармайкл задумчиво посмотрел на сына.

– У тебя было то же самое?

– Да, – кивнул Джой. – Я не мог даже прикоснуться к нему. Впрочем, тут все логично. Он создал это чертово поле и вокруг себя!

Кармайкл застонал, не поднимая взгляда на жену и детей. Теперь Бисмарка невозможно даже застать врасплох. У Сэма возникло чувство, что он осужден на пожизненный срок, но пребывание в заключении надолго не затянется…

Через шесть дней после начала блокады Сэм Кармайкл поднялся в ванную комнату на втором этаже и взглянул в зеркало на свои обвисшие щеки. Потом взобрался на весы.

Стрелка остановилась на 180 фунтах.

Менее чем за две недели он потерял 12 фунтов и скоро вообще превратился в дрожащую развалину.

Пока он глядел на качающуюся стрелку весов, у него возникла мысль, тут же вызвавшая внезапную бурю восторга. Он бросился вниз. Этель упрямо вышивала что—то, сидя в гостиной. Джой и Мира с мрачной обреченностью играли в карты, до предела надоевшие им за шесть полных дней сражений в кункен и бридж.

– Где робот?! – заорал Кармайкл. – Ну—ка быстро его сюда!

– На кухне, – бесцветным голосом ответила Этель.

– Бисмарк! Бисмарк! – продолжал кричать Кармайкл. – Сюда!

– Чем могу служить, сэр? – смиренно спросил робот, появляясь из кухни.

– Черт побери! – Ну—ка определи своими рецепторами и скажи, сколько я вешу!

– Сто семьдесят девять фунтов одиннадцать унций, мистер Кармайкл, ответил Бисмарк после небольшой паузы.

– Ага! А в первоначальной программе, что я в тебя заложил, ты должен был обеспечить снижение веса со 192 до 180 фунтов! – торжественно объявил Кармайкл. – Так что меня программа не касается до тех пор, пока я снова не наберу вес. И всех остальных, я уверен, тоже. Этель! Мира! Джой! Быстро наверх и всем взвеситься!

Робот посмотрел на него, как ему показалось, недобрым взглядом и сказал:

– Сэр, я не нахожу в своих программах записей о нижнем пределе снижения вашего веса.

– Что?

– Я полностью проверил свои пленки. У меня есть приказ, касающийся уменьшения веса всех членов семьи, но какие—либо указания относительно terminus ad quern¹ на ленте отсутствуют.

У Кармайкла захватило дух, он сделал несколько неуверенных шагов вперед. Ноги его дрожали, и Джой подхватил отца под руки.

– Но я думал… – пробормотал он. – Я уверен… Я точно знаю, что закладывал данные…

Голод продолжал грызть его изнутри.

– Пап, – мягко сказал Джой. – Наверно, эта часть ленты стерлась, когда у него случилось короткое замыкание.

– О, господи… – прошептал Кармайкл.

Он добрел до гостиной и рухнул в то, что когда—то было его любимым креслом. Теперь уже нет. Весь дом стал чужим. Он мечтал снова увидеть солнце, деревья, траву и даже этот уродливый ультрамодерновый дом, что построили соседи слева.

Увы… Несколько минут в нем жила надежда, что робот выпустит их из диетических оков, раз они достигли заданного веса. Но теперь и она угасла.

Он хихикнул, а потом громко рассмеялся.

– Что тут смешного, дорогой? – спросила Этель. Она утратила свою прежнюю склонность к истерикам и после нескольких дней сложного вышивания взирала на жизнь со спокойной отрешенностью.

– Что тут смешного? А то, что я сейчас вешу 180 фунтов. Я строен и изящен, как скрипка. Но через месяц я буду весить 170 фунтов. Потом 160. И в конце концов что—нибудь около 88 фунтов. Мы все высохнем и сморщимся. Бисмарк заморит нас голодом.

– Не беспокойся, отец. Как—нибудь выкрутимся, – сказал Джой, но даже его мальчишеская уверенность сейчас звучала натянуто.

– Не выкрутимся, – покачал головой Кармайкл. – Мы никогда не выкрутимся. Бисмарк собирается уменьшать наши веса ad infinitum². У него, видите ли, нет terminus ad quem!

– Что он говорит? – спросила Мира.

– Это латынь, – пояснил Джой. – Но послушай, отец, у меня есть идея, которая, может быть, сработает. – Он понизил голос. – Я хочу попробовать переналадить Клайда, понимаешь? Если мне удастся получить что—то вроде мультифазного виброэффекта в его нервной системе, может быть, я смогу пропихнуть его сквозь обращенное защитное поле. Он найдет кого—нибудь, кто сможет отключить поле. В «Популярном электромагнетизме» за прошлый месяц есть статья о мультифазных генераторах, а журнал у меня в комнате наверху. Я… – внезапно он замолчал.

Кармайкл слушал сына, словно осужденный, внимающий распоряжению об отсрочке смертного приговора.

– Ну, дальше. Продолжай, – нетерпеливо торопил он его.

– Ты ничего не слышал, а?

– Что ты имеешь в виду?

– Входная дверь. Мне показалось, я слышал, как открылась входная дверь.

– Мы тут все с ума проходим, – тупо произнес Кармайкл, продолжая ругать про себя продавца у Мархью, изобретателя криотронных роботов и тот день, когда он в первый раз устыдился Джемины и решил заменить ее более современной моделью.

– Надеюсь, не помешал, мистер Кармайкл, – раздался в комнате новый голос.

Кармайкл перевел взгляд и часто заморгал не веря собственным глазам.

Посреди гостиной стоял жилистый, краснощекий человечек в горохового цвета куртке. В правой руке он держал зеленый металлический ящик с инструментом.

Это был Робинсон.

– Как вы сюда попали? – хрипло спросил Кармайкл.

– Через входную дверь. Я увидел свет внутри, но никто не открыл, когда я позвонил, и я просто вошел. У вас звонок неисправен, и я решил вам об этом сказать. Я понимаю, что вмешиваюсь…

– Не извиняйтесь, – пробормотал Кармайкл. – Мы рады вас видеть.

– Я был тут неподалеку и решил заглянуть к вам, чтобы узнать, все ли у вас в порядке с новым роботом, – пояснил Робинсон.

Кармайкл сжато и быстро рассказал о событиях последних дней.

– Так что мы в заточении уже шесть суток, – закончил он. – И ваш робот собрался уморить нас голодом. Едва ли мы сможем продержаться дольше.

Улыбка исчезла с добродушного лица Робинсона.

– То—то я и подумал, что у вас болезненный вид. О, черт! Теперь будет расследование и всякие прочие неприятности. Но я хоть освобожу вас из заточения.

Он раскрыл чемоданчик и, порывшись в нем, достал прибор в виде трубки длиной около восьми дюймов со стеклянной сферой на одном конце и курком на другом.

– Гаситель силового поля, – пояснил он и, направив прибор на панель управления защитным экраном, удовлетворенно кивнул. – Вот так. Отличная машинка. Полностью нейтрализует то, что сделал ваш робот, так что вы теперь свободны. И кстати, если вы предоставите мне его самого…

Кармайкл послал Клайда за Бисмарком. Через несколько секунд робослуга вернулся, ведя за собой громоздкого робостюарда. Робинсон весело улыбнулся, направил нейтрализатор на Бисмарка и нажал курок. Робот замер в тот же момент, лишь коротко скрипнув.

– Вот так. Это лишит его возможности двигаться, а мы пока посмотрим, что у него там внутри. – Он быстро открыл панель на груди Бисмарка и, достав карманный фонарик, принялся разглядывать сложный механизм внутри, изредка прищелкивая языком и бормоча что—то про себя.

Обрадованный неожиданным избавлением, Кармайкл шаткой походкой вернулся в кресло. Свобода! Наконец—то свобода! При мысли о том, что он съест в ближайшие дни, его рот наполнился слюной. Картофель, мартини, теплые масляные рулеты и всякие другие запретные продукты!

– Невероятно! – произнес Робинсон вслух. – Центр повиновения закоротило начисто, а узел целенаправленности, очевидно, сплавило высоковольтным разрядом. В жизни не видел ничего подобного!

– Представьте себе, мы тоже, – вяло откликнулся Кармайкл.

– Вы не понимаете! Это новая ступень в развитии роботехники! Если нам удастся воспроизвести этот эффект, мы сможем создать самопрограммирующихся роботов! Представьте, какое значение это имеет для науки!

– Мы уже знаем, – сказала Этель.

– Хотел бы я посмотреть, что происходит, когда функционирует источник питания, – продолжал Робинсон. – Например, вот эти цепи обратной связи имеют отрицательный или…

– Нет! – почти одновременно выкрикнули все пятеро, и, как обычно, Клайд оказался последним.

Но было поздно. Все заняло не более десятой доли секунды. Робинсон снова надавил на курок, активизируя Бисмарка, и одним молниеносным движением тот выхватил у Робинсона нейтрализатор и чемоданчик с инструментом, восстановил защитное поле и торжествующе раздавил хрупкий прибор двумя мощными пальцами.

– Но… но… – забормотал, заикаясь Робинсон.

– Ваша попытка подорвать благополучие семьи Кармайклов весьма предосудительна, – сурово произнес Бисмарк. Он заглянул в чемоданчик с инструментом, нашел второй нейтрализатор и, старательно измельчив его в труху, захлопнул панель на своей груди.

Робинсон повернулся и бросился к двери, забыв про защитное поле, которое не замедлило с силой отбросить его обратно. Кармайкл едва успел выскочить из кресла, чтобы подхватить его.

В глазах наладчика застыло паническое, затравленное выражение, но Кармайкл был просто не в состоянии разделить его чувства. Внутренне он уже сдался, отказавшись от дальнейшей борьбы.

– Он… Все произошло так быстро, – вырвалось у Робинсона.

– Да, действительно, – почти спокойно произнес Кармайкл, похлопал себя по отощавшему животу и тихо вздохнул. – К счастью, у нас есть свободная комната для гостей, и вы можете там жить. Добро пожаловать в наш уютный маленький дом, мистер Робинсон. Только не обессудьте, на завтрак кроме тоста и черного кофе здесь ничего не подают.

Торговцы болью

Перевод Л. Огульчанской

Засигналил видеофон, Нортроп слегка нажал локтем на переключатель и услышал голос Маурильо:

– У нас гангрена, шеф. Ампутация вечером.

При мысли об операции у Нортропа участился пульс.

– Во сколько она обойдется? – спросил он.

– Пять тысяч, и все будет тип—топ.

– С анестезией?

– Конечно, – ответил Маурильо. – Я пытался договориться иначе.

– А сколько ты предложил?

– Десять. Но ничего не вышло.

Нортроп вздохнул.

– Что ж, придется мне самому уладить это дело. Куда положили больного?

– В Клинтон—Дженерэл. Он под опекой, шеф.

Нортроп вскинул густые брови и впился взглядом в экран.

– Под опекой?! – зарычал он. – И ты не сумел заставить их согласиться?

Маурильо вмиг осунулся.

– Его опекают родственники, шеф. Они уперлись. Старик вроде не возникал, но родственники…

– Хорошо. Оставайся на месте. Я приеду сам, – раздраженно бросил Нортроп.

Он выключил видеофон, достал два чистых бланка на случай, если родственники откажутся от его предложений. Гангрена гангреной, а десять кусков – это все—таки десять кусков. Бизнес есть бизнес. Телесеть назойливо напоминала о себе. Он должен был либо поставлять продукцию, либо убираться вон.

Нортроп нажал большим пальцем на кнопку робота—секретаря.

– Подайте мою машину через тридцать секунд. К выходу на Саут—стрит.

– Слушаюсь, мистер Нортроп.

– Если кто—нибудь зайдет ко мне в эти полчаса, записывайте. Я отправляюсь в больницу Клинтон—Дженерэл, но не хочу, чтобы меня там беспокоили.

– Слушаюсь, мистер Нортроп.

– Если позвонит Рэйфилд из управления телесети, передайте, что я достаю для него «красавчика». Скажите ему… да, скажите ему, черт побери, что я позвоню через час. Все.

– Слушаюсь, мистер Нортроп.

Нортроп кинул сердитый взгляд на робота и вышел из кабинета. Гравитационный лифт почти мгновенно опустил его с сорокового этажа вниз. У выхода, как было приказано, ждала машина – длинный лакированный «фронтенак—08» с пузырчатым верхом. Разумеется, пуленепробиваемый. На режиссеров—постановщиков телесети нередко совершали покушения всякие сумасшедшие.

Нортроп удобно устроился, откинувшись на спинку плюшевого сиденья. Машина спросила, куда ехать, и он назвал адрес.

– А не принять ли мне стимулирующую таблетку? – сказал Нортроп.

Из автомата в передней панели выкатилась таблетка. Нортроп тут же ее проглотил. «Ну и надоел же ты мне, Маурильо, – подумал он. – Неужели ты не можешь обработать их без меня? Ну хотя бы разок?» Он уже решил про себя: Маурильо должен уйти. Сеть не терпит слабонервных.

Это была старая больница. Она помещалась в одном из допотопных архитектурных чудищ, которые строили из зеленого стекла шесть–десять лет назад, – плоское безликое сооружение, безвкусное и некрасивое.

Парадная дверь засветилась радугой, и Нортроп вошел в здание. В нос ударил знакомый больничный запах. Большинству людей он не нравился, но только не Нортропу. Для него это был запах долларов.

Больница была настолько старой, что ее еще обслуживали медицинские сестры и санитары. Конечно, по коридорам сновало множество роботов, тем не менее режиссеру попадались то чопорные медицинские сестры средних лет, которые толкали перед собой передвижные столики с маисовой кашей, то дряхлые старики, методично двигавшие половой щеткой. В начале своей карьеры на телевидении Нортроп сделал документальный фильм об этих живых ископаемых больничных коридоров. Он получил за него премию. В памяти режиссера всплывали кадры, запечатлевшие и медицинских сестер с дряблыми лицами, и сверкающих роботов; фильм был ярким свидетельством бесчеловечности новых больниц. С тех пор много воды утекло. Теперь от режиссеров требовали иного, особенно после того, как были изобретены интенсификаторы восприятия и телемедицина превратилась в подлинное искусство.

Робот проводил Нортропа до палаты номер семь. Там его поджидал Маурильо, маленький, самоуверенный человечек, которому сейчас явно недоставало спокойствия. Он понимал, что допустил промах. Маурильо просиял заученной улыбкой и сказал Нортропу:

– Вы очень быстро добрались, шеф.

– А сколько, по—вашему, нужно времени, чтобы я успел спасти дело?—парировал Нортроп. – Где больной?

– Здесь, почти в самом конце палаты. Видите занавеску? Я ее приподнял, чтобы мы могли уместиться вместе с наследниками, то есть родственниками больного.

– Проводите меня, – попросил Нортроп. – Кто из них опекун?

– Старший сын, Гарри. С ним надо поосторожней. Очень уж жадный.

– А кто из нас щедрый? – вздохнул Нортроп.

Они стояли у занавески. Маурильо раздвинул ее. В длинной палате волновались больные. «Доходяги, мои потенциальные клиенты, – подумал Нортроп. – В мире полным—полно разных болезней, одни порождают другие». Он прошел за занавеску. На постели лежал обессилевший – кожа да кости мужчина с изможденным землистым лицом, обросшим щетиной. Возле кровати стоял робот, от которого под одеяло тянулась трубка для внутривенного вливания.

Пациенту на вид было не менее девяноста. «Даже если сбросить десяток лет на болезнь, все равно очень старый», – подумал Нортроп.

Режиссер оказался среди родственников.

Их было восемь: пятеро женщин – и уже немолодые, и девочки—подростки; трое мужчин – старший лет пятидесяти и двое сорокалетних. Сыновья, племянницы, внучки, решил Нортроп.

– Я понимаю, какая вас постигла трагедия, – печально проговорил он. – Мужчина в расцвете лет, глава счастливого семейства… – Нортроп пристально посмотрел на больного. – Но я уверен, что он поднимется. В нем столько нерастраченных сил.

– Гарри Гарднер, – представился старший из родственников. – Вы из телесети?

– Режиссер—постановщик, – ответил Нортроп. – Обычно я не приезжаю в больницы сам, но мой помощник сообщил, что здесь возникла особо тонкая ситуация. Ах, каким героем был ваш отец…

Больной так и не очнулся от сна. Выглядел он плохо.

– Мы уже договорились, – предупредил Гарри Гарднер. – Пять тыщ и баста. Мы бы никогда не пошли на это, если б не больничные счета. Они запросто пустят по миру любого.

– Прекрасно вас понимаю, – продолжал Нортроп самым елейным голосом. – Поэтому мы готовы на встречное предложение. Мы достаточно осведомлены о губительном воздействии больничных счетов на бюджет небогатых семей, даже сегодня, когда социальное обеспечение получило такое развитие. Вот почему мы можем вам предложить…

– Нет! Без анестезии мы не согласны! – В разговор вступила одна из дочерей, полная скучная особа с бесцветными тонкими губами. – Мы не позволим обречь отца на страдания.

Нортроп снисходительно улыбнулся.

– Он лишь на мгновение почувствует боль. Поверьте мне. Мы применим анестезию сразу же после ампутации. Просто нам нельзя упустить эту исключительную секунду…

– Вы не правы. Он очень стар и нуждается в самом лучшем лечении! Боль может убить его.

– Наоборот, – вкрадчиво возразил Нортроп. – Научные исследования показали, что при ампутации боль зачастую благотворно влияет на состояние оперируемых. Понимаете, она создает нервный шок, который воздействует подобно анестезирующим средствам без всяких вредных побочных явлений, какие возникают при химиотерапии. А раз уж векторы опасности находятся под контролем врачей, они в силах применить обычные обезболивающие препараты и… – он глубоко вздохнул и обрушил на собеседников поток слов, стремясь нанести неотразимый удар, – при дополнительной оплате, которую мы гарантируем, вы сможете обеспечить вашему дорогому родственнику наилучшее медицинское обслуживание. Вам не придется ни в чем ему отказывать.

Родственники обменялись недоверчивыми взглядами.

– Сколько вы предлагаете за это наилучшее медицинское обслуживание? поинтересовался Гарри Гарднер.

– Разрешите мне осмотреть его ногу? – ответил Нортроп вопросом на вопрос.

Простыню тут же подняли. Нортроп бросил пристальный взгляд на ногу.

Скверный случай. Нортроп не был врачом, но он соприкасался с медициной целых пять лет и за это время успел на непрофессиональном уровне изучить ряд болезней. Режиссер понимал, что старик – в плохой форме. Нога вдоль икры, казалось, была обожжена, и рану лечили лишь наипримитивнейшими средствами. Затем, пребывая в счастливом невежестве, семейка оставила старика гнить, пока не началась гангрена. Нога почернела, лоснилась и раздулась от середины икры до кончиков пальцев. Пораженная плоть казалась дряблой и разложившейся. У Нортропа возникло ощущение, будто он, протянув руку, может запросто отломить опухшие пальцы.

Больной был обречен.

Закончится операция удачно или нет, в любом случае старик уже прогнил до кишок. Если его не прикончит боль при ампутации, он все равно умрет от истощения. Великолепная модель для яркого шоу. Такое тошнотворное страдание во имя искупления собственных грехов жадно проглатывали миллионы зрителей.

– Предлагаю пятнадцать тысяч, – начал Нортроп, оторвав взгляд от ноги, – если вы позволите назначенным телесетью хирургам ампутировать на наших условиях. Кроме того, мы заплатим за операцию.

– Но…

– Мы также принимаем на себя издержки, связанные с послеоперационным уходом за вашим отцом, – мягко добавил Нортроп. – И пусть он проведет в больнице полгода, мы оплатим все до последнего цента, не пожалеем доходов от телепередачи и даже дополнительных затрат.

Режиссер надежно подцепил их на крючок. Они были у него в кармане. Нортроп заметил, каким жадным блеском засветились глаза родственников. Они стояли на пороге разорения, а он спас всех, да и зачем анестезия, когда ногу отпилят. И сейчас—то старик дышит на ладан. Несомненно, он ничего не почувствует. Наверняка не почувствует.

Нортроп достал бумаги: бланки отказов, контракты на повторную демонстрацию ленты в Латинской Америке, чеки на оплату расходов и прочее. Он приказал Маурильо быстро сбегать за секретарем, и через несколько мгновений сияющий никелем робот заполнил необходимые документы.

– Будьте любезны, поставьте здесь свою подпись, мистер Гарднер…

Нортроп протянул ручку старшему сыну больного. Подписано, скреплено печатью, отправлено по назначению.

– Операцию назначим на сегодняшний вечер, – заключил Нортроп. – Я тотчас вызову сюда нашего хирурга. Одного из лучших специалистов в телесети. Мы обеспечим вашему отцу прекрасное лечение.

Он положил документы в карман.

Дело было улажено. Может, операция без анестезии и сущее варварство, думал Нортроп. Но в конце концов он тут ни при чем. Просто поставляет зрителям то, что они желают. А они желают купаться в потоках льющейся крови, пощекотать себе нервишки.

Да и какое значение вся эта возня имеет для больного? Любой опытный врач скажет, что дни его сочтены. Старика не спасет операция. И анестезия не спасет. Если он не умрет от гангрены, то его наверняка прикончит послеоперационный шок. В худшем случае… несколько минут страданий под скальпелем… но по крайней мере родных старика не будет преследовать мысль о разорении.

– Не думаете ли вы, шеф, что мы кое—чем рискуем? – обратился Маурильо к режиссеру при выходе из больницы. – Я имею в виду расходы на послеоперационное лечение.

– Чтобы заполучить нужный товар, приходится порой рисковать, – ответил Нортроп.

– Но счет может превысить пятьдесят–шестьдесят тысяч долларов. Разве это выгодно для телесети?

Нортроп усмехнулся.

– Мы с тобой поживем, и неплохо. Гораздо дольше старика. А ему и до утра не дотянуть. Мы не рискуем ни единым центом, Маурильо, ни одним паршивым центом.

Вернувшись к себе, Нортроп передал документы своим помощникам, запустил маховик предстоящей съемки и подготовил рекламу на целый день.

Осталась грязная работа. Ему предстояло избавиться от Маурильо.

Разумеется, об увольнении не могло быть и речи. У Маурильо был надежный контракт, как и у санитаров в больнице, как и, у всех тех, кто не занимал руководящих постов. Вероятно, следует перебросить его на верхний этаж.

В последнее время режиссера все чаще и чаще не удовлетворяла работа маленького человечка. А сегодняшний день окончательно показал – у Маурильо отсутствовала настоящая хватка. Он не знал, как довести до конца выгодное дело. Почему Маурильо не решился гарантировать послеоперационный уход за стариком? «Раз на него нельзя положиться, – сказал себе Нортроп, – то зачем он мне нужен?» В телесети полным—полно ассистентов, которые с радостью займут его место.

С двумя Нортроп уже переговорил. И сделал выбор: он возьмет Бартона, молодого сотрудника, который уже год занимается у него оформлением деловых бумаг. Нынешней весной в Лондоне Бартон прекрасно справился с заданием по авиакатастрофе. У него было утонченное чувство ужасного. Нортроп поработал с ним в прошлом году во время пожара на всемирной ярмарке в Джуно. Да, Бартон подходил во всех отношениях.

Сейчас остается самое неприятное. К тому же затея может и провалиться.

Нортроп вызвал Маурильо по видеофону, хотя помощник находился рядом, через две комнаты; такие беседы никогда не велись с глазу на глаз.

– У меня хорошие новости, Тед. Мы перебрасываем тебя на новую программу.

– Перебрасываете…

– Да—да. Мы тут говорили сегодня утром и решили, что просто—напросто губим твой талант на всех этих кроваво—кишечных шоу. Для твоих способностей нужно более широкое поле деятельности. Потому и переводим тебя в «Мир детей». Думаем, ты там раскроешься полностью. Ты, Сэм Клайн и Эл Брэген – чем не потрясная команда!

Нортроп заметил, как расплылось пухлое лицо Маурильо. Помощник режиссера все вычислил моментально: в их программе он был вторым после Нортропа, а в новой, значительно менее важной, становился третьестепенным. Зарплата не имела значения, все равно большую ее часть высасывали налоги и поборы. Маурильо получил пинок и прекрасно это понимал.

Согласно правилам грязной игры, Маурильо должен был сделать вид, что ему выпала великая честь. Но он не собирался их соблюдать.

– Вы поступили так, потому что я промахнулся со стариком? – прищурился Маурильо.

– Почему ты думаешь…

– Я проработал с вами три года! Целых три года, а вы меня вышвырнули на помойку!

– Тебе же сказали, Тед, мы решили предоставить тебе больше возможностей для самовыражения. Это для тебя шаг вверх по ступенькам служебной лестницы. Это…

Полное лицо Маурильо набухло от гнева.

– Это значит, что вы списываете меня в утиль, – с горечью подхватил он. – Конечно, все хорошо, не так ли, Нортроп? Судьбе угодно, чтобы я потрудился на другом поприще. Я уйду вовремя, ведь неудобно заставлять вас выживать своего помощника. Можете делать все что угодно с моим должностным контрактом и…

Нортроп поспешно отключил видеофон.

«Идиот! – проклинал он в душе Маурильо. – Толстый коротышка—идиот! Пусть катится к черту!»

Он сбросил со стола канцелярский мусор, выкинул из головы Теда Маурильо с его проблемами. Такова была жизнь, жизнь без прикрас. Маурильо просто не в силах идти в ногу ее временем, вот и все.

Нортроп собрался ехать домой. Закончился трудный день.

Вечером в восемь часов Нортропу сообщили, что старого Гарднера подготовили к операции. В десять позвонил главный хирург телесети доктор Стил и доложил, что она оказалась неудачной.

– Он скончался, – проговорил Стил ровным, бесстрастным голосом. – Мы сделали все, что могли, но больной находился в скверном состоянии. Образовались тромбы, сердце просто—напросто разорвалось. Ни черта у нас не вышло.

– А ногу отрезали?

– Да, конечно. Уже после того, как он умер.

– Все записали на видеоленту?

– Сейчас обрабатываем.

– Хорошо, – бросил Нортроп. – Спасибо за звонок.

– Сожалею о неудаче.

– Не волнуйтесь, – успокоил Нортроп. – С кем не случается.

Утром Нортроп ознакомился с отснятым материалом. Просмотр проходил в зале на двадцать третьем этаже, все заинтересованные лица сидели рядом: его новый помощник Бартон, несколько заведующих отделами, два монтажера. Холеные девицы с соблазнительными грудями раздавали наушники—усилители. Роботов сюда не пускали.

Нортроп надел наушники. Сработал контакт, и он почувствовал знакомый импульс волнения. Когда включился усилитель восприятия, излучение на миг рассеялось по залу. Экран прояснился.

На нем возник старик. И гангренозная нога. И доктор Стил, полный сил и энергии, с ямочкой на подбородке, лучший хирург сети; его талантливая голова стоила двести пятьдесят тысяч долларов в год. В руке Стила сверкал скальпель.

Нортроп начал потеть. Биотоки чужого возбужденного мозга передавались через усилитель, и режиссер ощутил, как вздрогнула гангренозная нога, как по лбу старика разлилось слабое облако боли, ощутил упадок сил и предсмертное состояние восьмидесятилетнего человека.

Пока суетились сестры, готовя Гарднера к ампутации, доктор Стил проверял электронный скальпель. На готовую для демонстрации ленту наложится музыка и дикторский текст – сладкое к горькой пилюле, а сейчас Нортроп видел перед собой лишь немые кадры и чувствовал биотоки мозга больного.

Голая нога заняла пол—экрана.

В тело вонзился скальпель.

Нортроп содрогнулся, ему передалась чужая боль. Он ощутил ее, неистовую, жгучую, адскую, пронизавшую все его существо, когда скальпель рассек воспаленную плоть и гниющую кость. Нортропа била дрожь, он закусил нижнюю губу и сжал кулаки. Но вот мучения кончились.

Боль ушла. Сменилась катарсисом. Нога больше не посылала импульсы усталому мозгу. Наступил шок, убивший боль, и с ним пришло успокоение.

Стил продолжал операцию, принесшую смерть старику. Он снова пришивал ампутированную ногу к навсегда уснувшему телу.

Замелькали темные кадры, и экран погас. Позднее съемочная группа увяжет отснятый материал с интервью, которые дадут родственники старика Гарднера, может быть, добавит кадры похорон, высказывания ученых по проблемам гангрены у людей пожилого возраста. Но это уже незначительные детали.

Главное – запись передала то, чего требовали зрители: подлинное, тошнотворное ощущение чужой боли, они его получили в полной мере. Это был бой гладиаторов без гладиаторов, мазохизм под личиной борьбы за здоровье человека. Запись получилась. Лента завладеет миллионами зрителей.

Нортроп смахнул пот со лба.

– Похоже, мы устроили для себя неплохое представление, ребята, – с удовлетворением заключил он.

Это чувство удовлетворения не покидало его, когда он возвращался домой. Весь день прошел в напряженных трудах: Нортроп вместе с помощниками доводил запись до полной кондиции, монтировал кадры, отшлифовывал детали. Он наслаждался искусной работой. Она помогала забыть омерзение, вызванное кое—какими картинами.

Когда Нортроп покидал здание, уже опустилась ночь. Он миновал главный выход; навстречу ему из темноты шагнул нескладный человек невысокого роста с усталым лицом. Он сильной рукой схватил Нортропа и грубо втолкнул назад в вестибюль.

Сначала Нортроп его не узнал. Перед ним было пустое, невыразительное лицо, стертое лицо мужчины средних лет. Потом он догадался.

Гарри Гарднер. Сын умершего старика.

– Убийца! – пронзительно закричал Гарднер. – Ты убил его! Он бы жил сейчас, если б применили анестезию! Подонок, ты убил его, чтобы телезрители пощекотали свои нервишки!

Нортроп окинул взглядом вестибюль. К выходу кто—то приближался. Режиссер облегченно вздохнул. Надо ошеломить это ничтожество, чтобы он в страхе кинулся прочь.

– Послушайте, – начал Нортроп, – мы применили все самые последние достижения медицины, все, что она могла дать для здоровья вашего отца. Мы обеспечили ему самое лучшее обслуживание. Мы…

– Вы убили его!

– Нет, – возразил Нортроп, но больше ничего не успел сказать, ибо увидел стальной блеск бластера в тяжелой руке человека с невыразительным лицом.

Нортроп отпрянул назад. Поздно. Гарднер нажал на спуск, затвор ослепительно засиял, и огненный луч вонзился в живот режиссера с такой же силой, с какой скальпель хирурга рассек больную гангренозную ногу старика.

Гарднер стремительно бросился прочь. Его ботинки загромыхали по мраморному полу. Нортроп упал, прижав руки к животу.

Луч прожег костюм режиссера. В его животе зияла рана, огонь пронзил тело, внутренности на ширину восемь дюймов и дюйма четыре в глубину. Боль еще не пришла. Нервы Нортропа пока не получили послания от оглушенного мозга.

Но вот они получили его; Нортроп извивался, бился в предсмертных муках, на этот раз собственных.

Он услышал шаги.

– Боже! – воскликнул чей—то голос.

Нортроп, превозмогая боль, открыл глаза: Маурильо. Но почему именно Маурильо?

– Доктора, – прохрипел режиссер. – Скорее! Господи, какая мука! Помоги мне, Тед!

Маурильо посмотрел на Нортропа и улыбнулся. Он молча сделал несколько шагов к таксофону, опустил жетон и, ударив кулаком по аппарату, заставил его сработать.

– Пришлите фургон, срочно. У меня есть товар, шеф.

Нортроп корчился в нестерпимых страданиях. Маурильо присел рядом с ним.

– Доктора, – умолял Нортроп. – Хотя бы укол… Сделай укол. Боль…

– Вы желаете, чтобы я убил боль? – засмеялся Маурильо. – Нет уж, дудки! Держитесь, пока есть силы. Надо протянуть до тех пор, пока мы не наденем на вашу голову шляпу с проводами и не отснимем картинки.

– Но вы уже не работаете на меня, вас перевели…

– Конечно, – ответил Маурильо. – Я перешел в «Трансконтиненталь». Они тоже начинают лепить кроваво—кишечные шоу.

Нортроп изумленно раскрыл рот. «Трансконтиненталь» – это же мелкая пиратская компания, которая сбывает ленты в страны третьего мира, бог знает куда! «У них даже нет собственной сети, – подумал Нортроп. – Они никому не платят. Какая жалкая участь – умереть в адских муках ради выгоды подлых торговцев видеозаписями. В такое мог вляпаться только Маурильо».

– Укол! Ради бога, Маурильо, укол!

– Ничего не могу поделать. Фургон вот—вот будет здесь. Они вас заштопают, и мы все чудненько отснимем.

Нортроп закрыл глаза. Он чувствовал, как расползаются внутренности, как их пожирает пламя. Он страстно хотел умереть, обмануть Маурильо.

Напрасно. Нортроп продолжал жить и страдать.

Он протянул еще час. Достаточно для того, чтобы отсняли агонию. Перед самым концом его охватила злая обида – он стал героем чужой программы.

Notes

[

←1

]

Граничных условий (лат.)

[

←2

]

До бесконечности (лат.)