Часть 1

Весна 1591 года.

И надо же было такому случиться. Всю Сибирь отмахали. Через Урал Камень перевалили, на дворе казанского воеводы сдюжили. Только 5 шкурок собольих выжали из Федора Каракута тощие с гнилыми зубами казанские дьяки. Болтались вокруг Федора как черные монашеские платья на веревке в ветренный день. Льстили, грозили, выли, глядя на проезжающие мимо богатства сибирские. Да не таков Каракут чтобы перед племенем этим сгибаться. Соболей отдал, конечно, но самых простецких. Тех из которых татары сибирские сита себе делают. И не просто так отдал. За вагенбурги литовские. Две боевые телеги железом обитые с крохотными картечными пушками. Их при псковской осаде у ляхов отбили. Самое то для охраны казны. Каракут не думал что по-настоящему пригодятся. Ведь после Казани своя земля сто лет как русская пошла. И надо же было так… У волжской переправы, где стояли царские стрельцы в клюквенных кафтанах, нарвались на голодную бродяжью ногайскую толпу. Семеро их было казаков которых воевода Трубецкой с казной в Москву отрядил, а остались только он Федор да Рыбка запорожский полоненный у того же Пскова казачина. А было так. Переправу увидели. Пошли быстрей и расслабились. Животы обмякли, глаза повеселели. Рыбка дремотно мотался между сдувшимися горбами верблюдицы Васьки. И тут Каракут увидал, как один из казаков в конце обоза Нелюб Овцын начал немо валиться с коня. В его спине торчала татарская стрела. Пока Федор спрыгивал с коня, успел коротко оглядеться. На них заходило около двух десятков всадников. От орды отбились или головной отряд. В любом случае сильно оголодали за зиму или со стрельцами сговорились. И такая симфония возможна. Каракут спрыгнул на землю, намотал поводья на руку. Хлопнул со всей силы по лошадиному боку. С трудом удерживая поводья, Каракут бежал, прячась за лошадиным крупом к телегам обоза. Ногайцы приближались медленно, обстреливали густо, туго затягивая петлю вокруг обоза. Каракут сбросил с руки поводья и взобрался на телегу. Из сена на дне телеги Рыбка доставал короткие ушастые пушки. Ставил на край, в сторону приближающихся всадников. Каракут вытащил из сена железный ящик. Растегнул кафтан. На шее у него висел трехгранный крест с бороздкой ключа на конце. Зажал крест между пальцами и открыл миниатюрный изящно выделанный замок. В сундуке были плотно сложены пороховые мешочки. Каракут бросал их Рыбке, а тот скоро забивал порохом пушечные дула. Последний мешочек Рыбка разорвал руками и всыпал понемножку в запальные отверстия. Каракут бросил Рыбке мешочки с чугунной хрупкой картечью.

— Фитили! — крикнул Рыбка. Каракут скатился с телеги вниз. Пока они готовили пушки, казаки поставили телеги кругом. Выставили вперед пищали. Работали слаженно и споро. Все шло в дело. Каждый знал свое место. Живой. Мертвый. Нелюба Овцына бросили на телегу. Рядом положили еще двух. Сидора Клейменного и Трофима Ряшку. Не убереглись казаки, но службу и дальше несли. Защищали других от стрел татарских. Теперь их осталось четверо. Это вместе с Каракутом и Рыбкой. В центре укрепленного вагенбургами обоза Грачик худой длинный литвин палил фитили. Он держал взлохмаченные концы веревок, почти по запястье опустив руку в тающие угли.

— Давай. — крикнул Каракут.

— Погодь. Погодь.

— Руку сожжешь, Грачик.

Грачик бормотал свое.

— Говорил фитили сушить. А Рыбка…

Каракут не стал слушать. Вырвал руку Грачика из углей, отобрал тлеющие фитили.

— Слышь, Грачик. Казна на тебе. Казну держи.

Каракут показал глазами на сундуки, окованные железом. Их стащили с повозок и поставили рядом. Каракут пробежал мимо сундуков. Хотел остановиться, но лишь крикнул на бегу Грачику.

— Кречета схорони.

— Себя бы схоронить. — бросил в ответ Грачик. Пригнувшись, он побежал к казне. Возле сундуков хрипел, загребал руками уже точно родную, но все еще не ласковую землю Авдейка Петров. Казак ермаковский. Грачик склонился над ним на мгновенье и побежал дальше. Возле сундуков подхватил деревянную клетку, накрытую темной тканью. Поставил в центр, чтобы со всех сторон было прикрыта казенными сундуками. В ткань клетки вонзилась стрела. Грачик выругался и сорвал ткань.

— Ну чего? Как ты, небарака?

Белый кречет красивая полунощная птица сидел неподвижно и был жив. Раздумывать Грачик не стал. Забрался на сундуки и закрыл клетку своим худым мосластым задом. На согнутый локоть он положил пищаль и держал наготове тлеющий фитиль в сожженном кулаке. Когда рядом пролетали стрелы, Грачик закрывал глаза и морщился. Когда Каракут вернулся, Рыбка натягивал на свою голую круглую голову бухарский круглый шлем с затыльником и тонким острым наносником.

— Что тут? — спросил Каракут, устраиваясь рядом с запорожцем.

— Упор. — бросил Рыбка.

Каракут нашарил в сене железную пластину. Подпер ее пушки, чтобы не разбросало после выстрела. До ногайцев оставалась шагов сто, когда Рыбка, наконец, протянул раскрытую ладонь.

— Фитили.

Рыбка воткнул фитили и вслед за Каракутом слетел вниз под телегу. Пушки ударили жирно с глухим оттягом. Вагенбург вздрогнул, одна из пушек упала на землю.

— Упор менять надо. — проворчал Рыбка. — А Грачик…

— Потом, потом…

Каракут выбрался из-под телеги. Огнем хорошо сработали. В половину никак не меньше ногайцев уменьшили. Зато остальные пять-семь продолжали переть вперед.

— Ты гляди-ка. Сабельки повытаскивали. — проговорил Рыбка. — Это… Не знаю. Это борзо, Каракут.

— Оголодали за зиму. Что?. Давай что ли? — Каракут потащил вверх из ножен свою черкесскую шашку. Рыбка немного замешкался. Он отгибал вверх острый наносник. Он мешал ему дышать.

— Рыбка!

Каракут отбивался на повозке сразу от двух всадников в нагольных тулупах. Сабли у них были плохие из болотной нечистой руды. Каракут отбил пару тяжелых ударов и нанес косой сверху. Один из ногайцев маленький, юркий успел выставить свою саблю, и шашка Каракута рассекла ее без сопротивления. Полоснула по кирпичного цвета щеке. Ногаец повалился вниз и вслед за ним качнулся Каракут. Если бы не Рыбка второй ногаец определенно достал бы его по спине своей геройской трухлятиной по беззащитной спине. Рыбка успел. Встал на Каракутом, выставил вперед рогатку. Казацкая смекалка превратила детскую игрушку в хитрое потайное оружие: с острыми концами обитыми железом, наборной ручкой и шнурком вокруг запястья. Отбросив вверх саблю, Рыбка воткнул рогатку в полоску темной кожи на шее. Ногаец продолжал сидеть на лошади, а из его шеи текли две кровавые струйки. Ногой Рыбка сбросил ногайца с лошади. Каракут тяжело дышал и оглядывался по сторонам. Ногайцев осталось пятеро и казаков всего троею. Грачик кружил вокруг себя длинным бердышом, отгонял двух всадников, сумевших перескочить через телеги. Против Каракута и Рыбки трое… Выбросили арканы и один поймал Рыбку. Каракут колебался мгновение.

— Я к Грачику. — крикнул он.

Грачик выдохся. Еле ворочал бердышом. Он рычал по-звериному. Правая нога кровоточила и сгибалась. Каракут, что есть силы, рубанул шашкой по сухожилиям. Ногайская мохноногая лошадка с жалобным криком завалилась набок. Каракут наступил на голову всадника, приваленного бьющейся от боли лошадью. Оттолкнулся от мягкого уже мертвого еще теплого лошадиного бока и оказался на сундуках рядом с Грачиком. Вовремя чтобы парировать удар сверху и пронзить врага насквозь. Второй ногаец растекся в седле. Вместе с воздухом из наколотой груди толчками бежала кровь. Грачик обхватил руками короткое копье. Им лучше всего орудовать в степи в быстрых трусливых набегах. Грачик опустился на сундуки. Свернулся калачиком вокруг копья.

— Все? — обмелевшее лицо Грачика было тихим. Каракут склонился над ним. Копье воткнули в живот глубоко, безнадежно.

Каракут сказал.

— Все, братка. Все.

Грачик вздохнул с болью.

— Только это… Не зарывайте. Здесь бросьте. Чтоб солнышко видеть.

— Каракут! Каракут!

Рыбка звал на помощь. Каракут подхватил Грачика под колени и плечи. Он положил его рядом с железными коваными сундуками. На мягкую новорожденную степную траву. Прямо под наливающиеся силой округлые утренние лучи. Но последнее что увидели стекленеющие глаза Грачика, было разорванное в немом крике лицо убитого им человека…

— Как клещ, малахайка. — Рыбка пробил лоб ногайца острым наносником и теперь никак не мог отцепиться.

— Шлем сними. — посоветовал Каракут.

— Без дурных дорога слизка. — ворчал Рыбка. Он ворочался на убитом ногайце. Пытался одновременно снять шлем и вырвать наносник из черепа ногайца. Каракут обхватил Рыбку за шею, потащил назад. Рыбка ударил несколько раз Каракута по ноге.

— Придушишь. — сипел казак. Тогда Каракут уселся на землю и взялся за сияющий металлический шишак.

— Голову не оторви. — предупредил Рыбка.

— Ему то теперь чего?

— Да мою.

Когда через некоторое время со стороны переправы неспешно подъехал пожилой сотник со стрельцами., Каракут и Рыбка сидели рядом под телегой. Рыбка набивал табаком длинные пеньковые трубки, а Каракут осматривал кречета.

— Табачок? — пожилой сотник наклонился в седле.

— Долго ехали. — укорил стрельцов Рыбка.

— Зато вовремя. — усмехнулся сотник выжига.

Стрельцы рассыпались по степи. Обдирали мертвых ногайцев. Вели лошадей.

— Наших не трогайте. — Рыбка раскурил трубку и передал ее Каракуту.

— Наших не тронем. — ответил сотник. Стрельцы снимали сапоги и сабли с убитых казаков.

— В сундуках что? — спросил сотник.

— А ты глянь. — Каракут внимательно посмотрел на сотника.

— Лубянник! Глянь что у них там. — приказал сотник.

Здоровый стрелец, в два раза больше Рыбки, озаботился шлемом запорожца. Пыхтя пытался снять с наносника окровавленный кусок черепа.

— Оставь, говорю, Лубянник. — крикнул сотник. — Ты его разве что на хер оденешь. Лубянник бросил шлем.

— Дай место. — потребовал он у Каракута.

— Дорого встанет, стрелец.

— Чего с ним? Приколоть? — спросил Лубянник у сотника.

— Приколоть? Утро ведь… Чего уж… А приколи за Ради Христа.. — размыслил сотник.

Рыбка вынул изо рта трубку. Улыбнулся сотнику.

— Ты как дожил до таких лет, а? Совсем государство людьми оскудело… Всякого жопохлопа в сотники ставят.

Сотник подбоченился в седле, но не разгневался. Сказал буднично, словно квасу попросил.

— Коли их, ребята.

— Стой! — Лубянник рассматривал печать, покрывающую замок казенного сундука. — Тут ездец, Степан Тимофеев.

Сотник слез с коня и долго внимательно рассматривал печати на сундуках и клетке с кречетом. Вздыхал, глядел, пробовал на вкус восковых всадников пронзающих копьями змеев. Их налепили в Казани на воеводском дворе. Московская смиряющая лапа.

— А может… — в конце концов выдал сотник. — Они сами. Хитрованы набили.

— А ты попробуй. Сломай печать царскую.

Каракут достал из за пазухи свиток.

— Грамоту знаешь?

— Что я мотало какое. — оскорбился сотник.

— Тогда сюда гляди. — Каракут показал на печать в конце списка. — Казанского воеводы печать.

— Лубянник. Чти. — распорядился сотник.

Здоровый стрелец удивительно бойко зачитал.

— От воеводы Трубецкого. Казна Сибирская… Федор Каракут, Иван Рыбка, Грачик Федор… Через Казань, Жигули, Ярославль, Углич… Всем людям служилым царства Московского.

Лубянник свернул грамоту и отдал ее Каракуту. Сотник вздохнул.

— Это… Вы не серчайте. Мы ж не знали что вы государевы.

— А если бы не государевы были? — спросил Рыбка.

— А разве есть такие? — удивился деланно сотник. — Не знаю.

Всех казаков кроме Грачика похоронили. Себе оставили один вагенбург и телегу покрепче. Все остальное отдали стрельцам. Возниц решили взять в стрелецком городке. Сотник теперь старался изо всех своих сил.

— У меня тут от Жигулей до Царицына всего до сотни людей. А из приказов шлют и шлют коты баюны. Пчел разводи. Остроги строй. Щук считай. Корабельный лес готовь… Слыхал казак корабельный лес. — сотник предлагал Каракуту полюбоваться безлесым степным пространством. — В острог приедем я тебе хорошего коня дам. Персияне оставили. Такой конь. Для Бовы королевича конь… …

* * *

Ловили Андрюшку Молчанова Осип Волохов и Мишка Качалов. По среди ночи, по самой середке наисладчайших снов, сбежал поганый помяс. С тех пор и ловили. Если бы сразу нашли, забили бы кистенями. Не до смерти, конечно. Дьяк Битяговский он, если словом одним, змей змейский. Ослушаться нельзя. Чтобы было потом, чем слушать. Да и под утро с росой и рябиновым солнцем злость сама собой подостыла и теперь чего больше всего хотелось так это вернуться назад в теплую, как нахоженный чирик, Брусеную избу. Там парились в людской печи забеленные щи и фунтовые пироги из тяжелого теста с курятиной и желтой облитой яйцом коркой. Мишка Качалов как вспомнил, так ажник застонал от досады и бесповоротно решил, что эта его досада будет стоить помясу лишнюю дюжину затрещин. Собака подняла помяса на опушке Макаровского леса. Тот бежал через кусты в пропаленной ветхой шубе на голое тело. Он постоянно оглядывался. Тимоха собаку не спускал, держал у седла. Собака загрызет Молчанова. Битяговский загрызет Осипа. Не ласковый размен. Андрюха продрался сквозь кусты и тут же утонул в распаханом поле. Засосала его влажная глинистая почва. Молчанов попытался выдернуть ногу. Ему это удалось с превеликим трудом. Нога превратилась в огромный бесформенный кусок глины. Сил не было совсем, и Андрюха обреченно поставил ногу на место. Мишка и Тимоха за помясом не полезли. Сошли с коней. Орали с берега.

— Вылазь, Андрюх.

— Выходи, гузка немытая.

Помяс молчал. Щурил живые зеленые глазки и махал руками. Подгребал под себя томившееся на земле холодное солнце. Начали бросать аркан. Со злостью, а потом в перебивку с камнями. Пару раз попали. Не арканом. Андрюха в долгу не остался. Накрыл голову шубой, сел и превратился в огромный ком майской влажной юной земли.

— Еще и обтрюхался, гад. Что ты будешь делать! — зло сплюнул Осип Волохов. Посмотрел на Мишку.

— Лезть надо.

Мишка Качалов почесал бритый подъячий затылок.

— Надо.

— Так чего?

— Чего?

— Лезь.

— Сам лезь.

Осип тяжело вздохнул. Отыскал глазами камень почище да побольше. Сел на него. Ударил каблуком сафьянового сапожка.

— Значит, местничать желаешь?

— Желаю.

— Так давай.

— Давай да.

Мишка Качалов, курносый с оспяными круглыми щеками, стоймя стоял. Не сомневался. Но и Волохов не на полбе с забалтыком возрос.

— Только без деда Федора Акундинова сына Телепня. Он на свадьбе государя нашего Ивана Васильевича с Марией Темрюковной царской утиркой ведал. Это боярская справа, а мы не воеводства делим, а кто помяса полезет из грязищи доставать.

— Лады. — быстро согласился Мишка. — Без дедушки. Без Федора Акундинова сына.

Волохов замешкался. Что-то быстро Мишка согласился. Задумал чего?. Или как обычно? Думает, что думает. Волохов выбрал второе.

— Ты чего не знаешь, что богоспасаемая матерь моя, боярыня почтенная Волохова Василиса мамка царевича Дмитрия. Сама царица Ирина ее поставила. Куда уж больше чин. Наш чин ничем не перебьешь. Не было в вашем семействе такого чина окромя дедушки-неждана. Выше третьего дьяка в Разрядном приказе не прыгали.

Качалов молчал. Хитро посмеивался.

— И что? — спросил Волохов. — Чем перебивать будешь? Какой теткой? Каким дядькой?

— Мне и моего чина достанет.

— Как так?

— А вот как… Я подъячий. Человек государев. Ты на дворе Нагих обретаешься, как и матерь твоя достопочтенная. Хотя у нас кормишься.

— Углич — удел царевича Дмитрия и я в своей силе. — не сдавался Волохов.

Мишка ощерился. Показал зубной вдовий тын.

— Надо дьяку Михайле Битяговскому передать как ты. Вот прямо здесь на этом самом камне крамолу чинишь на государя.

— Это как это…

— А так это… Государя с Нагими равняешь.

— Чего ж с государем… С Битяговским.

— Ну — свистнул с удивлением Мишка. — Вот чумной. Пока батогами бит, а теперь и Лобного места добиваешься.

— Да чего ты городишь. Чего городишь то. — вскочил Волохов. Он испуганно оглядывался на многочисленных свидетелей его неосторожных речей. Все елки слышали. Все шишки запомнили. Колобов свое тарахтел.

— По твоему. Дьяк своевычно действует? Он слово и дело государево, а значит и я раз его подъячий. Так что же это выходит брат, Осипе? Ты своих князей через себя со мной, а значит, с государем московским и всея всеясности равняешь?

Волохов заморгал усиленно и неправдоподобно. Ему показалось, что вокруг пухлой мишкиной фигуры появилось чудесное свечение.

— Сымай сапоги, Осип. — посоветовал Мишка. — А лучше совсем голяком, как перед теткой Забелихой бегал.

— Я такой же подъячий как и ты. — огрызнулся, не сдаваясь Волохов. Но у Мишки сегодня все стыковалось.

— А Битяговскому кто по утрам чашу помойную от всего подъячества подносит?

Плевался Волохов, но сапоги начал снимать. Крикнул в последней надежде.

— Андрюх! Если не сдох. Пожрать хочешь? Баранья лопатка есть.

Земляной ком разрушился. Появилась кудлатая голова и тонко по-комариному пискнула.

— Покажь.

— Вот ты… Вылазь говорю.

Не было у них бараньей лопатки. Ничего у них не было. Кроме себя да сурового приказа. Мишка Качалов выручил. Подобрал с земли какую-то палку рогатую. Помахал ей перед своим носом и носом помяса. Пока отдаленным носом. Этого хватило. Полез Андрюха обратно. Чисто медведь из берлоги. Выбрался на берег, покрытый зеленой паутиной травы. Перемазанный. Страшный. Жалкий. Глаза безумные и обреченные.

— Давайте.

— Сади его. — сказал Мишка.

— Сам сади. У меня седло дареное.

— Так че? Пожрать не дадите? — влез в разговор помяс.

— Вот закавыка. — пожаловался Мишка — И не двинешь ему как следует. Измажешься.

Осип порыскал в седельных сумках и нашел у Мишки сухари и флягу. Бросил Андрюхе.

— Смотри флягу не сожри.

Помяс не ел и не пил. Сухари и кислое слабое разведенное винцо словно вдохнул в себя. Качалов и Волохов и глазом моргнуть не успели.

— И чего бегал? — спрашивал Осип. — Где ты еще винцом разживешься.

Помяс не ответил. Вытянулся на земле. Закрыл глаза. На лице его худом и плоском блестела безмятежная улыбка. Мишка и Осип соорудили люльку из двух раззеленевшихся сосенок. Положили в нее сонного помяса и крепко привязали, чтобы не потерять по дороге. Снова поместничали лениво и отправились в путь. Впереди довольный Волохов, позади добрый Мишка Качалов. К его седлу была привязана самодельная люлька, а в ней помяс в запойном от голодухи сне. У Брусенной избы были после полудня. Въехали в низкие ворота и прочертили две глубокие полосы в речном слежавшемся песке двора. Остановились прямо возле широкого бревенчатого крыльца с резными потемневшими перилами. Битяговский сошел вниз. У него были квадратные плечи, округлый живот крепкий как грецкий орех и седая перченая борода такая плотная, что напоминала шкуру старого волка.

— Кажись, сдох? — сказал Битяговский, оглядывая люльку.

— Не… Это не… — ответил Волохов. — Мишка придушил немного.

— Когда это? — удивился от неоправданной лжи Качалов. Дьяк не услышал. Он скомкал маленькое лицо Молчанова широкой ладонью.

— Ты чего это, Андрюх? А? Куда бежать собрался?

Еле ворочая сплющенными в трубочку губами, Молчанов промычал.

— В Москву.

— В Москву. — протянул Битяговский. — Так совсем не понимаю. Я ж тебя туда и сам направлю. Лошадка тебя повезет. Сначала телегу, а потом тебя на аркане. Не понимает народ своей благости.

Молчанов заверещал.

— В яму не сади боле… Не выдержу.

— А куда тебя определить. — задумался Битяговский.

— Куды хошь… И пожрать бы…

Битяговский повернулся к Качалову.

— В мыльню его.

— А потом?

— Что у нас в клетях нижних? — спросил дьяк.

Качалов отвечал бойко.

— Гостя Трюхана майно. Конопля неразобранная. Кадушка с квасом. Кабысдох дворовый к цепке чугунной прилагающийся.

— Злой?

— Тещей кличуть. Микитке Едокову надысь портки спустила.

— Да ты что же это, дьяк? — слабым голосом возмутился Молчанов.

— Попортим, господине. — заметил почтительно Волохов.

Дьяк подумал и решил споро, государственно.

— Тещу выселить, помяса в колодки. Всех кормить сообразно чину.

Мишка поволок люльку с Молчановым в сторону мыльни, а Битяговский прошелся по двору. Закрепить хозяйство верным глазом. День был на переломе. Углич город тихий, глубинный. После полудня и мухи не летали. Висели в воздухе недвижимо. А Битяговский работал. Таков был приказной московский порядок. На двор Брусеной избы свозили царев оброк с окрестных монастырей и сел. Здесь перебирали, раскладывали по особым клетям зерно, битую птицу, рыбу и полотно. Работала кузня. В углу обширного двора скучал в неровной шеренге отряд стрельцов. Перед строем стрелецкий голова Семенов отчитывал молодого высокого стрельца с малиновым смущенным лицом. Семенов тряс фитильной пищалью и шумел открытым черным ртом. Но так лениво и нехотя, что Битяговский поморшился. «Оттого и беды наши» — внезапно подумал дьяк. — «Что вроде бы по уму да без сердца. Но он то не таков. Нет не таков». — убедил сам себя дьяк и поднялся по ступенькам. Дело надо было дальше делать. Пробу сымать с монастырского меда в счет прошлогодних недоимок. Чарки две-три не более. Дьяк меры во всем держался.

* * *

Романовы пошли в рост из-за женщины. Московский боярский род средних дарований, но хитрый и терпеливый. Между ними и троном долгое время стояли семьи великие и знатные пусть не делом, но памятью далеких, а значит невероятно славных предков. Рюриковичи. Гедиминовичи. Прямиком от Иафета через Августа Цезаря и императрицу Феофано. На этом фоне Андрейка Кобыла — родоначальник Романовых гляделся неважнецки. Бояре московские какими бы богатыми не были перед спесивой золоченой пылью пасовали. Шуйские, Воротынские, Голицины. И несть им числа частоколом глухим встали перед троном. Одна надежда была на самоуправство государево. Священное прогрессивное начало, мастерок, которым царство каменный Кремль построило, а не кучу песочных удельных замков. Царь Василий 3 умер, когда его наследнику Ивану и трех лет не было. За государство, уже окрещенное старцем Филофеем третьим Римом, взялся хищный клубок из царицы матери Елены Глинской и ближней аристократии. И начала опять расползаться Русь по имениям да поместьишкам, полетели во все стороны кровавые брызги, когда власть сама себя грызть начала, сойдясь в междуусобной бойне. Мать царя отравили, дядю, вообще весь род Глинских почти вывели. Ребенком царем, как мячиком, играли. Перекидывали от одной партии к другой. На всю жизнь запомнил Иван, что это значит в Москве быть слабым государем. По возрасту или какой иной причине. Крепко запомнил, как бояре перед ним ребенком убивали друг друга, как один из Шуйских (всегда где измена они) на его кровать садился и речи непотребные вел. Как будто с ровней говорил, а не с повелителем. Едва лишь в возраст Иван вошел, он этого Шуйского псарям отдал без сожаления и те его прямо на дворе убили, чтобы все видели и знали. Кончилось головотрясение в стране, настал, наконец, крепкий царь после многолетней бескрайней вольницы. После потомки на дискутабельный фарш изойдут, доказывая превосходство поэтической, из дурной образованной головы выдуманной, Новгородской республики перед прозаической темной наглой зверской тоталитарной Московией с ее князьями жилами, пахнущей кровью, слезами великими и неизбежностью, всеподъедающим великим равнодушием перед временем. Да что оно время для тех, кто строит вечность? Новгород был богат, знаменит и сиял во все стороны света. Золотой пустой болван и самодовольное трепло. Была бы Москва, не было бы ее, он все равно не пережил бы 16 столетие. Его сожрали бы Литва или Ливонский орден или Польша или Швеция да кто угодно с крепкими яйцами и правдой в душе. Несколько столетий блестел Новгород, пока будущая столица русского мира путалась в своих финских дремучих лесах. Ни зряшного каменного собора, ни берестяных грамот (Акундин — Твердило Тердиловичу… а ногату я себе заимам..), деревянные стены, в которые каждый год стучат недобрые татары. Абсолютно отрицательная стартовая позиция, только и оставалось, что продолжать растворяться в гнилых болотах, пока и имя такое русские из свитков своих справедливых история не вычеркнет. Мимо византийской иконы к блюдцу с молочком для коровьего бога Велеса. Однако… И это хорошо… Новгород предложил быть рабом своих вольностей, Москва быть вольным в своем рабстве. Сотни законов и сотни плетей или всего один закон, но и плеть одна… Спра-вед-ливая! Московитяне в это верили, и перед этой верой сгибали шеи, но лишь перед ней. Тем и победили.

Первой женой Ивана Грозного стала Анастасия Романова, и это событие помимо всего прочего стало символом нового времени. Царь, уже самый настоящий венчанный царь, искал себе надежную опору внутри собственного государства. Ведь прямо в воздухе висела его с виду бесконтрольная власть. В разряженном воздухе аристократосферы. Он положился на вторых. Тех, что позднее назовут дворянством, и Романовы были лучшими из этого тогда молодого сильного энергичного племени. Это был правильный брак, и они любили друг друга. Анастасия до поры до времени смиряла те злые черные силы, какими была доверху заполнена его, с самого рождения, истерзанная хворая душа. Когда Анастасии не стало, некому было больше противиться, а сам царь не мог. Чумой стал на троне и заразил всю страну страхом и ужасом.

Романовы смогли удержаться в самое черное время. Они не высовывались. Были верными родственниками, а после смерти царя Ивана в 1584 году, Никита Романов стал одним из тех, кому было поручено опекать и наставлять царя Федора. В Регентском совете Никита Романов дядя царя и Борис Годунов шурин царя соединились против Мстиславских, Шуйских и Бельского. Через Романовых Годунову удалось укрепиться и стать, по сути, единоличным правителем. Бельский был сослан. Мстиславские и Шуйские разгромлены. После смерти Никиты Романова главой рода стал Федор Никитич. И тяжко ему бы пришлось обеспечить будущее фамилии и малолетних братьев. Если бы не было у него верного и мудрого человека полностью преданного клану. Такой человек у Федора Никитича был.

Суббота Зотов сильный и высокий мужчина с толстой, как слоновья нога, шеей и пепельным окрасом короткой бородки. Он тяжело топал по извилистым переходам романовского терема. Все благоразумно пряталось и затихало, услышав тяжелую поступь дядьки Федора Никитича. Вдруг на пути Субботы возникла съежившаяся фигура растерянного мальчугана. В трясущихся руках деревянный ковшик. Суббота навис над бедным романовским служкой. Мальчик немо хватал воздух ртом.

— Ты чего, малец?

— Воду несу… Воду просили. — бормотал мальчишка.

— Ну… Дай пройти.

Малец с трудом разбирал чего от него хотят, а Суббота улыбался.

— Пройти то дашь?

Малец резво отошел в сторону.

— Ну беги, беги.

Малец пошел по переходу, стирая со лба холодный пот. Вдруг он взлетел, получив мощный пинок, и ударился о стену. Заплакал немо, не дай бог услышит.

А Суббота и не думал. Сказал рассудительно.

— Не со зла, малец. Для порядку.

Суббота окинул грозным взором, запертые но всеслышащие двери. Ударил ногой в первую попавшуюся.

— Всех вас мышей. Всех насквозь.

Суббота двинулся дальше. Тяжелая низкая дверь. Перевел дух. Что-то изменилось в его лице. Теперь он пытался выглядеть слугой.

Суббота вошел в красиво разрисованную комнату с набранным полом. Он поклонился Федору Никитичу молодому гибкому широкоплечему красавцу.

— Что? — спросил встревоженно Федор Никитич.

Суббота остановился в углу перед иконами. Истово и жадно перекрестился. Потом повернулся.

— Гонец от правителя. К себе требует.

Федор раскинул руки крестом.

— Елданко. Тащи вериги.

Открылась маленькая дверь. В нее втиснулся заспанный толстый холоп. Чесал мягкое брюхо. Едва увидев Субботу мгновенно преобразился. Резвел и худел на глазах.

— По полному чину, княже?

— Все что в печи на стол мечи. В Кремль еду.

Елданко пропал за дверью.

— К обеду поспеешь. — сказал Суббота.

— Дело… У Бориса, Швырев Мишка сказывал, стерляди пуховые. И к девкам от него на Лубянку ближе.

— На Лубянке черти живут. В бабах срамных, как в избах. Кто зайдет того в пекло тащат.

Федор засмеялся.

— Не бойся, Суббота. Это если засиживаться долго.

В дверь протиснулся Елданко с кипой одежды на руках. С превеликим почтением стал наряжать Федора. Суббота любовался воспитанником, так что в глаз слеза полетела.

— Женить тебя пора. Обещал я твоему батюшке. Может, правитель затем и зовет. Ах, как было бы… У Стрешневых такая ягодка наливается… По Романовскому роду. Царица.

— Откуда знаешь? Видел?

— Кто боярскую девицу мне покажет. Да мне и видеть ее незачем. Все что надо я и так знаю. Батюшка ее окольничий. Под Быстрицей воеводой левой руки был. Сел у них и выпасов. Да соляных ям да казны денежной и рухляди полневой… Как при всем том красивой не быть?

— Соляные ямы… Тогда точно красавица писаная. Только не даст мне Борис дозволу. Я бы не дал. Князю Василию Шуйскому уже и сорок, а все холост.

— Шуйские проклятый, бунташный род. Поделом им. Ядовитое семя.

— Что до того Борису. Его другое гложет.

Елданко подал тяжелое верхнее платье. С трудом Федор натянул его на себя.

Суббота говорил.

— Пускай их… Годунов вперед глядит… Что после царя Федора будет. Шуйские Рюриковичи и они первые у трона. Пусть жрут друг друга.

— Ты про Дмитрия совсем забыл.

— Нет, княже, я все помню.

Елданко торжественно внес высокую горлатную шапку. Суббота отобрал ее и сам почтительно водрузил на голову Федора.

— Как? — спросил Федор.

— Грозен яко лев рычащий. Блистаешь яко солнце полуденное.

— Потею и пахну яко сто онуч мужицких. Хожу яко в уборную не поспел, да еще и печная труба на голове. Елданко, давай меняться жизнями.

— Терпи, княже.

— Терплю. Самый распоследний посадский вольнее меня. Жениться по собственной воле не могу. Хорошо ли это, Суббота?

— Не знаю. Я не ты.

— И я пока не я… — сменил вдруг свой задорный веселый тон Федор Никитич. И показалось вдруг Субботе, что не боярская шапка на воспитаннике его, а что-то более золотое: то ли шапка царская, то ли клобук белый патриарший..

— Чего смеешься, Суббота?

Зотов согнал с сурового лица легкую улыбку.

— Так… Привидится дурь всякая.

* * *

В темной комнате перед Каракутом стояли хозяин и хозяйка постоялого двора. Плотные. Похожие друг на друга. Коробкообразные. У обоих под левым глазом аккуратные синяки фингалы. У хозяйки чугунок со щами.

— И за что? Ни за что. — выговаривал хозяин Каракуту.

— Говорил вина ему не давать.

— Так и не давали.

Хозяйка вмешалась.

— Чертячья перетычка. Как перед Михаилом Берлиберийским. До конца стояли. Ухват бабушкин аб евоный хребет анафемский сломала.

Хозяин поспешил на помощь жене.

— Ох и ухватский был ухват из железа свейского. Убытков сколько от Рыбки твово. Он ведь и зверюгу своего опоил. Вдвоем бочку приговорили, шельмы.

— Щи теплые? — Каракут спросил хозяйку.

— Сутошные. Достала только.

Каракут взял чугунок.

— А мордопорча? Как бабу мою подбил, гляди. — не отставал хозяин.

Каракут оставил чугунок. Открыл железный сундук. Достал серебристую песцовую шкурку. Завязал его вокруг шеи хозяйки. Другую шкурку вокруг шеи хозяина.

— Это че? — спросила хозяйка.

— За беспокойство.

— А ухват?

Каракут вздохнул. Снл с шеи хозяина шкурку. Бросил в сундук. Высыпал в руку хозяина горсть медяков.

— Божий он у тебя человек, хозяйка. Не стяжатель, но дурак дураком.

Каракут появился на пороге постоялого двора. Вкусно ел щи из чугунка. Слышно было как сзади голосит хозяйка.

— Да мы бы всему воинству небесному ухваты купили бы пенек ты нерастыканый.

Слышен удар и жалобный скулеж хозяина. Каракут закрыл дверь.

Каракут шел по двору. Обошел мохнатый бежевый холмик и остановился. Перед ним открылась эпическая картина. Рыбка и его верблюд Васька спали, едва ли не обнявшись, и храпели едино в одну дуду. Каракут поставил на землю чугунок. Рыбка открыл один глаз и тут же закрыл. Стремительно и ненатурально захрапел. Каракут говорил в пространство, как будто не заметив этого.

— А хороший был песец. Серебряный. Жаль что отдал.

— Этим жадюгам. — Рыбка сел, зевая.

— Ты их видал? Великая мордопорча. Так что по грехам по грехам Рыбка казак. Подымайся и Ваську подымай или не поднимается?

— Не знаю. Вчера как верблюда пил.

— А он и есть верблюда

.— Ну да?

— Только ему не говори.

Пока собрались, пока Ваську растолкали, майский свежий денек прочно утвердился. Каракут взлетел в седло. Левая рука на рукоятке черкесской шашки. Оглянул свой небольшой поезд. Погрозил шутливо Рыбке. Тот качался дремотно и полупьяно среди горбов понурого Васьки. Каракут махнул рукой. Двинулись.

* * *

Москва. Усадьба Шуйских. Два здоровых холопа бездельем мучались, ворота подпирали. Смотрели на улицу. Прохожих задирали. Бросали проходящим мимо молодкам.

1-й — Не туда идешь, карасик. Сюда ходи. Здесь слаще.

Молодка — Да что с тебя взять с холопа смиренного. Что мы с тобой делать? Ворота подпирать на пару.

2-й — Смотря чем подпирать. Если оглоблей.

Молодка. — Куда тебе. У тебя вся сила в язык ушла. Байбаки рязанские.

1-й — Брось их Федос. Тютя едет.

1-й холоп держал за уздцы крестьянскую лошадку. За ней возвышалась фигура здоровенного мужика.

1-й — Куды?

Мужик — Туды.

1-й — Куды туды?

Мужик не уступал.

М. — Туды куды?

1-й — Туды?

М. — Туды.

1-й — Туды. Туды можно… Если бы куды… Езжай.

Мужик чертыхаясь хлестанул лошадку.

У ворот подворья Шуйских. 1-й холоп смотрел вслед отъезжающей телеге.

1-й — Вот где, балабол. Не заткнешь. Что там?

2-й холоп показал разлапистый щучий хвост.

1-й — Ух ты какая жирная да купчистая. Чисто Меланья Патрикеевна с Арбату. Эта даже на рожу пригожей.

В это мгновение одна из створок тяжелых высоких ворот открылась и на улице появились красиво наряженные всадники на крупных немецких конях. Между ними был преувеличенно, выше самого высокого края лицемерия, бедно одетый тщедушный человек на маленькой хрупкой лошадке. У человечка были удивительно умные пронзительные, всеподмечающие глаза. И честно добытую щуку он подметил сразу.

— Что это у тебя, Фомка. — голос у человека был такого же высокого тона как несмазанные петли в деревянном хорошо натопленном доме.

Фомка не будь дурак, сразу на колени бухнулся, и щуку на руках перед собой держал.

— Вот, князь Василий.

— Это хорошо. На кухню снесите. От царя, если вернусь, попробую.

Холопы посмотрели как поезд князя Шуйского скрылся за поворотом, а потом Фома сказал.

— Эх, если бы я князем был… Никогда бы так. Что же это перед всей улицей у своих же холопов отбирать. Никакой чести.

А второй ему на это.

— Да что тебе понимать… Пановать не холопствовать. Там все навыворот, так уцелеешь.

* * *

Углич. Не боевые «украинные» стены а вполне себе мирные внутренние городские стены. Сушилось белье, а кое-где проломы были неряшливо заделаны досками и заросли кустами да травой. Тусклая деревянная икона над ржавыми воротами. У торговой дороги, ведущей в город, совсем молоденький стрелец в кафтане и с бердышом, начищенном до блеска. Он охранял женщину, по шею закопанную в землю. Недалеко девушка Дарья, а с другой стороны, на низенькой скамеечке, сидела бойкая старушка Макеевна, мать стрельца Торопки.

— Торопка, сынок. Может кваску. Солнце как печет.

— Не буйствуйте, мама… Сидите тут и сидите. Дома Зорька не кормлена.

— Ты за нее не сердешничай. За себя горюй. Поставил черт усатый на солнцепеке. Уж я пойду. Пойду старосте губному пожалуюсь. Что же если робкий да неклепистый так и можно? Всем пистоли дали. А где наша пистоль?

— Матушка цыц.

— Не цыцкай на матерю. Разживись в начале, чем цыцкать.

— Я на вас тоже Ракову пожалуюсь. Стоять.

Бердышом Торопка преградил путь Даше. Та протянула кувшин.

— Водички. Напиться.

— Не можно. Принимай назад.

Эту сцену видели Каракут и Рыбка. Движеньем руки Каракут остановил их маленький поезд. Каракут спрыгнул с коня и подошел к стрельцу. Сзади него держался Рыбка. Торопка вперед выставил бердыш.

— Не подходи.

К нему на подмогу бросилась Макеевна.

— Уйди носатый.

— Ты чего, жиночка.

— Думаешь, если у нас пистоли нет так можно? Торопка, дай бердыш.

— Матушка.

Пока они тянули друг у друга бердыш, Каракут склонился над преступницей. Ее глазабыли закрыты, но она еще жива. Каракут достал маленькую сулейку. Приложил ее к пересохшим губам женщины.

— Ты что это. Нельзя. — крикнул Торопка.

— Нельзя так нельзя. За что ее?

Из под локтя Торопки выглянула Макеевна.

— Мужа свово казнила, убивица. Пока спал, зарезала.

— Было за что?

.— Коли так. Что с того?

Каракут подошел к Даше.

— Дочь? Нечего тебе тут делать. Домой иди. Она заснула теперь. Далеко она.

* * *

После того как пополдничали, Битяговский за ухо вытащил Митьку Качалова из-за теплой большой печки. Там Митька, как и положено провинциальному русскому человеку, вознамерился славно всхрапнуть часок, а лучше и другой и третий.

— Да рази ж сегодня мой черед, Михайло Петрович. — жаловался Митька. Дьяк его не слушал и свое долдонил.

— Рассыпались как тараканы. Вот уж мы с вами субботу святую спразднуем. Розгами да уксусом. Заходи, — дьяк толкнул Митьку в черный спертый воздух Брусенной избы. Теперь дьяк сидел за толстыми хозяйственными книгами, а напротив Качалов скрипел пером и нудел.

.— Леонтия Терехова вдовица. Две кадушки с медом гречишным. Эх, она сама как мед..

— Жито, жито за ней.

— Не было за ней жита.

— Гляди лучше.

Качалов со вздохом встал и пошел к двери. Дверь внезапно распахнулась. Впечатала Митьку в бревенчатую стену… Вошел разъяренный Михаил Нагой. Высокий с испитым лицом.

— Где деньги, дьяк.

А дьяк, словно не расслышал, сказал невозмутимо.

— Мишка а книги прибери. — а потом добавил как будто только сейчас заметил князя.

— Здрав будь княже, Михаиле. С брюхом что не так? Больно гневлив ты сегодня.

— Деньги, дьяк.

— Нету, князь. Пока с Москвы указу не было.

— С Москвы. От Бориса.

— От государя.

— От государя… Как бы все не перевернулось однажды, дьяк. Тогда…

— Это я уже слыхал. От кого же? Андрюшка Молчанов помяс ваш что-то такое вспоминал. Пропал он что то. Давно не видать. Или видать. Это с какого крыльца смотреть. С моего вот допустим…

Михаил нагой тяжело смотрел на Битяговского. Резко повернулся и вышел из Брусенной избы.

* * *

Во дворе московского кремлевского дворца ловкие ярославские мужики сколачивали невысокий широкий помост. Все как один в просторных рубахах. Тесали высушенные бревна, добирались до белого тела. Стучали, покрикивали друг на друга.

Борис Годунов отошел от окна. Он красивый черноволосый мужчина. Мягкой рукой обнимал золотое яблоко державы. Прошел мимо пустого деревянного резного трона, чуть касаясь его рукой. На лавках у стен самые сильные люди. Лупп Колычев, дьяк Вылузгин, Ф.Н. Романов и Василий Шуйский.

Вылузгин развернул свиток и начал зачитывать письмо Битяговского.

— А Андрюшку Молчанова на дыбе пытали и показал тот, что Михайло Нагой принуждал его над парсуной царя ворожить и волос царицын над колдовским огнем жечь. Говорил Михайло, что царица бесплодна как пустыня Синайская. А еще зелье ядовитое у Нагих в подполе в мешках хранится. Оный Андрюшка по недосмотру убег, но ловят его знающие люди. Не уйдет колдун.

Лупп Колычев не выдержал. Лохматый огромный он почти кричал.

— Колдуна этого в Москву везти. К патриарху. Пусть в огне издохнет.

— Другого найдут. Под корень рубить надо. — заметил Вылузгин.

— Нагих. Все семя в Пелым. Память о них избыть. Углич вон он как бельмо в глазу. Всем видать. Не прыщ на заднице. — это уже Федор Никитич себя проявил, а Годунов как бы и не слышал. На Шуйского посмотрел.

— Князь Василий Шуйский что думает?

— Чем дальше от Москвы тем славы больше. — заметил князь Василий. Эх, знал что-то князь Василий. Все понимал. Здесь среди этой расплывающейся серой роскоши, его скромное платье блестело самым лучшим бриллиантом.

— Тебе ли не знать. — подметил молодой Романов.

— Мне ли не знать. — смиренно признал Шуйский.

Лупп не унимался.

— Кто теперь про брата твоего помнит, князь Василий? А он герой. Псковский сиделец. Баторий круль польский об этого воеводу зубы обломал. А как злоумышлять стал. Новую жену царю Федору приготовил. Вмиг в опале оказался и смерть нелепую принял. В бане угорел. Кто про него теперь помнит.

— Я помню.

— Вот так так. Смотри, правитель, зря ты его из опалы достал. Не смирились не забыли Шуйские. — Романов посмотрел на Годунова.

— Прав ли Федор Никитич, князь Василий? — спросил правитель.

Шуйский отпираться не стал.

— Прав. Прав. Не забыли Шуйские. Не забыли, что бунтовали против законной власти и не простим себе этого пока не искупим грех верной службой.

Ох и скользкая жаба. — громко сказал Федор Никитич, но про себя.

— Верю тебе, князь. А более всего твоему поучительному прошлому. Оно ни тебе ни меня не подведет. Что с Нагими присоветуешь? — поддержал Годунов Шуйского.

— Если бы не Дмитрий. Раз и нет Нагих. А здесь. Природного царя наследник. Тут думать надо кем он дальше будет. Рюрикович по имени и Нагой по естеству. Их разделить надо. Нагих в Угличе оставить, а Дмитрия сюда в Москву. При себе держать. Понадежней.

Федор Никитич не сдавался.

— Дмитрий в Москве повод для бунта. Всегда и везде. А Пелым. Там им хорошо будет. Лес, монастырь и палаты каменные. Приставом Пеха пошлем, а князь Василий?

Шуйский улыбнулся и кивнул головой.

Правитель снова отошел к окну. Всех выслушал, теперь ему решать. Сказал сам себе вполголоса.

— И ничего-то ему не нужно. Ни одеж золотых, ни казны. Потому как природный. Настоящий. От бога. Как Дмитрий царевич. Царь государь. Батюшка. Царица волнуется. Обедать пора.

Один из мужиков поднял голову и махнул рукой правителю. Годунов свое решение принял, но никому об этом не сказал. Ни для этих ушей такое решение. Снова правитель прошел мимо пустого трона и залицемерил как замироточил в церковный расписанный в святцах праздник.

— Мы с вами люди наилутчшие, но такое дело не нашего умишка. Здесь речь о сыне государевом. Значит, государь решать будет.

* * *

По рыночной площади Углича расхаживал казак Рыбка. Вокруг верблюда Васьки образовался почтительный круг из горожан никогда не видавших такого чуда… У Каракута на руке белый кречет в слепой шапочке. Рыбка ходил кругами. В руке держал белоснежная огромную кость. Развлекал народ честной.

— А зайцы в Сибири как коровы. Их доить можно.

В толпе рассмеялись.

— Вот брехун казак.

— Брехун? А это что, по-твоему?

Рыбка махнул костью.

— Нога зайчонка сибирского. Сибирь это Эдем где млеко в берегах. Земля жирнее самого жирного попа. Из одной елки полдеревни срубить можно. Рыбы в реках воды не видать. Так что православные, если хотите как у Христа запазухой жить. Бросай все. Дуй в Сибирь. Мы сейчас в Москву. Ермаковскую казну царю везем. Потом назад пойдем. Так что женочки которые вдовые бобылихи или так одинокие. Девицы на вас надежда особая. Казаки, воеводы, людишки царские, полоненные. Вся Сибирь стонет. Какая нибудь хворая лядащая бабешка на которую в Угличе никто и не взглянет. Царицей будет. Ханшой Обдорской земли и всех пределов.

На краю толпы смятенье. Через толпу пробиваются братья Нагие с холопами. Колотят деревянными ручками нагаек по неуклюжим медлительным спинам. Стихло веселье. По получившемуся проходу шел царевич Дмитрий. По бокам Нагие.

— Кто такие? Что затеваете? — Спросил Афанасий Нагой. Младший брат Михаила.

— Сибирское посольство к государю… И к нашим девкам женихи. — подлез к нему близко какой-то посадский.

Нагой толкнул его в грудь.

— Чего зубы скалишь?

Дмитрий смотрел на Ваську.

— Это верблюда?

— Он самый княже. — торжственно произнес Рыбка.

— Царевич казак царевич. — сказал Михаил нагой.

— Прости царевич.

— А кроме коровы горбатой что еще из затеек имеется.

Рыбка протянул кость.

— Вот. Зайца сибирского нога.

— Возьмем? Царицу потешим. — спросил Михаил у царевича.

Дмитрий заметл кречета.

— Кто это у тебя?

— Белый кречет, царевич. Самый сильный охотник. Никакой сокол не сравнится. Бесценная мудрая птица. Но и достать его трудно. Гнездо ставит высоко. В полунощных горах. Много охочих людей его добывают да мало кому он дается.

— По мне такой слуга. Дядя возьмем птицу. Давай казак.

— Не могу царевич. Это дар воеводы Трубецкого победителю Кучума царя.

— Годунову? — царевич спросил гневно.

Михаил вмешался.

— Дай казак. Тебе царевич велит.

— Моя бы воля… Отдал бы. Но нет здесь моей воли. То царская воля и птица царская.

— Не мне значит… Все равно царем стану моей станет. А Годунова, Годунова.

Внезапно речь его оборвалась. Дмитрий повалился на землю. У него мелко начали дрожать руки и ноги. Приближался приступ. Михаил Нагой действовал быстро.

— Кругом! Кругом становись! — закричал он.

Нагие и остальная свита захватила Дмитрия в кольцо. Закрыла от нескромных взглядов. Кричали.

Расходись! Расходись!

Михаил Нагой на коленях перед царевичем. Держал голову. Вставил тонкое лезвие ножа между зубами.

Афанасий Нагой с обнаженной саблей приблизился к Каракуту. Каракут мгновенно понял, что сейчас произойдет. Пытался вытащить шашку. Сзади на него набросились. Прижали к земле. Рядом бросили Рыбку. Афанасий Нагой рубил редкую благородную птицу и яростно втаптывал в грязь уже безжизненное тельце.

Часть 2

Битяговский выделил рассохшиеся дроги и добротную костлявую лошадку.

— Смотри, стрелец, добро казенное.

— А везти куда?

— Куда? — Битяговский задумался — А куда у вас привычно возят?

Торопка пожал плечами.

— Не знаю… Такого у нас еще не было.

— Какой поп не откажет к тому и вези. — решил дьяк.

На дрогах вернулся Торопка к Троицким воротам. Даша сидела рядом с матерью. Макеевна гладила ее по голове и вздыхала. Торопка вытащил заступ.

— Отойдите пока…

Раскапывал Торопка Устинью долго. Хоть и мертва, старался не повредить. После того как казаки уехали, Устинья глаза не открывала. Ждали до вечера, пока Макеевна не сказала.

— Все, сынок. В церковь надо везти.

Пока Торопка махал заступом, Даша тихо плакала. Наконец Торопка подхватил еще теплую, не задеревеневшую Устинью под плечи и потащил из ямы. Макеевна взялась за ноги. Вместе они положили Устинью на дроги. Макеевна уселась сзади. Торопка старался ехать медленно, чтобы Даша не отставала. Она шла позади стучащих по бревенчатой мостовой дрог и плакала, утирала лицо мокрым рукавом. На улицу с низенькими избами вывалился угличский народ. Посмотреть, что творится. Для Макеевны самое раздолье. В ее подоле лежал наконец отвоеванный бердыш. Макеевна дробно кланялась людям и добродушно рассказывала всей улице.

— Отмучилась, грешница… Здорово, Лукич. Видал, какой Торопка мой.

Проходящий мимо Лукич ворчал.

— Сопли подтереть… Так чисто воевода.

Макеевна шумела вслед.

— Поглядим, поглядим ишо, борода твоя козлиная.

Торопка, сгорая от стыда, выговаривал матери.

— Чего вы грубиянничаете, матушка? Не знаете, что ли кого везем?

— А что такого. Везем, везем и привезем. Ей то чего? Ничего. Там уже Боженька ей место определит. Такая здоровая с виду была, а гляди и двух ден в земле не прожила.

— Тебе бы, перечница, такой казни предать. — крикнул кто-то из толпы.

— И что? — забодрилась Макеевна. — Да я бы… Да и Бабайка атаман гулевой меня бы оттуда не выковырнул. А что? Одежи не надо. Забот тоже. От дождя и снега навесом обнести. Живи, не хочу.

— Э-э-э. Дура баба.

— Что? Кто сказал! — замахала Макеевна бердышом. — Станови конягу, Торопка.

Взамен этого Торопка хлестанул лошадь и дроги пошли быстрее от стыда подальше. Остановились у недавно срубленной светлой церкви крохотули с медной луковкой и деревянным голубым крестом. Встречал их поп Огурец. Маленький, сухонький, изнутри светящийся. Спросил.

— Отмаялась Устиньюшка?

— Отмаялась. — Макеевна поспешила под благословение.

— Жалко то как. — Огурец прижал Дашу к плечу. — Дорофей и вправду зверь зверем был.

Торопка прилаживал поводья к коновязи.

— Неча теперь жалковать. Вся улица смотрела как Дорофей семью мордовал.

— Вот и вправду, сопля густая. — пожаловалась Макеевна. — Кто ж задарма в чужую семью полезет?

— Так и получайте, сухарье. Что, бать? Заносить?

Поп Огурец вместе с Торопкой внесли Устинью в церковь.

* * *

.

Беспамятного царевича уложили в лошадиную попону. Ее несли четыре боевых холопа. От рынка до дворца через улицу перейти, так что управились быстро. Впереди шли братья Нагие, рядом катился толстенький Русин Раков. Выслушивал злые колючие слова Михаила Нагой.

— Чтоб слуху нигде не было.

— Как же так, княже? — изумлялся на ходу Раков. — ПолУглича видело.

— Ты кто, Раков? Губной староста или кто? Языки режь, шкуры спускай. Иначе самого в Волгу посадим.

Через двор, голося и всплескивая руками, бежала боярыня Волохова мамка царевича.

— Ой ты ж, ласковый мой!

— Пасть закрой! — сильным ударом в грудь Афанасий Нагой посадил Волохову на землю.

Во дворец заносили не с красного крыльца, а через крохотную дверку с проржавевшими скобами. Протиснулись с трудом, пронесли через кухню и узкую кишку коридора. Скоро в тесной комнате собрался весь клан Нагих. Впереди всех рядом с горбатой кроватью (на него положили царевича) стояла царица Мария. Это была совсем еще красивая женщина с холодными, морозными глазами. Прямо над кроватью навис лекарь Тобин Эстерхази. По-русски он говорил почти чисто, но с мягким как-будто женским польским акцентом.

— Теперь будет спать. А завтра… Завтра будет лучше. — обернулся лекарь к царице.

— Как лучше? Исцелить его ты можешь, Тобин Эстерхази?

Лекарь пожевал губами.

— Черная болезнь… С горних вершин хладными ключевыми потоками проливается божья милость…

Михаил Нагой грубо перебил иноземца.

— Э-э-э. Снова завел свою дуду… Ты если бы и мог не сделал бы.

Лекарь обиделся.

— Я царем послан. Облегчить страдания его ясновельможности.

— Именно что царем. — вставил Афанасий Нагой.

— Приступы все чаще. — сказала царица. — Нет мне покоя. 9 лет всего, а страдает словно целую жизнь прожил.

Лекарь поспешил утешить царицу.

— Главное боль сейчас ему смягчить. Наша цель чтобы царевич вьюношей стал.

— А может и не стать. — опять воткнулся в разговор Афанасий.

Лекарь поднял вверх руки.

— Это господь знает…

После того как лекарь ушел, немного помолчали. Потом царица спросила.

— Говорить можем?

— Стены толстые, окна узкие. — отозвался Михаил.

— Уши, если найдем, отрежем. — добавил Афанасий.

Царица заметила, опасаясь чего-то.

— Может еще обойдется.

Михаил решительно замотал головой.

— Не обойдется. Сам не помрет, так Годунов его настигнет.

— Страшно. — царице внезапно стало холодно.

— Страшно будет, когда в Сибирь поедем на убой… или здесь от порчи или отрав сгинем… В Москве говорят царевич не законный. Брак твой с царем Иваном церковью не освящен. — сказал Афанасий.

Михаил не согласился.

— Какая будет забота, когда одинёшенькая веточка от грозного царя останется?

— Ты о чем, Михаиле? — спросил Афанасий.

Михаил подошел к брату и внимательно посмотрел ему в глаза.

— Давно ли от яда в вине фряжском, царском подарке, в себя пришел?… Если бы не Эстерхази… Так что так, братец. Здесь не как в зернь… Или венец золотой или терновый.

— Что же делать-то? — царица совсем не смотрела на сына, трогала длинными белыми пальцами свое гладкое прекрасное лицо. Боясь потерять единственную радость и заботу.

— К драгоценному другу гонца засылать для начала…

— Кто поедет? — спросила Мария.

— Братец и поедет. — ответил Михаил.

Афанасий не понимал.

— Что за драгоценный друг?

— Там узнаешь.

— А если Битяговский прознает? — спросила Мария. — Сам говорил, что он Молчанова Андрейку собрался в Москву везти.

— Не довезет… А с Битяговским… Дай срок… Нам бы с главным не прогадать. Успеть…

* * *

Рыбка на Каракута ворчал. Холопам толстобрюхим пришлось покориться. Каракут отбрехивался, а потом отрезал.

— Здесь тебе не Дикое Поле. Честных поединков не будет.

Они направились в Брусенную избу. Кречета в торговой пыли не оставили. Сгребли переломанную кровавую кучку в кожаный водяной мешок. Птица казенная, если не предъявить, значит украли. Дьяк Битяговский (он встречал их в суетливом хозяйственном дворе) оценил. Засунул свой груботесанный нос в бурдюк и вычеркнул кречета из воеводской описи.

— Сгубили кречета. Значит. — сам себя он спросил. Так сказал, будто, целый город дотла спалили вместе с жителями до самых куполов.

— Перед правителем челом бей. — сказал дьяк Каракуту. — Не в той они сегодня воле, Нагие, чтобы спускать такое.

Из погреба подъячие вытащили громадный сундук, обитый металлическими полосами с гербовым орлом над дужкой замка. Начали перекладывать в него сибирскую казну. У Митьки Качалова глаза туманились от жадности. И здоровый и подбитый Михаилом Нагим. Считал Митька и изумлялся.

— 112. Матерь Божья. 113… Без единой прорехи… Как же это такого красавца подбили?

Рядом сидел Рыбка. Приглядывал.

— Никак?

— Как же взяли?

— Как всегда. На бабу.

— Это как?

Рыбка стал кропотливо объяснять.

— Значит, когда баба соболь разгуляется. Хвост расчепушит. С мужиками понятно, что делается.

— Что делается?

— Дурь всякая. Бабцы, значит, в поле бегут. Хороводы водят. Ромашки да лютики в бошки всаживают. Мужики, понятно, совсем с ума, у кого был, выходят. Тогда самоеды сибирские ловят такой бабец. В яму сажают. И все… К следующему утру вся яма доверху соболями набита.

— Гладко брешешь, казак.

— Собаки брешут, а я жизнь умягчаю. А вот ты, синичкина пися, брехун так брехун.

Рыбка забрался Митьке за пазуху и вытащил оттуда соболью шкурку.

— Вот так оно 113 будет. Когда только успел, жопохлоп?

Битяговский молча наградил Митьку как положено. Тычком в плечи. Сказал Каракуту.

— Зелен, тютя. Не ловок пока в служении.

— Что-то будет, когда ловок станет. — сказал Каракут.

Дьяк не ответил. Вместо этого поторопил Качалова.

— Сколько вышло, Михаиле?

— 114. Как в копеечку. — ответил Качалов.

— Верно? — спросил дьяк Каракута.

— В описи как?

— Верно. — заключил Битяговский. Он грохнул крышкой сундука. Мишке выговорил.

— Замок давай, коли на мыло не сменял.

— Обидно слушать… — заныл Мишка.

— Ладно, ладно.

Дьяк перехватил у Качалова тяжеленный чугунный замок. Приладил его к сундуку, как богатый кошель к животу привесил.

— Через два-три дня. — сказал дьяк — Обоз с припасами в Дворцовый Приказ идет. И вы с ним.

Каракут отрицательно покачал головой.

— Нам задерживаться, нужды нет.

— Мне есть. — ответил дьяк. — Ты государев человек.

— Я не государев человек.

— Э-э-э. — поморщился дьяк, словно пережеванное жевал. — В царстве московском всяк человек государев. Всякая козявка, травинка любая по приказам расписана. Всё службу тянет. Радость в этом. Смысл.

— Какой? — едва улыбнулся Каракут.

— Служи. Не тужи. — твердо ответил Битяговский. — Мишка, цепку волоки.

Мишка вздохнул, выбрался из-за стола и преодолевая воздух, выбрался в сени. Приволок оттуда ржавую гремящую цепь. Вместе с дьяком они окутали ей сундук, а концы соединили еще одним замком.

— Так вот оно. — заключил дьяк.

— А ключ? — спросил Каракут.

— Слово государево — лучший ключ. — важно ответил дьяк.

— Нет у нас ключа. — влез бессовестно поперек разговора Мишка.

— Синичкина пися, а как же вы открываете? — удивился Рыбка.

— А никак. — дьяк поворочал тяжелые замки. — В Москву так пойдете. Там любой ключ найдется.

— Доверяет вам Москва.

— Не доверяет… Порядок блюдет. Теперь обедать. Чем бог послал, а государь передал.

* * *

В царскую мыльню, каменную с изразцовой печкой, вели четыре белые полотняные дорожки. Вдоль них выставили дворовых парней и девок. Для мужской и женской половин. Они подняли вверх и сомкнули между собой ветки с зелеными весенними листьями. Федор Романов и Лупп Колычев переминались с ноги на ногу у входа в мыльню. Ждали, когда начнется торжественное шествие правителя в баню. Руководил торжеством дьяк Вылузгин. Юркий и ловкий старик с желтыми хитрыми глазами. Несколько раз пробежал он вдоль живой шелестящей теплым ветерком арки, поднимал глаза в небо и сверялся с солнцем либо проговаривал молитву, наконец, махнул рукой и дал команду начинать. Сразу же за этим замычали зурны, загудели флейты, барабаны взбили пеной загустевший воздух. Тогда с разных концов, не видя друг друга, вступили Борис Годунов и его жена Мария. Они величаво и совсем по-царски шли мимо крытых галерей, откуда на них с любопытством наблюдали его ясновельможность литовский посол пан Сапега и крымский мурза Елченбек. Ради них, собственно, все и было затеяно. Чтобы затвердить в шалых порубежных умах, как стояли так и стоим, а вам того же не желаем. У входа в мыльню Бориса встретили Федор Никитич и Лупп Колычев. Борис передал Федору золотое яблоко. Лупп Колычев с глубоким поклоном вручил правителю сухой дубовый веник. В саму мыльню Романов и Колычев не пошли, там Бориса встречал банщик Никита. Длинный повыше оглобли мужик в рубахе с узким набранным ремешком. Никита хлопнул дверью и правитель потерял свою напускную важность, избавившись от чужих глаз. Раздевал его Никита торжественно по-особому чину. Правитель никогда про то не говорил, но Никита даром что повыше оглобли сам догадался как оно нужно. Закончив, Никита склонил лохматую голову и распахнул низкую дверь прямо в мыльню. Годунов вошел и Никита, не поднимая головы, закрыл дверь. Правитель исчез в мыльне и тотчас все повалилось. Дворовые разлеглись вдоль дорожек, опустели крытые галереи, хотя Вылузгин лично приволок высокую резную стулу литовскому послу. Что же, теперь после Ливонской войны несчастливой, после того как Польша и Литва заедино против царства православного встали унию заключив, не переломимся. «А вот когда жирка нагуляем… — Вылузгин, тяжело дыша, сам уселся на стулу. — Тогда уж… Как в былые времена… Дай то бог, поползут ляхи гонорливые за московской полушкой». Федор Никитич прилег, закинув руки за голову. В белую холстину неба по самую шляпку был вбит желтый солнечный гвоздь. Рядом с Федором расплылся по земле Лупп Колычев.

— Говорят, у тебя боец новый появился? — спросил Федор Никитич.

— С украйны. С Орла города привезли. Страшный черкасс.

— Когда выставишь?

Лупп Колычев повернулся к Федору Никитичу.

— Прятать не буду…

— Я это к чему… — Федор зевнул сладко. — Помост уже сладили…

Лупп Колычев вздохнул.

— Эх, Федор Никитич… И чего тебе надо, коли все есть… Неужто сам полезешь?

— А то… Прятать себя не буду. Расчешу твоего черкашенина…

— Ой ли…

— А ты выстави.

— Это подумать надо. — зараздумывал Лупп Колычев.

— Боишься?

— Мне то чего бояться… Не я буду жизнью своей играть. — засмеялся Лупп Колычев прямо в лицо молодому Романову.

* * *

В мыльне правитель крепко обнял жену. Никита жег березовые дрова понемногу, чтобы жар не был удушливым, таким от которого сердце распухает подушкой. Мария смотрела в глаза мужа, гладила его волосы, наскучившись, шептала негромко.

— Все на тебя через решетку смотрю. То с послами, то с царем.

Борис тоже ласкался и шептал в ответ. Словно, боялся, что подслушают, доберутся до его потаенной сердцевины.

— Молчи, молчи… Дай надышаться.

— Сокол мой… Украдкой милуемся. Будто от батюшки хоронимся.

Борис обнял жену за плечи, рассыпал вокруг негромкий смех.

— Не дай бог. Тестюшка Малюта Скуратов увидал бы такое… Смотри лучше, что аглицкий гость Ченсор царю преподнес.

Борис поднялся с лавки, в предбаннике из рук Никиты принял тугой сверток и вернулся в парную.

— И зачем это? Орехи колоть? — спросила Мария, рассматривая изящно сделанную железную вещицу.

— Орехи?… И в самом деле орехи. Гляди работа какая.

— Делать немцам нечего. Всяк изгаляются. Взять молоток и тюкнуть… А тут навертели.

— И нам бы так. Ум отягощать. Характер слоить. Иначе ни себя, ни царства не удержим. Сожрет нас немец.

— А мы по нему из пушки как вдарим.

Борис рассмеялся и поцеловал душистое мягкое плечо.

— А он нас без всякой пушки. Через этот орехокол.

— Выдумываешь?

— Хорошо бы. Что там у царя с Ириной?

— Снова о делах.

— Малость самую.

Мария отодвинулась от мужа.

— Глаз не кажет батюшка царь. А если и кажет, то с твоей Ириной все о красоте душевной болтают. О телесной забыли совсем.

— Плохо.

— А по мне так и пожалеть царицу. Каждый год детей рожает и все мертвые. Не пускает бог.

— Помочь ему и себе надо. Что? — Борис посмотрел на жену и продолжил быстро. — Укореняться надо, Маша. На волоске висим, а волосок тот жизнь царя. А ты видишь, какая она тонкая.

— Может с Шуйскими с Романовыми сплестись?

— Мало сплелись? Федор Романов двоюродный брат царя. Шуйский Дмитрий брат Василия через сестру твою свояк мне. Все одно. Волки. Волки. Сестра твоя. Ведь она теперь Шуйская.

— А я Годунова.

— Свора чужая, безжалостная.

— Мы не такие.

Борис молча поцеловал жену, но оставались вместе они не долго. Посол литовский не мог ждать. Не такие теперь были времена.

* * *

Жил Битяговский недалеко, на бывшем подворье Кирилловского монастыря. За избой на высокой каменной подклети был невеликий яблоневый сад. Там стоял длинный узкий стол с такими же лавками. Водянистое небольшое солнце, пробивалось сквозь грязные облака вниз к западу. Битяговский сел во главе. По бокам были его жена и батюшка Огурец. Потом сели Каракут с Рыбкой. Прислуживал Мишка Качалов с перекинутым через плечо рушником. На хорошего сукна скатерти были расставлены закуски, жбаны с пивом и медом, а по середке совсем уж боярская еда. Средних размеров лебедь с перьями и моченым пошлым яблоком в оранжевом клюве. Битяговский поспешал, ел и говорил одновременно.

— Жить вас у батюшки Огурца определим. Он вдовый. Ни вам стесняться, ни ему бояться нечего.

— Для охраны нас оставляешь? — спросил Каракут.

Битяговский помедлил.

— Дело важное… Нужно к правителю злоумышленника доставить.

Рыбка расправился с печеной курицей и принялся за чьи-то почки. Он сгреб их с края стола, куда их поставил для себя Мишка Качалов.

— Что за тать?

— Андрюшка Молчанов. Колдун Нагих. На правителя и семью его драгоценную порчу наводил. — дьяк помедлил и добавил давно в душе носимое.

— Бояре грызутся и лаются между собой. Один урон. Я знаю. Все видал. Где мы только с матушкой не служили.

Жена дьяка как-будто только ждала возможности вступить в разговор. Женщиной она была иконного вида с тонкими чертами и большими спокойными глазами. Без смирения, но с твердостью необыкновенной.

— Воронеж. — поделилась она воспоминаниями. — Страшнее места не видала. Даже Астрахань не так. Пусть там и персы в халатах вместо людей. Ни каши, ни щец. Одна белуга да осетр, рыбка превонючая. А как татарва из степи приползет всем табором. Хошь не хошь в осаду садись, от стрелок их горючих отбиваться и арбузами солеными животы набивать. Жуть. Тьма египетская… И все одно не Воронеж.

Битяговский запер этот словесный поток, на свою колею обихоженную свернул.

— Царь Иван вот где семьи боярские держал. На нас дьяков да людишек дворовых опирался. Тогда порядок был.

Каракут встретил взгляд Битяговского и доверился. Сказал потаенное.

— После Ивана полстраны в запустеньи. Бурьян и руины. Новгород, Тверь казнил. Хуже Мамая.

Битяговский отставил пиво. Сказал убежденно.

— Нет его в том вины… Признаться… Что же… Иногда… А теперь так думаю. Нет вины, коли палки в колеса. Теперь что? Лучше? Я дьяк царский и не знаю как поезд в Москву отправить. Дойдет ли? Не от разбойников стерегусь. От родни царской. Тьфу ты! Нагие на меня зуб точат, а меня правитель поставил казной ведать, что на их завод государь определил.

Поп Огурец тихо подхватил.

— В осиное гнездо. Чистый свет. В осиное гнездо.

Битяговский продолжал.

— Не было бы меня… Что? Все по ветру пустили бы или измену затеяли потаенную. Куда Москве без дьяка? Никуда.

Каракут не согласился.

— Сибирь без всякого дьяка взяли. С бою люди вольные.

— С бою? А чтобы вы с ней этой Сибирью делать стали бы? Где Ермак ваш, люди вольные? Убил его Кучум. Кабы не Трубецкой воевода с дьяками и пушками видали бы вы эту Сибирь как собственный Зад Задыч. Извиняй матушка, прости батюшка. Мы дьяки— служилый народ. Мы хребет державы. Пока нас не переломишь, Москве царством государством слыть.

Посреди молчания Рыбка крякнул.

— Выпить-то уже можно? Иссушил словесами… Ух ты. Что это? — казак смотрел в кубок.

— Аквавита. Вино хлебное. — ответила ему жена Битяговского.

— Как стрельнуло. — изумлялся казак. — По сердцу.

Рыбка провернул в руках двузубую вилку.

— А ты что думаешь, казак? — не отставал дьяк. Хотел продолжения и подтверждения вынянченных мыслей.

— Думаю как за птицу эту царскую ухватится. Не с перьями же ее жрать. Или с перьями? Каковы там в высоких теремах правила?

Мишка Качалов поспешил помочь.

— Гляди, как царская птица открывается.

Мишка взял лебедя за горло двумя пальцами. Поднял вверх. На чеканном блюде лежала жареная курица.

— Опять курица? — сказал Рыбка.

Битяговская похвасталась.

— Верченая. Мы их в тесноте держим. Чтобы жиром заплывали.

— А лебедь?

— Что лебедь? Верь казак. Птица может и царская, но горькая. Хуже редьки. А чучелко лебяжье нам в Белом городе один литвин смастерил.

— Походное, значит, чучелко.

Битяговская вздохнула.

— Все у нас походное. Сына в походе родили… Пока батюшка от черемисов тулупных отбивался, я в повозке тихо-тихо родила. Когда уже в Москве осядем? Там в Воротниковской слободе усадьба стоит. Теперь, наверное, вся яблочным снегом занесенная. Когда уж вернемся?

* * *

Вечер был холодным с небом, во всю ширь переложенным лиловыми и розовыми слоями. На заднем дворе дворца царевича Дмитрия Михаил Нагой провожал брата Афанасия. Михаил похлопал ладонью по лошадиному крупу и внезапно схватил брата за богатый высокий воротник, привлек к себе.

— Главное, Афоня. Слышь. Правильно все обскажи.

— Как сказал, так и сделаю.

— Воронов наш человек. Верный. Из мясной сотни купец. У него с драгоценным другом встретишься. Что?

Афанасий освободился от братовой хватки, выпрямился в седле. Биженно поджал губы.

— Тайны ребячьи. Почему не скажешь, кто он таков этот друг драгоценный?

— До Москвы потерпи. Там все узнаешь.

Михаил взял поводья. Повел за собой лошадь Афанасия. Они пересекли двор, прошли через калитку.

— Что на воротах сказать? — спросил Афанасий. — Если Битяговский дознается…

— Через ярославские иди. — Михаил остановился и отдал поводья младшему брату. — Там сегодня Чурило мордвин… Копейку бросишь и не вспомнит ни разу кто проехал. Здесь по тропке на Житный конец выйдешь. С богом, Афоня.

* * *

В крохотной церкви тихо и благостно. Поп Огурец сменил лучины на темных желтеющих ноябрьских стенах. Открытую домовину, в которой лежала Устинья, поставили почти впритык к необычно не канонически размалеванному алтарю, рядом, совсем уж диво дивное, для православной патриаршей церкви деревянная топором резаная статуя грустного Христа. Огурец мягко тронул за плечо Дашу, стоявшую рядом с гробом. Ушел в темный уголок, там он сколачивал небольшой помост для чаши и подсвечников. Он подоткнул концы рясы за пояс и разыскал в темноте молоток. Таким его увидели Рыбка и Каракут, когда пригибаясь, вошли в церковь. Они перекрестились, и Каракут изумленно уставился на деревянную скульптуру.

— Чудо? — спросил Огурец.

— Чудо… Разве можно? Латинство это… Бесово искушение для православных. Архирей позволяет?

— Чего ж нет. У красоты как у веры. Ни эллина, ни иудея… Я 12 лет в Великой Перми послушание нес. Самоедские души светом истины озарял. А поганым как бога объяснишь? Им пощупать все надо. Привыкли к идолам своим. Вот мой Арцыз. Ванька Лухаевич после крещения этих Христов мастерил. Чтобы понимали. Чем плохо? Конечно, пермяцкий, не византийского благородного письма. Гляди нос какой, соляной репой пустил. И что? Он ведь у каждого свой и для всех общий. Я так кумекаю. А вы зачем за полночь?

— Устинья здесь лежит? — спросил Каракут.

— Устиньюшка? Здесь.

— Мы помолимся?

— Как же… Самое место.

Рыбка улыбнулся Огурцу.

— Может и мы чудо какое срубим.

Казаки подошли к Даше и Рыбка подмигнул девушке.

— Ты как? Пауков, мышей боишься?

От неожиданности Даша вздрогнула.

— Так это… Ежели не с корову ростом.

— Ай да, девка. — восторженно шепнул Рыбка. — Казачка готовая.

Внезапно Устинья открыла глаза и села. Хлопала глазами и быстро-быстро дышала. Дарья вскрикнула. Рыбка быстро зажал ей рот.

— Тихо. Тихо, казачка.

Сзади раздался стук. Сначала упал молоток, а сразу за ним и поп Огурец.

Каракут взял Устинью за руку и заговорил.

— Что, Устинья? Как пироги у апостола Петра. С вязигой или толокном?

Устинья глубоко вздохнула и собралась заорать. Каракут ей этого не позволил.

Часть 3

Афанасий Нагой ел жадно из глубокой глиняной чашки. Сильно проголодался. До Москвы скакал без остановок. Напротив, через грубо сколоченный стол, вырастая из темного едва освещенного кирпичного угла подклета, кряхтел купец Воронов. Это был дородный, представительный с неторопливыми жестами мужчина. Афанасий бросил ложку. Сказал недовольно.

— Кости одни… Ты же мясом торгуешь, жила.

Купец и ухом не повел. Отвечал, как и следует, сословию не пышному, но увесистому. С ожидаемой придурью, а значит с московским умом. Втолковал неразумному.

— Так ведь торгую… Себе да жене, да сироткам моим… Когда что останется. Мы и кости не каждый день видим… Так…

— Сколько в тебе? Пудов 6, ботало.

— Какие там пуды. — ответил купец. — Пудики.

— Ладно пули лить. Поперек себя шире. Когда гостя ждать?

— Кто ж его знает. Обещал сегодня твердо быть.

— Что это? Может еще и не быть?

— Кто его знает. Он птица великая.

Афанасий опять взялся за ложку, расшевелил сгустевшее в чашке желтое варево.

— Что это за друг такой драгоценный, что его князь как последний холоп ждать должен?

Афанасий поднял глаза от чашки. Вместо купца увидел он перед собой Субботу Зотова, дядьку Федора Никитича Романова.

— Здравствуй, князь. — сказал Суббота. Афанасий утер волосатый рот.

— Здравствуй, Суббота.

— Как кашка купеческая?

— Вода гуще.

— Жила Воронов. — согласился Суббота. — Хотя по другому и не купец вовсе.

— Михаил к тебе с весточкой послал.

— Говори.

— Медлить нельзя. Царевич, племяш, плох совсем. Падучая не отстает. Раз за разом. Дочке моей руки объел. Последний раз прямо на торге при всем посаде грохнулся. Нельзя медлить, драгоценный друг. Совсем нельзя.

Афанасий щурился, пытался разглядеть. Суббота совсем растворился в своем темном углу.

— Что молчишь, Суббота?

Зотов положил руки на стол и наклонился совсем близко, так чтобы Афанасий видел его равнодушные мрачные глаза.

— Если так то и говорить теперь недосуг, князь. Теперь по-другому действовать надо.

Оставив князя, Суббота вслед за купцом Ворониным спускался в подвал по каменной заверченной лесенке. Купец держал факел, на стене плясали резвые тени. Воронов говорил Субботе. Слова у него получались влажные в плотных мешочках тяжелой одышки.

— Это Митька Ананьев все. С Хамовнического конца. Цену я вишь ему перебиваю. А у самого гниль.

— А у тебя не гниль?

— И я о том же. Чего тогда меряться? А Мишка татей подговорил. Ну те и полезли, а мы их в топоры да в топоры.

Тени на стенах рванулись вверх и снова потекли путано вниз.

— Пятерых подбили, а этого подранили..

— С убиенными что сделали? — спросил Суббота. — Мясной купец?

— Побойся Бога… В землю зарыли. Чай, не нехристи… Приговорили. На сметнике.

Купец воткнул факел в чугунную скобу, перебрал связку ключей на кольце у пояса. Потянул на себя обитую бляхами толстую дверь.

— Тута он… Послушание несет, грешник.

Воронов попыхтел у открытой двери, очень хотелось послушать, зачем это Субботе понадобился его пленник, но Зотов подвинул плечом его в сторону, отобрал факел.

— Иди, купец, коли голова дорога.

Суббота присматривался. На полу разглядел грязного заросшего человека. Тот сидел по-татарски. Рядом на палке, воткнутой в землю подвала, капала задумчивым оранжевым огнем лучина. На коленях у человека лежали куски необработанной шкуры, и держал он в руке толстую как будто притупленную иглу.

— Не работа. Срамота. — сказал Суббота.

— Купить хочешь? Так это не ко мне, это к Воронову. — с вызовом ответил узник.

— Ты же Шуйских холоп? — спросил Суббота.

Человек с трудом пробил коровью шкуру иглой.

— Когда-то было… Как князь Василий в опалу вошел так и бегаю.

— Зовут как?

— Когда как. Отец с матерью Митяем назвали. Купец вот Поддувалом кличет. Какое Поддувало…

Зотов подошел совсем близко. Поднял факел так, что узник качнулся назад. Пахло от него тяжело по-звериному и внутри, наверняка, все что и было светлого черный зверь пожрал. Такой-то Субботе и нужен был.

— Дело сделаешь. — сказал Суббота. — Опять Митяем станешь. Денег дам. На Дон уйдешь.

Митяй поглядел мимо Субботы и мимо яркого огненного завитка факела. В пустую мертвую черноту подвала.

— Манишь? — недоверчиво спросил Митяй. — Сгину ведь. На кой я тебе еще нужен?

— Так и так сгинешь. Теперь, когда меня видел. — ответил Суббота и добавил с некоторым расстройством. — Совсем ведь совсем без толку. Неужто, попытать не хочешь, жизнь свою заново вытянуть?

— А получится? — с надеждой спросил Митяй.

Зотов вздохнул, понял что свое, что хотел выправить то выправил, и теперь ответил совсем лениво:

— Это уж твоя справа. Как справишься.

— Что делать, боярин? Чью душу в пекло прикажешь?

— Погодь… Душеприказчик. Нужно бревнышко одно приметное срубить. Справишься?

— Справлюсь.

— Тогда пару дён жди.

Митяй хотел схватить Зотова за рукав, но не осмелился, крикнул, что есть силы.

— Воронову скажи, чтобы подкормил. Одежу, мыльню и яблочного цвету пусть добудет.

У самой двери Зотов обернулся на этот слабый отощавший голос.

— Что за яблочный цвет?

— Будто не знаешь? — Митяй прямо обрадовался. — Такой боярин великий, а не знаешь, как на гулевой Москве табак называют.

— Вот ты — даже восхитился Суббота. — А пекла не боишься? Сатанинское зелье ведь. Бог все видит.

— А чего мне бояться, коли я в пекле как жил так и живу и мой Бог не твой. — Митяй помолчал, но добавил, когда опять остался один.

— И мой Бог не твой, боярин. Он разумеет.

* * *

К вечеру в комнате царевича Дмитрия зажгли две толстые восковые свечи. Дмитрий сидел в кровати, окруженный целым выводком подушек. Тобин Эстерхази плоской с утолщением палочкой из слоновой кости перемешал снадобье в толстостенном кубке из мрачного тяжелого серебра. Тобин тяжело говорил с хриплым больным свистом.

— Надо, яновельможный пан, ваша милость. Это питье сил придает и слаще меда.

На поясе у лекаря бархатная сумочка. Из нее Тобин достал золотую на вдох чарочку. Отлил в нее из серебряного кубка. Сам выпил. На лице заморского лекаря появилась плохо скрываемая гримаса невыносимого отвращения и с таким несменяемым лицом он храбро заявил.

— Манна небесная.

— В прошлый раз на мухах мясных настойку давал. — сказал Дмитрий.

— Что такое говоришь, Дмитрий. — царица Мария села рядом с сыном. Не рядом, на край горбатой кровати.

— Знаю, матушка. Мне Тимоха Болотов сказывал. Он его на бойню посылал. Бери, говорит, самых зеленых.

— В сарае расстелить твоего Тимоху.

Дмитрий отвернулся от руки лекаря с чаркой снадобья. Обратился к матери.

— Матушка, когда погулять пустишь? Когда?

Ответил лекарь, пользуясь своей иноземностью.

— Если лекарство пить будет, ваша милость. Завтра к вечеру можно и отпустить.

— Думай, Дмитрий.

Царевич нехотя взял чарку.

— Надумал уже.

Тобин посоветовал.

— Теперь провести через царственное горлышко.

Царевич замычал, мотая головой. Царица встревожилась.

— Что? Да говори же ты!

Дмитрий справился. Проглотил. С шумом вздохнул несколько раз.

— Говорю. Лучше яд изо дня в день, чем такое лекарство. — проворчал царевич, но выпил. Через некоторое время, как ни крепился, заснул. Тобин поклонился царице и остановился у двери. Царица подошла и ворчливо спросила.

— Что?

Тобин торопливо негромко зачастил.

— Составные компоненты… Как особе царской крови… Без золота переродившегося…

— Живоглот ты, немец. Сколько мы тебе уже казны перетаскали…

Лекарь лицемерно развел руками.

— Матушка. — отозвался Дмитрий слабым голосом. — Посидишь со мной.

Не глядя на сына, царица ответила.

— Нельзя, царевич. По чину не положено… Я мамку пришлю. Идем, немчин.

Выйдя из покоев царевича, Мария сердито сказала.

— Уговоримся… Завтра подходи. Брат Михаил будет.

— Ваша милость. — сказал лекарь и растаял в слепящем полумраке. Мария прошла дальше, у перехода ее дожидался высокий крепкий парень. Царица бросила ему на лету.

— Степан… Тимофею скажи. Сегодня постель мне стелишь.

Голову Степан не склонил, дерзко глядел в глаза.

— Отпусти Алену… Зачем взаперти держишь?

Царица остановилась.

— От тебя. От твоей охоты зависит. Как приласкаешь…

* * *

Царица Мария остановилась у низкой двери. Открыла. Внутри прямо на мешках с крупами спали мамка Волохова и нянька Качалова спали, тесно прижавшись друг к другу. Красивое лицо Марии стало жестким. С силой она ударила Волохову по лицу. Подло и без предупреждения. Волохова смешно ойкнула и открыла глаза. Царица разъярилась еще больше. Осыпала ударами и Волохову и Качалову. Шипела громко.

— Что надумали? До смерти забью. Вон отсюда. К царевичу бегом, клуши!

* * *

Растрепанная и зареванная Волохова зашла в комнату царевича. Уселась на стул. Хотела подоткнуть одеяло, но заметила что-то странное. В недоумении Волохова сняла одеяло с кровати. Вместо спящего царевича она увидела ворох одежды. Волохова вскрикнула, и тут сзади на нее набросился царевич. Приставил ей к горлу нож с треугольным светлым клинком.

— Тихо, Волохова. Крикнешь, так и зарежу. А всем скажу, что ты меня удушить хотела. Здесь сиди тихо, как будто я дальше сплю.

Царевич открыл слюдяное цветное окошко. Прыгнул на задний двор и побежал к играющим в отдалении мальчишкам-жильцам.

— Тимох, гляди!

Мальчишки окружили царевича. С восхищением рассматривали они красивый нож со светлым треугольным клинком.

* * *

В Кремле было шумно, в воздухе было шумно. Волновались треугольные флаги в засыпанном лиловым и розовым песком небе. У крыльца Постельного приказа на выделанный ярославцами помост с резными столбами натянули парчовую тяжелую ткань с вытканными золотой нитью двуглавыми орлами. Под навес поставили золотой стул, а в него усадили тяжелое золотое платье с рассыпанными по всей поверхности разноцветными камешками и худым бледнолицым человеком внутри. Царь Федор и не старался быть больше чем его платье. Может быть, единственный во всей этой толпе вокруг него, вокруг полукруглой арены перед ним, он его не замечал. Жил отдельно от мира и в мире с ним. Арену отгородили деревянными щитами. Они держали со всех сторон навалившийся народ. По арене бродил Курдяй. Здоровенный боец с кулаками размером с голову месячного теленка. Толпа заорала дружно нестройно соборно, когда мимо Курдяя, проволокли бездыханное тело его предыдущего соперника. И царь Федор кричал, стучал мягкими белыми руками по золотым подлокотникам, обращался к правителю.

— Нигде на Москве сильнее Курдяя бойца не сыщешь.

— Твоя правда, государь — весело и громко объявил Борис Годунов. — Некому против Курдяя выстоять, то ли Москва обмелела бойцами, то ли и правда против него только слово святое выстоит и пищаль ушатая.

Годунов стоял рядом с золотым троном повыше всех остальных знатных людей сообразно положению, если не природе. Он с вызовом смотрел перед собой, как будто он сам был Курдяем. А так оно и было, и он это знал и, главное, все знали. Кто осмелится по доброй воле под колуны-кулаки лечь.

— Дозволь, государь. — раздался молодой задорный голос. Из нижней родовитой толпы выступил вперед Федор Никитич Романов. Поставил ногу в цветном сапоге на ступень, почти на подол собольей летней шубы правителя. Однако, выше подниматься не стал и голову склонил. Перед платьем склонил. Правитель улыбнулся:

— Разве пристало боярину, как скомороху, народ тешить?

Федор сверкнул умными глазами:

— По слову государеву, если будет на то его воля.

— Не боишься, Феденька. — с заботой спросил царь.

— Только Бога да тебя, государь. Ну еще Субботу немного…

Суббота встал за плечом молодого Романова и заворчал:

— Что говоришь такое, Федор Никитич?

Но Федор Никитич не слушал, веселил народ.

— Он у меня в дому всем ведает. Если в чем провинюсь, в Думе босым сидеть придется. Без сапог оставит.

Царь заливисто захихикал и милостиво махнул рукой. За Федором Никитичем увязался Суббота.

— И не уговаривай, Суббота. — говорил Романов.

— Да, погоди ты, оглашенный. — Суббота схватил Федора за плечи и развернул его к себе.

— Ты чего, Суббота? — поморщился Федор — На людях-то.

Суббота не слушал. Переживал по— настоящему. Все-таки Курдяй, какие тут могут быть условности. Он вложил в руку Федора тяжелую свинчатку.

— Оно надежней. — сказал Суббота. — Курдяй Трофима Свинью с одного удара снес.

— Ты что, Суббота. — ответил Федор Никитич. — Этак нас двое на одного будет. Так не пойдёть, тёть.

Федор Никитич перепрыгнул через щиты внутрь арены. Суббота раздраженно грохнул по щитам. Глазами порыскал в толпе, нашел Митяя. Тот стоял среди охотнорядцев в простом посадском платье. Был он умыт и гребешком расчесан. Шапку суконную держал в руке. Суббота размышлял недолго.

— А давай. — сказал он сам себе. — Может так и надо.

Суббота Зотов махнул рукой. Митяй знак распознал. Шапку натянул на голову и растворился в толпе. В это время Федор Никитич выхаживал перед Курдяем. Приноравливался, прилаживался. Курдяй водил за ним круглой бритой башкой. Не поспевал. Внезапно Романов поднырнул под правую руку Курдяя, вынырнул за спиной и треснул великана по жирному слоистому затылку, а когда тот развернулся, ударил что есть силы в подставленный висок. Курдяй лишь рассвирепел. Бросился вперед и достал. Федора швырнуло назад, почти Субботе в руки. Суббота подхватил питомца:

— Жив? Помер?

Федор вырвался из рук Субботы:

— Между застрял.

Правая скула вспухла, и шумело в голове, но Федор уступать не собирался.

— Давай своего бойца. Тут артельно нужно.

Федор сжал в кулаке свинчатку.

— Как его завалить, Суббота?

— Не спеши. Замотай так чтобы шататься начал от усталости, потом бей.

Теперь Федор близко не подходил. Если получалось, легонько бил в корпус и тут же отходил. Забегал за спину, толкал в спину, бил по затылку, куда попало лишь бы попасть. Курдяй поворачивался, а Федор Никитич снова за спиной маячил. И так он раскатал Курдяя, что тот в какой-то момент согнулся, пытаясь отдышаться, и выставил вперед свою беззащитную голову прямо под удар свинчатки. Курдяй не упал, а шагнул вперед и так бы и шел пока не уперся в щиты и толпу, если бы Федор Никитич его не толкнул легонько. Курдяй упал, какое-то время греб лежалый речной песок, а потом замолк, чтобы толпа заорала, забилась в радостных и животных криках. Лошадью Курдяя стянули с арены под хохот и нескромные грязные словеса, а Федор Никитич (ох и красив был молодой Романов) обернулся. Он низко поклонился царю, потом на все другие стороны честному московскому люду.

— Лупп! Лупп! Давай своего черкашенина.

— И не думай, Федор Никитич! Не смей! — совсем Суббота забылся, в страхе за воспитанника, совсем растерял свою напускную покорность. И Лупп-Колычев примирительно крикнул:

— Не стоит, Федор Никитич. Ох, не стоит.

Но Романова было уже не остановить. Удальски прошелся он по арене.

— Гляди, народ православный! Лупп-Колычев — живоглот. Боится, что денежки его ухнут. Купец пирожковый.

— Что ж Федор Никитич. — ответил разозленный Колычев. — На себя пеняй, коли что. Дозволь, государь?

У царя глаза округлились. Он засучил своими белыми ручками, и лицо его взрезала кривая слабоумная улыбка.

— Выпускай! Выпускай! — царь Федор почти визжал в предвкушении. И ничем эта младенческая злость не была хуже любой другой самой взрослой и расчетливой злости. В дальнем углу арены открылся проем, в него ввалился огромный черный медведь. Розовая пасть с толпою белых клыков кипела слюной. Зверь тащил за собой на веревках шесть всеми силами упирающихся холопов. Лупп-Колычев довольно бросил встревоженному Федору Никитичу.

— Что? По нраву тебе мой боец?

— Суббота! — Федор Никитич отступил назад. — Горю, Суббота.

Холопы едва сдерживали рвущегося вперед медведя. Суббота бросил перебирать рогатины, сложенные у помоста, схватил первую попавшуюся и бросил ее Федору Никитичу. Романов подхватил рогатину и в это время холопы спустили медведя.

Под помостом было сумрачно и как-то покойно, несмотря на то, что и сюда доносился шум арены и рев разъяренного зверя. Помост поддерживали столбы, вкопанные прямо в землю. Если бы не подвал купца Воронова с его регулярной костью на обед, Митяй определенно застрял бы в этом частоколе. Нужный ему столб Митяй разыскал быстро. Он был помечен свежей белой зарубкой. Рядом со столбом лежал короткий плотничий топор. Оставалось совсем немного. Взять его в руки и сделать то, что было приказано. Митяй потрогал столб. Одна большая всепоглощающая мысль вскружила ему голову. «Что ж я делаю, господи? На Дон. На Дон и так можно уйти. Бросить топор, да уйти. Что он мне сделает? Искать будет? Да кто ж меня найдет? Подскажи, господи! Я ж теперь твой. Твой до краешка».

На арене медведь бросился вперед. Федор услышал разрывающий в клочья воздух рык и времени даже дрогнуть не осталось. Романов воткнул рогатину в песок и наклонил ее в сторону катящегося на него черкашенина. Вдруг стало тихо. Со всего маха медведь напоролся грудью на рогатину. Он махнул остывающей лапой, пытаясь достать Федора и еще глубже сел на рогатину.

— Не стой! Отходи! — орал сзади Суббота. Федор не отходил, стоял, не мог шевельнуться. Заворожила его такая близкая полная жизни смерть. Чем больше сражался с ней медведь, тем быстрей набиралась она сил пока, наконец, острие рогатины не прорвалось наружу через мясо, легкое и призрачную надежду на которой все на этой земле держится. И человек, и зверь, и самый последний жук-плывунец. Древко треснуло, и медведь упал. Наконец, Федор услышал и шум и крики. Он вернулся. Пот заливал лицо, и каждая клеточка тела отзывалась тупой разрастающейся болью. С трудом, но стараясь не подавать виду, держался прямо и шел к Субботе.

— Федор Никитич! Свет ты мой! — кричал ему Зотов.

— И не думай! — Федор увидел, что Суббота решил перебраться через щиты и бежать к нему как когда-то в детстве да что там себя обманывать как всегда, когда ему было плохо. — Не позорь бабьей заботой! Там жди.

А потом все услышали треск и глухой звук. Нижняя часть помоста обвалилась, но верхняя, где были царь и правитель продолжало удерживать несколько столбов, на одном из которых белела свежая зарубка. Перепуганный Годунов закрывал царя, метался из стороны в сторону, выставив вперед смешной золоченый ножик. Федор Никитич по обломкам и покалеченным телам рванул вверх.

— Федор Никитич! Куда ты, оглашенный! — крикнул Суббота, Федор Никитич его не слышал.

— Не подходи! — правитель сделал неумелый выпад вперед, Романов уклонился. Прижал его руки к бокам.

— Что ты, Борис Федорович. Тише. Тише.

— Спасай государя, Феденька. — правитель едва не молил. — Спасай. Бог не простит.

Бог не Бог, а Годунов точно не простит. Романов его слезы видел. Царь Федор сидел тихо. Наверное, он совсем не понял, что произошло, но когда Романов попытался оторвать его от золотого трона, он закричал, едва не забился в родовом припадке. Забытый призрак Александровской слободы опять ясно встал перед ним из плотного тумана забвения, которым был окутан его рассудок.

— Не тронь! Не тронь! — слабо бил царь Романова в грудь и плечи. — Борис! Борис!

Годунов схватил царя за руку.

— Здесь я государь. Дозволь Федору Никитичу помочь.

Присутствие Годунова вернуло царю некоторое спокойствие. И так осторожно они начали спускаться вниз. Федор с перепуганным царем на руках и Годунов, который держал царя за руку.

Через растерянность сразу же после обрушения помоста, шел Суббота. Он раздавал тумаки постельничим, дворовым холопам, толкал и к раненым, кричал. Он искал Митяя и соображал, что делать дальше. Митяй стоял в сторонке, как и было оговорено ранее. Ждал Субботу у проема, через который выпускали медведя.

— За мной! — сказал ему Суббота. Они возвращались к помосту.

— Ты какой столб подрубил. — бросил на ходу, не оборачиваясь, Суббота.

— Какой сказал. — отвечал Митяй. — С зарубкой. Как сказал, так и сделал.

— Сделал. — Суббота резко обернулся. — Туда гляди!

Он показал рукой на невредимый столб с зарубкой.

— Ты кому в глаза плюешь, стерва?

Суббота крепко охватил рукоятку своего поясного татарского ножа.

— Чем хочешь, клянусь, боярин. Как сказал, так и сделал. — забормотал Митяй. — Меченое бревнышко было. Пусти и денег не надо. Нечего мне тут.

— Нечего— взъярился Суббота. Он увидел, как Федор Никитич с государем на руках осторожно спускался вниз. Пора было решаться. Митяй помог ему сделать выбор. Неожиданно он радостно крикнул и показал рукой.

— Вот оно. Вот. Меченое.

Суббота тоже увидел этот аккуратно срубленный обрубок столба с меткой. Он повернулся к Митяю и ничего хорошего в его глазах Митяй не увидел. Еще раз виновато он повторил:

— Не обманул. Все как надо сделал. — неожиданная догадка пронзила его. Митяй засуетился. Одной рукой схватился за пояс, другую завел за спину. Суббота подождал пока Митяй достанет и поднимет вверх топор. Потом он всадил ему в живот нож. Митяй всхрипнул, и начал заваливаться вперед.

— Как так, боярин. Ведь не надо так.

Суббота снова ударил Митяя ножом. Поддержал его, опустил на землю.

— Значит так надо и не я, а Бог так решил. — сказал Суббота и выпрямился. Позади себя он слышал голос Романова.

— Что здесь, Суббота.

Суббота увидел испуганного царя на руках у воспитанника, а рядом с ними Годунова.

— Вот. — Суббота бросил на землю короткий плотничий топор.

— Видно доделать хотел начатое.

— Знаешь кто? — правитель постепенно возвращал себе присутствие духа.

— Знаю. — ответил Суббота и правитель вцепился в него своими умными хитрыми глазами.

— Знаю — твердо повторил Суббота. — Видел его, когда Богдан Бельский замятню свою в Кремле устраивал. Князей Шуйских это холоп.

* * *

Хоронили Устинью в ограде, не далеко от кладбищенской часовни, в лысом углу, где видна была излучина еще тонкой, как ребячья венка, Волги. Домовина была закрыта, забита четырехгранными гвоздями. Из рыжей неглубокой могилы выбросили короткие заступы Каракут и Рыбка. Они встали позади попа Огурца. Стряхивали песок из складок своего платья. Поп Огурец заговорил нехотя. Ворочал тяжелые камни нужных слов. Вдруг замолчал, но наткнувшись на тяжелый взгляд Каракута, вздохнул и собрался продолжить, но раньше него всунулась Макеевна. Она затараторила слова молитвы.

— Ты что это, матушка? — спросил поп Огурец.

— А что, батюшка?

— Что? Может, еще и рясу мою оденешь?

— Так я ведь… Чтобы не замерло слово великое. По чину..

— По чину ты, евина дочь, а священство нести — адамово ноша.

— Макеевна не успокаивалась.

— И так не отпетая.

— Не отпетая… потому что смертоубивица.

— Так я…

Поп Огурец вытолкнул ярость сквозь волосатые расплюснутые ноздри и тихо растолковал.

— Ставь кутью, матушка… И помолчи. Можешь громко, если тихо не можешь.

Макеевна поставила горшок с кутьей на край могилы. Отошла к Даше, но молчать не решилась. Не ее это было дело: молчать. Стала утешать Дарью под монотонный звук Огурцовой молитвы.

— А душенька то ее уже отлетела. Точно тебе говорю. Когда домовину несли, я Торопку подменила… Домовина такая легкая, будто невесомая совсем.

Даша вдруг заплакала. Сзади злобно зашипел Торопка.

— Матушка! Матушка! Здесь становитесь…

Он потянул матушку к себе. Макеевна упиралась и гомонила по-тихому.

— Что деется, милые мои. Что деется? Совсем как в Четьи Миней писано. Глад и Мор обрушатся, когда чада на родителев рыкать начнут, аки львы камнесосущие.

Поп Огурец торопливо перекрестился. Свернул молитву.

— Все… Нет моей мочи…

— Заканчивать, отец? — спросил Рыбка.

Поп Огурец не ответил, прошел мимо. Каракут и Рыбка на веревках спустили домовину и стали закапывать могилу. За Огурцом пошла Даша, а за ней Торопка. Макеевна отбилась от сына и смотрела, как работают Каракут и Рыбка.

— Ось, мамо. — сказал Рыбка. — К чертям тебя надо определить.

— Чего это?

— А чтоб им жизнь не медовой была.

— Торопка… Торопка… Ты гляди как матерю твою законную Афанаил Чубатый склоняет.

Торопка сделал вид, что не услышал. Он поспешил дальше. Казаки быстро забросали могилу, воткнули в изголовье деревянный крест и ушли, закинув заступы на плечи. Макеевна сидела и рассказывала новенькому рыжему холмику.

— Прощай, Устиньюшка… Черное ты дело сделала… — Макеевна воровато оглянулась. — Прости меня, Боже… Но как есть правильное. Нельзя было твоему Дорофею жить. Нельзя. Пусть там адские мыши сердце ему изгрызут. А тебе всего хорошего. Светлая ты была бабочка. Светлая. Но за шитье свое не по совести брала… А соседка твоя Кулина Гусиная Ножка…

— Матушка! — Торопка кричал ей через все кладбище. Макеевна торопливо перекрестилась. Погладила влажную землю и забрала с собой горшок с кутьей.

* * *

Ефима Пеха взяли в услужение в Александрову Слободу, что возле Владимира, когда ему и 10 лет не было. Вначале был в ответе за все у дворцового плотника. Жрать почти не давали, били безо всякой причины, зато наловчился всякие штуки из дерева выделывать. Может, самое лучшее для него тогда время было. Шкатулки, как у заезжих фрязин, подсмотренные резал. Избы ставил, части гарматные. Шпынек особый выдумал для крепления венцов. До сих пор, наверное, осталось в слободе от него что-то, кроме злой памяти. Подхватил его плотника Васька Грязной. Пеху тогда под 16 было. От топорной искусной работы вымахал он крепким. Сильнее его в дворне никого не было. Именно такие люди были нужны царю Ивану, когда он опричнину затеял. В отряде Грязного ходил Пех на Тверь и Новгород. Жег, крушил и сажал под лед всех без разбору на кого царская милость указывала. Василий Грязной, из дворянства нижайшего взлетевший, говорил Пеху:

— Вольнее нас Ефимка на Руси теперь никого нет. Холоп, боярин, татарин, православный… Нам все едино. На кого царь укажет того Бог приговорит. Руби, Ефимка!

Что же… Оттяпал благодетелю своему Василию Грязному буйну голову Пех. Как впрочем и многим другим, чтобы своя крепче держалась. Это Пех крепко усвоил. По тонкой доске сомнений не ходил. После смерти царя Ивана Васильевича его Борис Годунов приметил. Притулился Пех к тому, кому нужно вовремя государственного ненастья. Борис был почти такой же как и он. Так думал Пех. Разницы между ними — Борис из Костромы и дворянин, а Пех из Александровой слободы и тоже дворянин. Без титулов и предков. Без отца и матери. А еще… Может самое важное. Видел Пех, когда стоял на страже в Кремле, как Грозный убивал своего сына Ивана. Сколько их там было. Стрельцы, дворовые, самые ближние. Никто не вступился. Стояли как соляные столбы. И Пех стоял, перед собой смотрел. Борис встал между отцом и сыном. Рискнул против начертанного пойти. Таким был сегодняшний правитель. Борис сделал его царским приставом и Пех повез боярскую Москву в опалы да казни. Дело свое Пех делал исправно. Все об этом знали. И боялись, когда по московской торожистой улице ехал негромким шагом его отряд. Все как один, без опричного грохота, без вонючих собачьих голов и куцых метел. В темных кафтанах, на гнедых лошадях, в едином морозном молчании, от которого цепенела живая христианская душа. У высоких ворот подворья Шуйских отряд Пеха остановился. Стучать в ворота не стали. Все знали, что они здесь. Должны были знать. Или всю жизнь Пех зря хлеб ел. Наконец, створка ворот пошла со скрипом вперед. На улицу высунулась рыжая круглая голова с наетыми щеками и осоловелыми от дворового ленивого житья глазами.

— Отворять что ли? — спросила голова.

— Не знаю. — сказал Пех. — Не я здесь господин.

— Ага. — голова коротко сглотнула и спряталась. Через мгновение ворота растворились, и отряд въехал на двор. Василий Шуйский встречал Пеха самолично. Сошел с крыльца, стоял в подмерзающей весенней грязи. Пех остановился перед князем, когда оказался на земле, поклонился.

— От правителя… К тебе, княже.

Шуйский ворочал из стороны в сторону свое луковичное лицо.

— Ко мне или за мной?

После неудавшегося заговора самых ближних, когда царю хотели дать новую царицу из Мстиславских, Пех развозил Шуйских по дальним северным монастырям. Правитель не казнил. Хотел быть милостивым, но Пех знал как оно было на самом деле. Не мог Годунов великих людей как татей на Лобном месте, не было у него такого права. И князя Василия Пех отвозил и славного воеводу Андрея Петровича Шуйского — победителя поляков. Не взял Стефан Баторий Пскова, не позволил Андрей Петрович. Вот кто был Шуйским нужен, вот кто должен был стоять во главе потомства Александра Невского, а не этот… Щуплый, гнусавый хитрован. Пех посмотрел по сторонам. Так и есть.

— Я вижу дорог тебе я, княже? Всех собрал меня встречать?

Шуйский улыбнулся.

— Такую честь нам правитель оказал. Сам Пех пожаловал.

Совсем недавно привез Пех князя в Москву. Государь простил опалу. Правитель к себе приблизил. Вместе с ним ходил Шуйский на шведского короля. Что же не так то?

— Собирайся, княже.

Василий облизал нитяные пересохшие губы.

— Так вот значит..

— Значит так. — ответил Пех.

Шапка князя Василия из гладкого соболиного меха в ковшике из длинных белых пальцев поползла вниз.

— А ведь я знаю, Пех. — вдруг сказал он.

— И хорошо. — согласился легко Пех.

— Про князя Андрея. Это же ты.

— Я. Перед тобой мне совсем нечего таится. В мыльню дверь подперли, обложили мокрым сеном и подожгли. А всем сказали, что он по несчастью угорел. Собирайся, князь.

Пех ждал. Князь Василий приготовился. В тенях деревянных стен притаились вооруженные холопы. Всего один знак и они посекут Пеха и его приставов острыми болтами самострелов. Князю выбирать.

— Держи, князь. — Пех протянул Шуйскому обсахаренную грушу на серебряном мелком блюде. Он достал их из седельной сумы. — Из Коломенского. Государь велел тебе кланяться.

Пех позволил князю взять с собой двух сопровождающих. Приставы окружили их и так они проехали по вечерним пустым улицам прямо в Кремль. Князь Василий знал, что случилось днем, но не знал, что случится с ним. Митяя раздели и бросили остывать перед окошками-щелочками Большого Наряда. Труп Митяя отделял Годунова и его свиту от князя Василия. Он стоял с непокрытой головой. Чернеющее небо понемногу съедало окружавших его черные фигуры приставов.

Правитель спросил.

— Признаешь?

Шуйский оглядел Митяя.

— Митяй это. Брата Петра боевой холоп… Вроде в тати ушел.

Семен Годунов, младший брат правителя, спросил ехидно.

— Вроде… Слышали… Он государя убить хотел. Разве не знал?

— Откуда. Не видел его давно. Паскуда!

Шуйский ударил ногой мертвого Митяя.

Лупп-Колычев вступил.

— Вот оно как. Хорошо говоришь. Прямо верить хочется.

— И правильно хочется. — истерично воскликнул Шуйский. — Что же вы думаете? Если бы я такое умыслил… Подумать страшно… Что такое умыслил. Разве поступил бы так?

Неожиданно его поддержал Семен Годунов.

— И то правда. Князь Василий характеру извилистого. А тут как обухом, напрямки дело делали.

Шуйский почувствовал поддержку и загорячился.

— Да и за что мне на государя измышлять? Я Государю… Как пес цепной.

По лицу Шуйского потекли незлые, обидные и колючие слезы. Он повалился на колени перед правителем и мертвым Митяем.

— Тогда здесь бейте. Коли все решили.

Годунов негромко приказал.

— Пех.

Плечи Василия Шуйского содрогались, лицо окаменело. Сзади через молчаливые и неподвижные фигуры шел Пех. По пути он снял нагайку с запястья, перехватил так, словно изготовился набросить ее на чью-то шею. Пех остановился, ждал приказа, покручивал нагайку. Сгоняя морок, Борис Годунов оживился.

— Подними князя, Пех. Негоже Рюриковичу в грязи валятся.

* * *

Правитель вытащил пробку из склянки с желтой густой жидкостью. Отлил немного и выпил, поморщившись.

— Что железо грызть, что с князем Василием говорить. Брюхо слабит. Слушай, Пех… Я по разрядам смотрел. У тебя деревенька есть под Дмитровым?

Пех стоял рядом с правителем в особой крохотной комнате с толстыми слепыми стенами в самом запутанном углу царского дворца. Здесь правитель разговаривал о самом главном с самыми нужными людьми. Сюда позвал Пеха Годунов после того как публично унизил Шуйского, заставив пасть на колени перед мертвым Митяем.

— Песок да с десяток крестьян. В разоре земля лежит, правитель. — ответил Пех.

— Алтуфьево тебе хочу дать. — сказал Годунов. — Там панцирники сидят. Богатое село. Возьмешься?

Пех без слов поклонился.

— Хорошо… — удовлетворенно сказал правитель. — Прежде в Углич тебе съездить надо. Нет не Шуйского это дело… Грубо и тупо… Думю, Нагие чудят. Так что в Углич тебе непременно нужно. Пришло время.

Часть 4

Осип Волохов зашел на двор дворца Нагих со стороны хлебного амбара. Там у распахнутых черных ворот орал Русин Раков. Подгонял своим козлиным тенорком мужиков-дежек, таскавших пыльные мешки с мукой. Одним из дежек, самым усердным и безгласым, был переодетый Пех. Раков заметил Осипа и переметнулся на него.

— Осип! Что дьяк твой? Все недоимки склевал?

Осип торжественно поклонился.

— Твоими молитвами, губной староста. Завтра поезд в Москву пойдет.

Раков скривился.

— Обобрали Углич, крапивное семя.

Тут встрял Пех. Если бы знал такое слово, сказал бы: аутентично.

— Им что? Черного человека жаль?

Кто-то из мужиков поддержал мгновенно.

— До поры терпим. Время придет и все и всех по делам разложим.

— И на Дон махнем. — добавил Пех.

Осип оправдывался.

— Я что… Что велят то и делаю.

Раков спросил.

— К матери идешь?

Осип кивнул.

— Скажи, зайду к ней. Ульяна моя велела… Куды прешь!

Окрик Ракова остановил Пеха. Тот с мешком заворачивал не в амбар, а в сторону дворца.

— Полюбопытствовать, господине. Как оно там цари живут.

— Сюда иди, прямокрив. На мешки любопытствуй. Неча выше земли глядеть.

* * *

Между амбарным двором и каменным дворцом — глухой высокий тын. Не проберешься, если входа не знаешь. Осип знал. Открыл калитку и увидел перед собой Тимоху Колобова — ближнего мальчишку.

— Тимох? Что у вас? Тихо.

— Тихо. Царица с царевичем в церкви. Возвращаться скоро будут.

— А это что у тебя за диковинка? — спросил Осип.

Тимоха показал. На свежем упругом ветру он держал на палочке крутящееся колесико с берестяными лодочками. Колесико весело шелестело, мельтешило на солнце.

— Здорово?

— Здорово. Мамку позовешь? Здесь ждать буду.

— Две копейки.

— А по шейке. — грозно посулил Осип. Он отобрал у Тимохи колесико.

— Отдай.

— Мамку позовешь, тогда и получишь.

* * *

Волохов с сыном сели у стены в прохладной влажной тени. На коленях дебелая Волохова держала развязанный узелок с печеньем из дворцовой кухни. Осип жевал медовые петушки и слушал слезливые жалобы.

— Кричит все. Дерется. За царевичем не доглядаете. А я что не знаю, откуда что берется?… Злится, что царица Ирина меня послала для догляду.

— Я, матушка, думаю. Через царевича действовать надо. Чтобы он матушку свою разжалобил. Ножик мой он носит с собой?

— Не расстается.

— Вот-вот.

Подбежал Тимоха с колесиком. С загадочным видом встал в отдалении.

— Что? — с набитым ртом спросил Осип.

— Пряник. Никогда таких не едал.

— Еще чего?

— На Тимох. — Волохова протянула мальчику пряник. Тимоха цапнул пряник.

— Чего у царевича не попросишь? — спросил Осип.

— Просил.

— Ну?

— Ух и сладкий… Я, конечно, согласный, что лупит, ежели он царевич. Лупить лупи так и угости потом. А то что ж так насухую. Совсем злюче получается.

— Чего приперся то.

Тимоха проглотил пряник в мгновение ока, с сожалением посмотрел на развязанный узелок и сказал.

— Из церкви вышли, скоро через двор пойдут.

Волохова сразу засуетилась.

— Опять бежать надо. С крыльца встречать… А ты иди. Иди, сыночка. Что-то будет, если царица заприметит.

Волохова, причитая и охая, бежала к крыльцу. Рядом подпрыгивал Тимоха. Осип сжал кулаки, со злостью взбил сапогом землю. Подхватил узелок и скрылся в калитке.

* * *

Царевич Дмитрий увязался за матерью. Шел за ней по узким горбатым коридорам.

— Матушка!

— Дмитрий.

— Ты обещала?

— Ты уже взрослый, Дмитрий. Пора перестать царем слыть…

Мимо склонившегося Степана Мария вошла в свою комнату и царевич вслед за ней.

— Говорю же, хватит. — прикрикнула царица. — Делай, что велено.

— Не буду. — топнул ногой царевич. — Я хочу, а значит так тому и быть.

Ответом была сильная пощечина. На глазах у мальчика закипели колючие слезы, но он не позволил себе расплакаться. Напротив, царевич выхватил из-за пояса нож со светлым треугольным клинком.

— Не смеешь! Ты! Зарублю!

Царица рассмеялась. Легко обезоружила сына и выбросила его из комнаты.

— Степан! — закричала она. — К лекарю царевича.

Степан сзади подхватил царевича и поволок его по коридору. Царица захлопнула дверь.

— Знакомая злоба. — услышала царица и в испуге отшатнулась. — Ты? Как?

— В Волохову переоделся. — Пех подошел к царице, и она сама обняла его, прижалась крепко-крепко.

— Степан твой, дежке наказал морковку в кухню отнести, а дежка подумал. «Дай, по дороге к царице забегу. Столько не виделись» Что ты, любушка?

— Устала. Одним тобой держусь.

— А сын?

— Сам видел. А что дальше будет? Иногда думаю…

— Что?

— Ничего. Правитель послал?

— Он. Проведать, чего тут Нагие чудят.

— Он не знает?

— Если бы знал, такое устроил бы.

— Столько лет милуемся, и не знает?

— Да и пусть… Может скоро совсем вместе будем.

— Как?… Не обманывай. Все бы бросила и за тобой ушла.

— Расскажу, расскажу, милушка. Дай срок.

* * *

Золотую палату сладили в московском дворце всего пару лет назад, но слава о ней разошлась далеко, шагнула в сопредельные страны и предальние Кабарду и Персию. Светлая, просторная, с высоким пещерным сводом и окнами из стекольной разноцветной мозаики. Ее расписывали свои русские мастера. Никогда не бывали они в Константинополе, не видели той первой Золотой палаты, где жены императоров ромейских принимали послов и вершили государственные дела наравне со своими мужьями, а в иное время и со всем без них. Хотели повторить былое величие, но, как и положено, настоящим неофитам-самозванцам перестарались на всю ивановскую. Кого только не было на румяных ярких стенах. Журавли с тигриными хвостами, африканские (они же рязанские) цапли с головами драконов. Квадратные деревянные колонны были оплетены зелено-золотыми стеблями мифических растений и цветами из лепестков похожих на распущенные петушиные хвосты. В глубине вокруг золотого кресла были начертаны сцены из жизни византийской императрицы Ирины. У ромеев, изображенных на стенах были совиные глаза и преострые греческие (как их понимали в Городце на Волге) носы. Уберегся пока от этого безбашенного византийства один единый потолок, но уже были подведены дощатые леса. На самом верху лежали на спинах русоголовые мужики потные от удовольствия и заботы. Они малевали никогда не ведомый им мир, а значит известный до самой последней черточки. Сейчас они домалевывали яростную голову сатанинского змея, искусившего праматерь Еву. И таким ужасным выходил этот библейский зверь, что царица Ирина коротко вскрикнула.

— Страшный какой.

— Нелепый. — ответила Мария Годунова.

Она и Ирина наблюдали за работой мастеров через решетчатые узкие окна.

— Зачем же страхолюдина такая?

— Приказ правителя.

— Неужели и до этого брату есть дело?

— До всего, что царскую власть укрепляет.

— Серьезно? — рассмеялась царица. — Малеванный змей на потолке, боярыня.

— И малеваный змей… и лекарь волошанский из ляшского посольства. Борис его за 70 рублев купил. Пол Костромы не жалеючи.

В слуховой комнате Мария взяла с многоугольного коротконого столика кубок с вином. Здесь было можно, никто не увидит. Мария попробовала вино и зажмурилась от удовольствия.

— Сладкое. Хочешь, царица?

— За этим звала? — спросила Ирина.

— Что ты, царица? … И за этим тоже, но не только.

Марина смотрела на родной округлый подбородок, но все остальное… Мария не любила сноху, но подбородок… Она начала кропотливо втолковывать, то о чем сговорились с Борисом.

— Лекарь знает свое дело. Турский салтан… Мало что у него тумен жен, а наследника не было Баб-Ага сготовил зелье.

— Кто?

— Говорю же Баб Ага. Лекарь.

— Нет, сестрица… Сколько уже их было… Прелесть все это. Ведовство и волхование. Молитвой и покаянием действовать надо.

— 15 лет как действуете.

Царица Ирина гладила пальцами высокий чистый лоб. Ласкала потаенную мысль.

— Думаю иногда… Пусть со мной также поступят. Как князь Василий с Соломонией Сабуровой. В монастырь горемыку бездетную, а сам на Глинской женился.

— И что получилось?

Мария подлила вина в кубок.

— Царь Иван Васильевич получился… Или ты не видишь божий промысел?

— Вижу. — поспешила согласиться Мария и наконец решилась. Протолкнула вперед то, что давно сказать хотелось. Не прямо, но чтобы понять, было достаточно.

— Если бы не Овчина-Оболенский стольник может и не осилил бы князь великий Василий.

— Мария! Что говоришь такое? Страшно!

— Страшно? Не то страшно. Не страшно говорить, страшно не делать.

Мария выстрелила.

— Надо помочь государю, если истинно его любишь, царица. Сама видишь, по какой тонкой досочке все ходим. Едва-едва вчера от страшного убереглись, а что может получится завтра?

— Нет… И слушать не хочу… Догадываюсь чего вы с братцем хотите.

— Добра тебе хотим… Государю нашему пособить. Как его только не кличут немцы и злые люди. Пономарь. Юродивый, а за тебя как бился. Отцу перечил. Когда бояре затеяли Мстиславскую ему просватать… Вместо тебя… Где только сил взял так за тебя сражался. Не по-царски поступил, но по любви.

— А я? Что же ты от меня хочешь? Чтобы я по любви?

— Вот еще… На такое мало кто горазд. Чтобы так делать, нужно и жить так. Я тебя о другом прошу. По-царски поступить.

— Может вы мне с Борисом и Овчину Телепнева подыскали?

— За этим дело не станет. Красавцев молодых жуй-жуй, не прожуешь.

— Нет, Мария. Грех это. Грех большой.

— Не мне тебя неволить, царица. Но подумай. Как не крепко мы держимся. Если промедлить Углич рванет и вырвет.

Мария отставила кубок с вином и добавила горько.

— Переспеешь ты скоро, Ирина… Тогда точно монастырь.

— Федор не позволит.

— Федор Иванович не позволит. — согласилась Мария. — Но царь Федор Иванович приговорить может. Понимай теперь, как оно выйти может…

* * *

Во дворце Нагих пытались обедать. За столом сидели царица Мария, лекарь Тобин Эстерхази. Лекарь ждал приговора царицы. А Мария вертела в руках тяжелую плоскую тарелю. На конце стола маялся, нервно греб руками толстую парчовую скатерть, царевич Дмитрий.

— Пусти, матушка.

— Не ел ничего вовсе… Такая служба сегодня была… Вам, конечно, служителям Лютера Люцифера не понять, что значит истинная вера. Говорят, в сараях молитесь?

— Чтобы мирское не застило, царица. — отвечал лекарь.

— Матушка…

Царица делала вид, что не слышит.

— А новый батюшка… Да чего кудряв и громогласен, отец Паисий… Куда нашему Огурцу… Паисий в Царьграде бывал. Надо позвать его вечером. Пусть расскажет.

Стоявший у поставца Степан спрятал улыбку после слов царицы.

— Матушка…

— Ведь неугомонный совсем. Два дня всего как пластом лежал… Что скажешь пан лекарь?

Тобин прокашлялся.

— Если царица позволит, то можно и погулять немного…

Царица медлила не долго.

— Волохова!

Дебелая мамка выскочила из-за стола.

— Все щеки набиваешь, не слышишь.

— Поклепы наводишь, царица.

— Замолкни! С царевича глаз не спускать.

Волохова охая и громко дыша побежала за царевичем.

— Погоди, царевич. Постой… Дитятко неугомонное.

* * *

— Степан! — наконец крикнула царица.

Степан сорвался от поставца и подбежал к царице.

— Сколь разговаривала? Какие тарели на стол ставить? Сухим рушником чищенные. В царском дому живете, а не в боярском сарае… Менять сейчас же.

Степан перехватил тарелю. Побежал вдоль стола, бросил тарелю на руки стольнику, который стоял у выхода на черную лестницу. Стольник поклонился, исчез за дверью.

— Юрка! Юрка! — заорал стольник. Лестница заскрипела. Наверх спешил нескладный холоп.

— Заменить. Чистую давай. — стольник ударил тарелей в грудь холопа.

— Ага. — холоп с тарелей побежал вниз и тоже орал на ходу.

— Минка! Гринька! Хряки ленивые!

Сойдя с лестницы, холоп остановился. Проорался немного. Прислушался и мелко перекрестился. Вытер тарелю рукавом своей грязной рубахи. Стольник открыл дверь, и Степан принял у него тарелю. В нижайшем поклоне донес ее до стола и поставил перед царицей. Тщательно все осмотрев, Мария заявила лекарю.

— А иначе никак. Все сама и сама. Никто не пошевелится.

Голодное брюхо лекаря, гнало в голову многосложные комплименты.

— Достоинства вашей милости широко известны и в Москве не забыты.

— В Москве… Я уж и позабыла как оно там в Москве… Иногда думаю, что только снилась она мне эта Москва.

— Вернетесь. — Эстерхази наслаждался верченой бараниной. Пока только глазами, а не при помощи вилки.

— Вся Москва выйдет вас встречать. Коленопреклоненная.

— Вашими бы словами… Степан.

Царица бросила на тарелю кусок печеного мяса и печеных овощей.

— Милость нашу для достопочтенного лекаря.

Степан подхватил царицын дар и потащил его лекарю.

Тобин Эстерхази скромничал и выдавал толстые комплименты.

— Мне и кусочка было бы довольно, ясновельможная. Московские кушанья есть, словно, кирпичи в животе класть.

Однако, слово и дело у лекаря разошлись совсем в разные стороны. На еду он набросился с превеликой охотой. Степан стоял у поставца и размечал опытным глазом, что останется от обеда и ругал про себя здоровый аппетит немецкого лекаря. Себе он наметил рассыпчатую кулебяку. Заранее он поставил ее с самого края и прикрыл от неосторожных глаз горщком со сладкой кашей… Степан заскучал и стал смотреть в окно. Во дворе царевич бегал с дворовыми мальчишками. У Тимохи Колобова в руках крутилось колесико-трещотка. На лавке у крыльца сидели Волохова с нянькой. Пустой двор веселило яичное круглое солнце. Царевич вытащил нож с треугольным светлым клинком. Мальчишки собрались вокруг ножика. Тимоха покачал колесиком, царевич радостно кивнул головой. Прутиком, на котором крепилось колесико, Тимоха очертил круг на плотной земле. Стали играть в ножички. Первым начал царевич. Простенькая игра. Надо в круг ножичком нацелить. Да не просто, а со штуками. Сначала ставить клинок на палец и стрелять в круг, потом от пятки, колена, плеча, подбородка, носа, лба. Снизу вверх, а потом сверху вниз. Степан отвернулся от окна. Все равно Тимоха выиграет. Он самый ловкий. А победит, конечно, царевич. Так уж бог постановил. Огорчительно. И еще одно огорчение добавилось. Лекарь — проныра толстобрюхая, добрался таки до матушки, черт ее возьми, кулебяки. И так сладко жрал скотина чужеземная, что у Степана слюнки во рту вскипели. Но смирился Степан. Чего теперь. Раз бог постановил так и бог с ним. И только Степан решил не расстраиваться особо, что вышло не по его хотению, как все раз и навсегда переменилось…

* * *

Поп Огурец сидел на краю стола под старыми деревьями. Вздыхал, громко прочищал нос и утирался длинным узким цветным платком.

— Что это, батюшка. — жена Битяговского суетилась рядом, готовилась к обеду. — Никак завел себе кого?

— Что?

Жена Битяговского показала глазами.

— Платок-то.

Поп Огурец отшвырнул платок, словно это был подарок самого дьявола..

— Сомненья меня, матушка, одолевают. Все ли правильно сделал.

Битяговская присела рядом. Поняла платок.

— Что такое?

— Вроде по совести поступил, а вроде и против законов Божеских.

— Да как же такое возможно.

Поп Огурец взмахнул руками. К столу быстро и деловито приближался дьяк. Поцеловался с Огурцом. Сел.

— Мне, матушка, давай что-нибудь чтобы по-быстрому.

— Спешишь куда?

— Завтра поезд в Москву идет… А ты чего, батя, такой смурной?

— Мучается, батюшка. — вставила жена.

— Чем же?

— У него совесть и законы божьи не сходятся.

Битяговский ел быстро.

— Это все поповские воздуси. Вершины горние. По мне совесть и есть божий закон… Чего тут… Хороший медок.

— Трофимов гость псковский поднес. — похвасталась жена.

— Что это? Никак колокол. — прислушался дьяк.

Набат набирал силу. Звучал все громче и громче.

— Пожар что ли? — Битяговский полез из-за стола.

— Погоди. Не доел совсем.

Дьяк не слушал.

— Как будто соборный. — удивился Огурец.

— Погоди. Дай хоть с собой соберу.

— Потом, потом. Ты со мной, бать?

Огурец с готовностью поднялся. Битговский бросил жене.

— Медок прибереги, матушка.

* * *

Степан, позабыв об условностях, закричал с ужасом:

— Царица! Там… там.

Он показывал рукой в открытое окно на задний двор, где на желтом песке в окружении испуганных мальчишек, корчился в затяжной судороге ее сын. Царица поспешила вниз, за ней вытягивал свои толстые ноги из болота мозаичного пола лекарь с забытой во рту бараньей косточкой. Царица останавливается перед сияющим белым уличным светом проемом двери, как будто ей и не интересно, что там за этой световой стеной, но она все-таки сделала усилие. Выбежала во двор и на мгновение закрыла рукой глаза от слепящего солнца. Потом увидела ужасную картину. На коленях мамки Качаловой лежал бледный царевич. Из его тонкого и хрупкого горла текла кровь. Еще до конца не осознав, что произошло, царица обвела глазами двор. Увидела перепуганных мальчишек, сбившихся в стаю, увидела лекаря, который склонился над царевичем, увидела Волохову. Увидела Пеха. Одетый дежкой, он тоял в отдалении и смотрел на царицу. Тогда она нашла виновного. С яростным криком набросилась она на несчастную женщину. Била смертным боем. Волохова упала на землю, глухо застонала, прикрыв голову руками. Пёх успел уйти со двора.

* * *

Ударил набат и в открытые ворота дворца Нагих начал стекаться растревоженный народ. Переодетый Пех шел наперекор и мимо бегущих в сторону дворца. Увидел Битяговского. Дьяк спешил вперед, расталкивая недоуменный народ. Пех отступил в сторону, пропуская дьяка. Съюродствовал.

— Не ходи туда, дьяк. Забирай жену да лети ласточкой.

— А ты кто таков?

— Так. Человек посадский. Нетронька Туданеходяшев. По медной части.

— Иди себе Нетронька. По медной части.

* * *

Вместе с толпой зашел Битяговский на двор. Увидел царевича на руках голосящей мамки и лекаря. Увидел несчастную Волохову и царицу, и молчаливый народ подковой окруживший эту трагическую сцену.

— Что остолбенели? Царевича вверх несите. Лекарь? Да что с тобой? — он ударил Тобина Эстерхази в спину. Потом взялся за царицу. Схватил ее за поднятую вверх руку.

— Царица. Негоже так. Негоже.

— Пусти, пусти — кричала царица. Она отскочила от дьяка. Волосы расстрепались. Глаза невидящие.

— А-а-а. Ты. Ты! Дьяк!..Убийца! Он, он царевича убил!

— Да ты что такое говоришь, царица! — Битяговский шагнул вперед, но тут же остановился. Увидел в руках царицы выставленный вперед окровавленный нож с треугольным лезвием.

— Не подходи! Спасите люди православные. Он, он государя вашего … Он.

Битяговский перехватил ее руку, отобрал нож. Зло плюнул, увидел Степана.

— Тащи ее. С ума сошла. Пусть лекарь ей всыпет чего доброго.

Заметил Митьку в молчаливой еще неопределившейся толпе.

— Митька! Митька! Пономаря этого успокой, а потом в Брусеную избу.

Битяговский шел через двор. Люди все прибывавшие и прибывавшие, уступали ему место, а он шел через них, совсем забыв об окровавленном ноже в своей руке. Думал, что делать дальше. У церкви с грохочущим колоколом его перехватили Митька Качалов и Осип Волохов.

— Федор Тимофеев… Там Нагие скачут… Спасаться надо…

— Что? Охолонись Митяй. — отрезал дьяк.

Тем временем Волохов судорожно сглатывал.

— Я был… Это… Это…

— Что? Да не молчи.

Испуганный Волохов показал на нож в руке дьяка.

— Нож это… Тот самый ножик.

Битяговский отбросил нож сторону.

Митька Качалов вставил.

— Нагие вот-вот у дворца будут. Баламутить начнут. Отсидеться надо, Федор Тимофеев. Потом со стрельцами вернемся.

* * *

На двор угличского дворца ворвались несколько разгоряченных всадников. Впереди Михаил Нагой. Пробившись через толпу, Михаил не спешился. Замочил копыта коня детской кровью..

— Смотрите! Смотрите! — завертелся кругом Михаил Нагой. — На царскую кровь невиннопролитую… Прокляты будете. Весь город проклят, если без мщения такое оставите.

Из толпы загудели и холопы Нагих подхватили.

— Говори, князь. На кого кажешь?

— А то не знаете? Годунов убийц подослал. Боялся, что не усидит, когда царевич в возраст войдет.

— Верно! Верно! Видали тут Битяговского. А у него нож в руке. — выскочил откуда-то грязный оборванный хилый мужичонка.

Михаил Нагой совсем сошел на визг.

— Так чего ждешь народ православный?… Али ослеп? На кого нам положиться?… Кто за царевича отомстит, если не люди верные.

— Правильно! Правильно говорит! Кто если не народ за правду встанет?

— К Брусенной избе! Там убийц схватим. — Михаил Нагой увлек за собой начинавшую грозоветь толпу. В это время тело царевича заносили во дворец.

* * *

— На дороге к Брусенной избе стрелецкий голова выставил своих стрельцов. Сколько нашел. Сколько осталось.

— Строй держать. — уговаривал голова. — Как скажу. Фитили палить. Враз эту бузу посадскую раскатаем… Боишься? — спросил голова. Торопка потянулся вверх и лихо ответил.

— Есть немножко.

Голова, кутая собственный страх, выговорил юному стрельцу.

— Ты кто есть?… Стрелец царский. А значит… Вот оно так… Как оно…

— Идут! Идут! — к нестройной цепи подбежал дозорный боец. В устье дороги, ведущей к торгу, появилось серое тело грозной толпы. Шли посадские мужики с топорами и палками.

— Пали! — заорал голова. Торопка засуетился. Присел, неловко держал пищаль между коленями, тесал кремень о кресало. Даже фитили не догадались сготовить заранее. И вдруг где-то далеко-далеко услышал как голова спокойно сказал.

— Айда по домам… Неча здесь…

Торопка почти сразу поднял голову. Посмотреть что случилось. Увидел, что на дороге остался один. Стрельцы разбегались в стороны. Голова на бегу крикнул что-то вроде пали или вали. Но Торопка остался. Дрожащими пальцами поднес горящий фитиль к зарядной полке. Из приближающейся толпы Торопке кричали. Торопка поднес пищаль к плечу. Огромная рука сверху накрыла пищаль, вырвала горящий фитиль. Торопка взлетел вверх и переместился на уличную обочину. Рыбка похлопал его по плечу.

— Дюже смелый казак.

— Какой там. — ответил Торопка. — Так спужался.

— А по-твоему откуда смелость берется? — спросил Каракут. Он держал пищаль Торопки. — Из страха. Больше и неоткуда.

— Ну-ка, хлопец. — Рыбка закрыл Торопку своим квадратным телом. Прижал к забору. Мимо шла толпа. Рыбка весело крикнул.

— Куда валишь, народ?

— Царевича Битяговский убил.

— Брусенную избу палить — орали пьяные радостные глотки.

— Давай с нами… Может и достанется чего коли останется.

— Беги домой, Торопка. — Каракут возвратил стрельцу пищаль.

— А вы?

— А мы полюбопытствуем. — Рыбка вышел на дорогу. — Не каждый день в Московском царстве кто-то мимо царя царствует.

* * *

На дворе Брусенной избы всегда деятельной и суетливой одиноко. Кроме Битяговского и Мишки Качалова никого. Звонил заполошный колокол. Громко без перерыва. Дьяк и Мишка подтянули веревками ржавую пушку на деревянный лафет, развернули ее дулом на закрытые ворота.

— Порох где, Митька? — крикнул дьяк.

Митька Качалов волок в подоле своей бескрайней рубахи каменное ядро, высоко задирал цыплячьи ноги.

— А Волохов Осип убег. — сообщил он дьяку.

— Убег? И слава богу… Митька? Обещался же пушку чистить?

— Че ее чистить. Она Мамая старше и моей рубахи.

Запертые ворота поддались вперед. Через колокольный звон стали слышны человеческие разъяренные голоса. Битяговский положил руку на плечо Митьке.

— Все, Митя. Все… Давай отседова. Успеешь до лошадей добежать.

Митька выронил ядро. Потер потный лоб.

— Куды ж я побегу, Федор Иваныч. Вместе кашу варили, вместе и есть будем.

— Митя. Митя. Не время сейчас богатырствовать.

Митька шмыгнул носом.

— Кто ж его знает, когда оно время-то. Пойдем, Федор Иваныч. Отобьемся. Мы же государевы люди. Кто на нас руку подымет?

Митька и дьяк заперли тяжелым запором двери Брусенной избы. По двору растекалось черное грозовое облако толпы. Внутри нее на лошади крутился Михаил Нагой. Распоряжался.

— Плот ломайте. Огонь несите!

Разломали плот. Выбили искры из кресал и кремней. Зажгли подготовленные кем-то факелы. В Брусенной избе Битяговский и Качалов спешно вооружались. Открыли оружейную камору. Там на полу в кучу были свалены проржавевшие мечи, трухлявые сулицы времен воеводы Бренка и битвы на реке Пьяни.

— Твою же мать. — выругался Битяговский. — Приговорил Бог. От нагаев диких, татарвы уберегся. А тут на родной земле… Обидно.

Митька втискивал себя в рассыпающуюся кольчугу. Не успел. Дверь вынесли той самой пушкой, что стояла во дворе. Толпа заполнила Брусенную избу, обтекая Битяговского и Митьку. Рассталкивая людей грудью лошади, в Брусенную избу въехал Михаил Нагой.

— Что творишь, князь? — Битяговский.

— Ты! Ты царевича убил. — Нагой тыкал в сторону дьяка нагайкой.

— Народ беспамятный пожалей. Когда из Москвы наряд придет, им расплачиваться… Ни тебе…

Михаил Нагой заорал, пытаясь заглушить трезвые слова дьяка.

— Что слушаете? Он с Волоховым господина вашего убил. Как куренка взрезал. Бей! Бей их!

Все началось и закончилось мгновенно. Битяговский и Митька отбивались, как могли, но совсем скоро они захлебнулись в толпе. Пропали без остатка. Нагой прорывался через затылки и спины, колотил эфесом сабли.

— Расступись! Расступись! Дай полюбопытствовать.

С трудом протиснулся к распростертым телам. Пронзил каждого по очереди саблей. В глазах его плескалась пьяная удаль.

— Что? Что? Жги да неси! Коли дело такое.

Шатаясь, выбрался Михаил Нагой из Брусенной избы. Увидел брата Афанасия. Рядом с ним несколько верховых холопов. К их лошадям было привязано истерзанное тело Волохова.

— Где нашли? — спросил Михаил.

— Недалече убег. — похвастался толстоносый холоп. — Сулицей его поймал. Крякнул только.

— Хорош! Вали его в избу. К дьяку. Афоня, помяса нужно сыскать. Здесь где-то дьяк его держал.

* * *

Нагие пошли по двору, искали помяса. Грабеж разгорался. Добрые угличане разносили царево имущество основательно, домовито. Гребли без остатка. Явились на двор подводы. На них переваливали мешки, сундуки, все что хоть какой-то представляло интерес. Афанасий сбил замок с одного из сараев и на него изнутри выпала собака. Черная, худая, с белыми подпалинами и очень злая. Без особого лая вцепилась Афанасию в ногу. Афанасий заорал от боли, пытаясь сбросить с себя собаку. Михаил вошел в теплый и вонючий амбар.

— Андрюх? — позвал негромко. — Андрюх?

Услышал шевеление в углу, пошел туда, разбрасывая в стороны корзины, туеса и гулкие бочки. Сбоку появилась тень. Она бросилась на Михаила. Худой бледной рукой обвила Михаилу шею, а другая быстро шарила в поясе, пыталась добраться до ножа. Михаил легко сбросил тень на землю. Двинул ногой хорошенько в бок. Тень заскулила.

— Что тут! — Афанасий быстро шел к брату. В руке держал окровавленный кинжал.

— Помяса нашел. — ответил Михаил. Прямо на земле перед ними дрожал от страха Андрюха Молчанов, беглый помяс.

* * *

Разгром Брусенной избы продолжался. Жгли, несли, ломали. Несколько посадских рассматривали сундук, окрученный толстыми цепями. Мужиков было трое. Уловимо похожие друг на друга. Старик, мужик в зрелых годах и парень лет 20. Старик рассматривал ермаковскую казну и рассуждал.

— Что скажу, ребята. Пуда два пороху тут надобно.

Мужик возразил.

— Я так думаю, и тремя не обойдемся.

— Где же его взять? Порох-то? — спросил парень.

— Это негде. — согласился старик. — Но вот если бы было так два как раз хватило.

Мужик подхватил.

— Взять-то, конечно, негде. Но вот если бы было то три в самый раз.

— Да я его топором возьму.

Парень двинул топором по сундуку и удивительно легко сбил дужку замка. Мужики запустили руки внутрь сундука. Стали перебирать бесценные шкурки.

— Давайте, ребята. Темка тащи мешки. — дед аж трясся от жадности.

Темку на пороге остановили Каракут и Рыбка.

— Побачили? — спросил Рыбка. — Ну то ховай назад.

— А ты кто? — парнишка смело постукивал обушком топора по раскрытой ладони. — Деда, бать.

Каракут разъяснил.

— Это казна царская.

Мужик посмотрел на деда.

— Чем докажешь… Может дьяк для себя прятал?

— Ездеца видел? Царская печать.

Мужик был русским мужиком. Неуловимым. Дави его не дави.

— Так мы так… Только поглядеть.

— Закрывай крышку. — Рыбка прошел вперед. Темка оказался у него за спиной и вопросительно бросил.

— Дед?

— Что, дед… С бочкой этой справишься… Так далее мы с батькой пособим. А нет… Таки да. Видим печать царскую… Не замай.

Рыбка ожидать не стал, пока парень дурковать начнет и топориком замашет. В сумке на поясе у него торбочка была со жгучим перцем. Хватанул щепотку и швырнул парню в глаза. Тот выронил топор, стал тереть глаза и ругаться. Дед всплеснул руками и вздохнул обиженно.

— Что ж тут скажешь? Ничего не скажешь. Прямо просветление какое-то. Хватай, Ефремка, чадунюшку.

Отец и дед подхватили парня и выволокли его прочь. На их место уже спешили другие. Пришлось Рыбке подранить нескольких, пока Каракут сгружал мягкую рухлядь в кожаные мешки. Задами вышли, обвешанные мешками на кривую улицу перед Незрячими воротами. Оттуда был прямой путь из города. По тихой улице они пошли туда, где между сторожевыми башнями крутилось полуденное солнце.

Часть 5

Вечером того страшного дня Нагие собрались за столом с неубранным обедом. Михаил мучился хмельной головной болью. Запивал ее вином из серебряного мрачного кубка. Афанасий нервно сглаживал пальцами край стола. На удивление царица Мария была спокойна и, может быть, равнодушна. Ни слезинки, но и ни кровинки в покойном белом лице. Михаил, наконец, оставил кубок и начал.

— А что делать, то и делать. В Москву писать.

Афанасий криво усмехнулся.

— Что писать? Как государевых людей порубили?

— Правду, братец. Как Волохова во дворе видели. Как Битяговский с ножиком шел. Много кто его видал.

— Много кто видал, что он с земли его подобрал, когда на дворе появился. Мыслю, не простит Борис погрома, если не докажем, что Битяговского это дело.

— Не веришь? — посмотрел на брата Михаил. Увидел в глазах сомнение.

— Жильцы, что с ним игрались… Говорят, что падучая опять на него напала.

— Мыслимое ли это дело. Падучая зарезать не может. — в гневе Михаил сбросил со стола кубок. По полу растеклась вишневая клякса. После этого зазвучал решительный и собранный голос Марии.

— Тихо… Что бабы. На Москву писать надобно. Но не правителю, а царю и патриарху. Пусть они первыми узнают.

— Да что писать-то будем? — не понимал Афанасий.

— Правду.

— Какую правду? Их тут всего на первый взгляд уже две.

Царица Мария сказала.

— Ту которая нас от пострига или казни спасет. Сын мой мертв. Сын. Все на нем счастье семьи держалось. За него страдания принимала. Теперь пусто все… Пусто..

— Не пусто, сестра… Семья осталась. Ее спасать надо. Вьюнами виться.

— Зачем? Чего ради?

Михаил посмотрел на Афанасия.

— Чтобы под копытами не лежать во прахе.

* * *

Ночь. Дорога из Углича в Москву. Узкая и петляющая в темно-синих берегах русского леса. Настороженно прислушивался Пех. Пытался различить в колеблющейся тишине нужные ему звуки. Наконец услышал. Натянул тонкую цепь, привязанную к дереву на противоположной стороне дороги. Когда из-за крутого поворота выскочил всадник, Пех стоял к нему спиной. Сначала услышал жалобное ржание, удар и выматывающий плач раненого животного. Пех вышел на дорогу. Подошел к темному телу гонца. Его шея была неестественно вывернута. Пех обрезал лямку походной сумки. Вытащил оттуда свиток. Положил за пазуху. Прежде чем удалиться, дорезал несчастную раненую лошадь.

* * *

У Фроловских ворот московского кремля Пех оказался на самом краю еще заспанного, закутавшегося в серое одеяло из холодных облаков, ленивого утра. Дорогу ему преградила рогатка и несколько стрельцов.

— Открывай. К правителю. Срочное донесение. — приказал Пех.

Один из стрельцов замотал непокрытой кудлатой башкой.

— Не можно. Через Портомойную башню теперь вход с первой до третьей стражи.

Пех развернулся и поскакал вдоль зубчатой кремлевской стены. У Портомойной башни его ждали та же рогатка и почти такой же стрелец.

— Снимай рогатку.

Стрелец покачал головой.

— С третьей до первой стражи через Фроловскую башню. Здесь нельзя.

— Снимай живей! Засеку.

— Приказ правителя. — заскучал стрелец.

— Я тебя живей засеку. Снимай, кому говорю.

— Расчепушился, пристав. А у мне все одно. Голова одна. Не пущу. Секи.

С проклятьем Пех развернулся, а стрелец бросил вслед.

— Нет чтоб по-людски… Что ж я не пустил бы… А то засеку. Вот тебе.

Стрелец сложил увесистую тяжелую дулю.

— Приказ есть так сполняй, коли по людски не хочешь.

* * *

Правитель как будто и не спал вовсе. Принял Пеха в потайной комнате в полном облачении. Пока читал добытый свиток, лицо его мрачнело. Наконец поднял глаза на Пеха.

— Читал?

Пех с трудом, но сделал удивленное лицо.

— Послание царю и патриарху?

— Чего же мне тогда привез?… — спросил на лету Годунов, а продумав, добавил. — За Битяговского..

Правитель зло щелкнул пальцами.

— Один дьяк больше стоил чем все эти золоченые блохи из рода Гедимина. Ты был там?

Пех склонил голову. Правитель подошел ближе, посмотрел пристально в глаза черного пристава.

— Чего же ты? Рассказывай. Рассказывай.

* * *

После разговора с Пехом, правитель пошел советоваться с женой. Мария напряженно читала грамоту из Углича. Наконец опустила руку вниз.

— Беда какая, Борис.

— Делать что теперь.

— На нас все думать будут.

— Не верю я, что Битяговский сам без дозволу такое дело умыслил.

— А был дозвол?

Борис долго смотрел на жену.

— Нет. Не было.

— Тогда к царю идти надо.

— Сейчас?

— Прямо сейчас. Пока кто другой не донес. И не так как надо. А с Ириной что? Теперь, когда Дмитрий мертв?

— Что поменялось? Царь умрет и тогда опять голова с плеч… Нет здесь ничего не прекращаем. А Нагих… Нагих за дьяка в пыль растереть.

— Но сам ничего не делай. Знать не знаешь, как это получилось. На Нагих все вали. Что бунт затеяли.

— Думу созывать надо. Патриарха.

— Как Дума приговорит, так пусть и будет… Если бояться нечего???

Мария снова внимательно посмотрела на мужа. Он взгляд выдержал.

— Нечего нам бояться… И некого…

* * *

Не смотря на неустойчивую погоду, царь перебрался в летний деревянный терем. Пришлось правителю бежать, небрежно накинув на плечи летнюю тонкую шубу, через колодезный прямоугольник двора. Не до пышности теперь было. Хорошо что про сапоги вспомнил, а то и бежать бы пришлось в турских с загнутых носками туфлях. К царю прошел, не останавливаясь, сел на краешек царской постели. Она была широкая и невеликая фигурка царя скомкалась где-то в самом углу. Борис ждал, не торопился будить государя. Присматривался. В лампадном свете мягко блестели драгоценные оклады икон на темных обитых атласом стенах. На толстой деревянной ноге раскрыта книга с богатыми разноцветными миниатюрами. Годунов поднял с пола деревянную лошадку об одной ноге. Не закончил еще царь мастерить. Борис положил лошадку на место и осторожно тронул государя за плечо.

— Государь. Государь.

Федор вздрогнул. Рука нырнула под подушку, но вот он узнал Бориса.

— Борис? Ты?

В руке царя крохотный итальянский стилет. Не смог скрыть усмешку Годунов.

— Великая важность, государь. Из Углича гонец.

— Что? Дмитрий? Убили?

— Смерть принял царевич.

Бессильно опустился Федор на подушки.

— Проклятый род. Проклятый я…

* * *

Птичий двор Патриаршьего дворца. Похожая на клюку, сутулая высокая и черная фигура патриарха в окружении желтого пушистого озерца из говорливых нежных цыплят. Патриарх бросает вниз хлебные крошки. Наблюдает, как топчут друг друга цыплята, пытаясь дорваться до сладкого куска. Борис смиренно ждет, когда патриарх закончит, тогда коротко целует пасторскую руку.

— Слышал, владыко?

— Вся Москва гудит… Бедное дитя. Не за свои грехи…

— Думу собираем. Тебя зовем. Слово верное хотим услышать.

Патриарх отвечал и больше своим собственным мыслям.

— Нельзя в такой скорбный час державу качать. Слышишь, Борис?

— Так же думаю, владыка. Но я к тебе с другой опасностью. С царем беда.

— Что так?

— В монастырь собрался, наш государь надежа. Нужно его от этого желания отвадить. В такое время о другом думать. Кому как не тебе, владыка, ворота в град небесный запереть.

* * *

В царской спальне тихо. Царь Федор сжался на лавке у стены. Напротив патриарх на низкой скамеечке. Чертит на полу из ценного дерева фигуры тяжелым патриаршим посохом.

— Экую тебе красоту влахи сработали. — начал патриарх.

— Это наши владимирские пачкули. — отозвался Федор.

— Гляди-тко. Ай да, курносые. Вот тебе и лапти… Когда выучились? Да…

— Не могу, владыка. — зашептал горячо царь. — Кровь одна… Всюду кровь… Худой я царь… Правду, батюшка, говорил.

Патриарх встал и подошел ближе.

— Будто ты сейчас вот на перекрестке стоишь. А когда в Успенском соборе на тебя брамы и шапку золотую одевали, ты разве не знал, на что идешь? Разве не знал?… Если и хотел от земной жизни убежать тогда и надо было спасаться, когда в начале пути был… Теперь нет твоей воли свернуть. Одна воля. Дойти до конца.

— Дмитрия убили.

— Неизвестно еще что там случилось. Разведать надо, что там на самом деле было. И было ли?

— Это пусть правитель делает. Никто и не заметит, если я в Донской тихо уйду. Рыболовье там, вечера тихие.

— Рыболовье и впрямь в Донском завидущее. А в остатнем ты не прав, царь Федор. Как отец духовный тебе говорю… Ты один остался из рода царей московских. Разве царь тот, кто приказами да послами ведает? Царь тот, кого Бог на это направил. Ты природный царь. На тебе Московское царство держится. Уйдешь и в смуту народ свой ввергнешь. Это самый тяжкий грех. Подумай, сколь людей страдать заставишь.

— Слаб я. Слаб.

— Не важно. Сильный или слабый. Иной слабый дольше самого сильного живет. Погляди на иконы наши. Разве знаем мы, как, взаправду, как Никола Угодник выглядел. Тощий был или жирный. С носом важным или пуговкой. Что его пугало. Зубная резь или ветры смрадные? Кто теперь разберет. Где та правда. Но вот икона. Вот Никола. И верим, что Никола… Потому как не важно что да как. Важно где и когда. Ты знак царь Федор. Знак божьей милости над державой московской. Без тебя она в глади мор обрушится. Этого хочешь? Этого?

Патриарх отставил в сторону посох и прижал к себе рыдающего царя. Гладил худые вздрагивающие плечи.

* * *

Русин Раков на телеге покрытой рогожей въехал в ворота подворья Михаила Нагого. Русин Раков спрыгнул с телеги. Поклонился Михаилу Нагому.

— Показывай, что привез.

— Что нашли, то привез. — ответствовал Раков.

Он сбросил рогожу. На дне телеги лежали несколько ржавых сабель, ножей и копейных наконечников.

— Все что ли? А в Брусенной избе?

— Скажешь, князь. Сколь народу там побывало… Как по бревнышку не растащили. Что смог то насобирал.

Раков важно поднял ржавую загогулину.

— Вот… На Молодях дед взял.

— Курицу достал?

— Петуха… Ладный петух. На весь Углич топотун. За копеечку его сдаю. Никто не жаловался.

— Давай топтуна.

Раков с сожалением передал Нагому живой шевелящийся мешок.

— Огоньком кличут.

Петух и в прямь был роскошный. Хвост аж в глазах больно. Михаил Нагой мигом положил петуха на обод тележного колеса и начисто срубил голову с красным задорным гребнем. Струящейся кровью Михаил окропил оружие в телеге и отбросил в сторону безголовую тушку. Спросил у Ракова.

— Знаешь, куда Битяговского с другими татями определили?

— В ров у Троицких. Кто не знает.

— Там оружье сбросишь. И смотри, чтобы никому.

Когда телега вывернула с подворья Русин Раков зло стучал кулаком.

— Огонька ни за что ни про что. Дура баба. Говорил Бестолковку давай… дура, дура.

* * *

В Грановитой палате пока пусто. Василий Шуйский один в торжественной зале. Стоит перед пустым золотым троном. Какое то время Годунов наблюдал за ним сквозь решетчатые окна верхней галереи, а потом спустился вниз и тихо подошел сзади.

— А стул этот золотой, когда Ивана Васильевича царем нарекали, в казне архимандрита остяцкого нашли. Такое время было князь. У царя всея Руси своего подходящего седалища не нашлось… Как б нам постараться да в то время вновь не окунуться с головой.

— И я так думаю, правитель. Царь Думу собирает.

— Будет Дума. А я тебя раньше вызвал. Обсудить надо многое.

Василий Шуйский ждал пока правитель начнет. А тот молчал, словно раздумывал можно ли довериться, наконец решился.

— Горе великое случилось, князь. Из Углича гонец был. Царевич Дмитрий мертв.

Помолчали. Думал Шуйский как себя далее вести. Почувствовал, что лицемерную скорбь разыгрывать с этим человеком выгоды никакой не было.

— Чего молчишь, князь?

— Думаю.

— Это дело. Дело, князь. Вижу, что и слезинки не скопил.

— Копить другое надобно… Младенца невинного жаль. Собой за других ответил. Другие пусть по нему и плачут. А нам государевым мужам думать надо, как урона царству не допустить.

— Моя мысль такая. Нагие царевых людей побили и за это ответить должны.

— Пусть отвечают.

— А нам скрывать нечего. — добавил Годунов. — Пусть все видят, что нет нашей в том вины. Царевич черной болезнью мучился. Так она его и сожгла в конце концов. Дума приговорит, чтобы в Углич ехать. На месте разыскать что случилось.

— В Думе разные люди. Мстиславские, Романовы. Им дай повод сразу вцепятся.

— А ничего они не сделают. Только возрадуются, когда узнают, что главой всего дела враг мой будет.

— Это кто ж такой? — спросил Шуйский.

— Ты. Кто ж еще, князь Василий.

— Вот так так. Зачем обижаешь. Знаешь же, что верой и правдой тебе и государю.

— Знаю. А они в том сомневаются. Я на тебя опалу наложил. А сейчас по дворам боярским молва катится, что Годунов царевича упокоил. Избавился от опасного соперника. Мне скрывать нечего. В этом деле я чист и безвинен перед Богом и Государем.

— Если ты меня огласишь, скажут, что мы с тобой спелись. — сказал Шуйский.

— А я тебя предлагать не буду, я посольство предложу, а уж кто в него войдет не мне решать. Пусть мысль о том, чтобы ты главным был, в их головах сама поселится. А ты им в этом поможешь. Пока бояре да дьяки собираются. Походи, меня поругай. Пусть уверятся, что ты мне враг истинный. Пусть свою мнимую силу почувствуют. Это полезно. Они верить будут, что ты правильно сделаешь и не в мою сторону рассудишь. А ты ведь все правильно сделаешь, князь?

— Не сомневайся, правитель.

* * *

В Грановитой палате не продохнуть. Весь цвет московской знати собрался, чтобы выслушать о случившемся в Угличе.

— И руку в том Михаил Нагой с братьями и царица Мария приложили.

Дьяк Вылузгин свернул свиток и поклонился царю, сидящему на золотом троне. На лавках, где сидели бояре и думные дьяки поднялся неясный, глухой но набирающий силу ропот. Через него пробивается тонкий фальцет царя.

— Я созвал, чтобы вместе общим советом решить как с бедой великой справиться. Брат мой Дмитрий мертв и я не уберег его.

Тут царя прервал один из дальних бояр. Маленький и вертлявый он кричал, надрывался. Говорил то, про что многие думали.

— Нет! Нет твоей вины, государь. Правитель за все в ответе.

В его поддержку раздались и другие голоса.

— Верно.

— Годунов дьяка этого направил.

— Годунов и убил.

Годунов сидел неподвижно, а царь мелко хватал ртом воздух. Правитель смотрел на патриарха. Наконец тот поднялся и силой ударил посохом об пол.

— Божьим приговором и дозволом царским приставлены вы — лучшие люди вершить суд праведный. Помогать государю нашему советом и делом. Вместо того, чтобы брать пример с достославного христианской ангельской рати, рычите, лаете и зубами щелкаете, как басурмане или Орда поганая. Гог и Магог. Слышите! Слышите! Государь от вас совета ждет и помощи. И так тому быть. А нет. Вот Бог — патриарх ткнул посохом в икону. — А вот порог.

При общем молчании патриарх сел. Через небольшую паузу начал говорить правитель спокойным и решительным тоном.

— Нагие на моих людей, а значит на меня поклеп возводят. Ничего. Я панцирем оброс от людской неправоты. А тем временем душа малая загублена, и кровь царская вопиет. Прошу, государь. Милостью твоей я в дела государевы посвящен, но от этого, прошу, уволь. Дума решит, а я любой приговор приму со смирением.

Закончив, Годунов с достоинством сел.

Поднялся Шуйский.

— Дозволь, государь.

Федор кивнул.

— Говори, князь Василий.

— Нужно посольство в Углич направить. Все основательно разузнать.

— Правильно!

Годунов поморщился. Опять этот червяк вертлявый.

— Пусть князь Василий во главе посольства встанет. Он правителя не пощадит, если Нагие правду пишут.

— Так тому и быть. — воскликнул царь. — Борису бояться нечего и мне тоже. Князь Василий принимай на себя эту ношу. Будь справедлив и не потворствуй лжи…

* * *

В тафье по-домашнему сидел Борис Годунов. Между столбиками денег на столе бумага с неряшливыми записками. Перед столом, диво дивное, тот самый боярин, который больше всех кричал против правителя. Годунов двинул к нему два столбика монет.

— Тебе, Иван Семенов. Крепко ты на меня сегодня лаялся.

— Виноват, благодетель.

— Ничего, ничего.

Годунов добавил еще постолбика.

— Чтобы и дальше мы с тобой в мире и согласии жили.

После того как остались одни правитель сказал Пеху.

— А это тебе.

Он показал на два туго набитых мешочка.

— Надо в московских концах раздать. Пусть рассказывают, что царевича черная болезнь погубила. И еще. В Углич нужно будет вернуться. За Шуйским присмотреть. Кабы не разыгрался наш князь на воле.

* * *

Ранним-ранним утром, пока никто не видит, Устинья, накинув на голову платок, вышла из дома попа Огурца. В руке держала деревянное ведро. Вошла в темный со щелястыми стенами хлев. Призывно замычала корова Зорька. Тут же неподалеку важно жевала траву верблюдица Васька. Устинья ласково погладила трогательную русскую буренку.

— Зорюшка, зорюшка. Соскучилась? Сейчас. Я тебе пособлю.

Устинья поставила ведро и огляделась.

— А где же скамейка.

И тут она услышала голос, идущий откуда-то из-под Васьки. Знакомый голос казака Рыбки.

— Чекай, сестра… Зараз я… трохи осталось.

Удобно устроившись на скамейке, Рыбка умело доил свою верблюдицу. Тугие струи глухо с каменным стуком падали в ведро.

— Вот так так. — сказалаУстинья. — Казак Ваську доит.

— Чео на свете не бывает. Тебе ли не знать. А тут и дива никакого нет. Особенно, если Васька… Василиса Абдулаевна.

— А верблюжонок где?

— Потеряли верблюжонка. На Белой реке. А природа видишь, как будто и не верит.

— И правда Василиса Абдулаевна. — попыталась погладить верблюдицу Устинья. — Гонору как у новгородской посадницы.

* * *

В опустевшем утреннем Угличе редкие прохожие жались к глухим бревенчатым забором. Необычайно тихо. А ведь вчера все было. И у Троицких ворот у полузасыпанного рва жена Битяговского и Волохова точно знали. Все было и ничего уже не изменишь.

— Похоронить дайте. — молила жена дьяка вооруженных холопов Нагих. — Что им как собакам бездомным здесь гнить?

— Приказу нет, тетка. Приказ будет всех забирай или сама рядом ложись.

— Пустите хоть поглядеть.

— А что там глядеть. Лежат и лежат.

Жена дьяка и Волохова встали на краю неглубокой ямы, и внезапно Битяговская бросилась вниз и упала на обезображенное тело своего мужа.

* * *

В покоях своих Михаил Нагой кормил умытого и начищенного Андрюшку Молчанова.

— Не быть тебе старцем святым, Андрюха. Всего два дня на хлебе и воде, а жрешь так словно два месяца в голодухе.

— А я и не рвусь. — отвечал с набитым ртом помяс. — Нет у меня такого склонения.

Втолковывал Нагой.

— Царевича нужно в лучшем виде представить. Лежать ему долго придется. Когда из Москвы посольство придет.

— Есть нужные травки. Если царица дозвол даст Все таки дите ее резать…

Нагой не выдержал. Влепил Молчанову со всего размаха в скулу. Вместе с чашками и тарелками полетел Андрюха вниз. Нагой не отставал и бил незадачливого колдуна мягкими сапогами.

— Как о царе говоришь? Как?

Андрюха скулил, изворачивался, кость мозговую изо рта не выпускал. Когда доведется еще попробовать?

* * *

Нагой втолкнул помяса в большой покой угличского дворца, где была установлена домовина с телом царевича. У домовины на приставном стульчике сидела царица Мария. Нагой толкает Молчанова в плечи.

— Нужно так сделать, чтобы тлен его как можно далее не взял и… Сестра?

— Не пойду… мой сын.

— Гляди. Это.

Михаил указал на рану пересекшую горло.

— Горло ему надо сильнее взрезать. Чтобы ни у кого сомнения не осталось.

* * *

Недалеко от Углича сидел Рыбка на берегу у самого края воды. Мечтательно смотрел на воду и вдруг резко поднялся. Сорвал одежду. Грудь и живот прикрывал широченный крест из железных толстых полосок. От пупа до самого горла. Рыбка решительно взмахнул руками и побежал вперед. У самого края внезапно остановился и опустил большой палец ноги в воду. Потом закричал выдернул палец из воды и побежал назад к одежде. Мимо одевающегося Рыбки, Каракут направил лошадь в реку. Потом спросил.

— Как Волга матушка?

— Жуть как холодна, бессердечница. Что делать будем, Федор? Ехать пора.

— Казну спрятали. Можно и повременить.

— Что нам здесь?

— Дьяка убили. С царевичем неясно, что произошло.

— А нам какое дело. У нас своя забота.

— Так то оно так. Я думаю. Теперь Суббота Зотов сам сюда пожалует. И до Москвы ждать не придется.

Рыбка ближе подошел.

— Говори правду, Каракут.

— Правду? Вот тебе правда. Не дьяк это не он.

Каракут показал Рыбке нож с треугольным светлым клинком.

Часть 6

В полутемных закоулках угличского дворца Андрюшка Молчанов давал последние наставления боярыне Волоховой. Ставил на ее лицо примочки и говорил, все время говорил.

— А это мамочка, боярыня моя, зверобой. От ран душевных.

— Какие у меня раны? Сына сына моего убили. Поплатятся Нагие. За все поплатятся. Невинного юношу боярского имени… Сыночка…

Волохова тихо плачет.

Молчанов оставил нетронутой склянку с зверобоем.

— В городе говорят. Из Москвы посольство снаряжают.

— Все скажу. Всю правду открою. Гореть им в аду.

— Ты это, мамочка. Горе твое широкое, но все ж таки в берега его направь. Мало ли кто услышит. Человек незнаемый. А нам то вот как не нужно. — сказал Молчанов и провел ребром ладони по горлу. Увидев это, Волохова залилась еще пуще прежнего. Молчанов плюнул и поспешил уйти от надвигающейся угрозы.

* * *

Молчанов вышел из дворца. Огляделся по сторонам и юркнул в узкий лаз между двумя сараями. В тоже мгновение на противоположной стороне появился Каракут. Мгновение он помедлил, раздумывая куда идти. За помясом или к Волоховой? Повернул во дворец.

* * *

Увидев Каракута, Волохова вскрикнула, но потом решительно сказала.

— Ни отчего не отрекусь. Что говорила, тои говорить буду. Гореть им в аду. Пусть аспиды их сожрут, пусть громы испепелят.

Каракут приложил палец к губам.

— Тихо. Не разоряйся, боярыня. Я не человек Нагих. Я Федор Каракут из Сибирского посольства.

— Зачем пришел?

— Знать мне надо, как оно на самом деле было. Не верю я, что дьяк, Качалов да сын твой Осип это сделали. Что видела? Расскажи.

— В ножики ребятки играли. Говорила я царице. Хворый он, повременить следовало. Да кто меня слушает. И к царевичу я. Как за родным. Хоть на подмену, а все же царь. Розог бы ему всыпать, чтобы в ум пришел.

— Так говоришь. Кроме жильцов малых, тебя да няньки не было никого во дворе?

— Может и был. Только я не видела.

— А потом что?

— Ребята закричали. Мы к ним бросились. А царевич в крови лежит, как осинка на ветру, ручками и ножками дрожит. Подняли мы крик. Тогда все сбежались.

* * *

Каракут вышел от Волоховой и стоял в коридоре, раздумывая. Потом сделал несколько шагов в сторону и вытянул из темного угла Андрюшку Молчанова.

— Андрюх ты?

— Я. — виновато сказал Молчанов. — Копеечку, копеечку вот потерял.

— А. Ну ладно. — Каракут отпустил Молчанова. — Скажи. Все слышал?

— Ничего не слышал.

— Тогда пойду, а ты копеечку ищи.

— Погоди. Погоди. Слышал чего же тут.

— Зачем?

— Интересно, кто же это за мной следил. И зачем ему дурная от горя мамка?

— Понял.

— Ты понял. — согласился Молчанов. — Я не понял.

Каракут приблизился и внимательно посмотрел в глаза Андрюшке.

— А ты что не узнаешь меня, царев помяс? Травник Андрюшка Молчанов?

Андрюшка щурился, разглядывал Каракута.

— На Москве виделись? Не помню.

Каракут облегченно вздохнул и отстранился.

— А и ладно. Ты когда Нагим рассказывать будешь…

— Да с чего ты взял?

— Андрюх. Андрюх. Я тебя винить не буду… но только если про меня молчать будешь.

— Что ты. Что ты. Совсем все из головы вылетело.

Каракут протянул Андрюшке серебряную монету.

— На вот, чтобы обратно не влетело.

— Что это? Кажись не нашенская?

— Персидского серебра. Заговоренная.

— Это как?

— Заговорит, узнаешь.

* * *

Торопка прятался за углом гостиного двора, наблюдал за Дашей. С корзинкой повешенной на локоть она шла по улице, направляясь к дому попа Огурца. Торопка повернул голову и начал с кем-то советоваться.

— Подойти нет? Что она подумать может? Матушку ее казнил, а теперь в ухажеры пристраивается. Не знаю. Чего молчишь, Барабан?

Барабаном оказался большой лохматый пес. Вместо ответа Барабан снялся с места, неторопливо затрусил по улице, пока не перегородил Дарье дорогу. Даша лохматую зверюгу совсем не ипугалась.

— Откуда ты такой?… Кудлатик. На тебе.

В секунду Барабан проглотил кусок румяного капустного пирога.

Барабан пошел рядом с Дашей, а за ними, пытаясь остаться незамеченным, следовал Торопка. У дома попа Огурца Даша остановилась.

— Пришли. Спасибо, кудлатик, что от лихих людей защитил. А теперь иди, иди. Тебя туда нельзя.

Барабан вернулся к Торопке. Вместе они наблюдали за тем, как Даша зашла в дом попа Огурца.

— Ты задавайся да не очень — выговорил Торопка псу. — Она меня еще в кафтане малиновом, что мамка к Пасхе сготовила, не видела. Вот я ей в кафтане покажусь, тогда посмотрим кто кого!

* * *

Митрополит Геласий в отличии от патриарха мирскому чужд не был. Любил красивые рясы дорогого сукна, хорошо со вкусом поесть и иногда в скоромные дни завивал и смазывал свою короткую бородку душистым левантийским маслом. От справедливой анафемы и проклятий истинно русского бога Геласия спасало только то, что по его словам этого не чуждались и в Константинополе, истинном, хотя и обесчещенном приюте православной веры. В конце 16 столетия русский суровый бог еще склонялся перед былым величием Византии. Но оно постепенно выдыхалось и не поспевало за мерной все преодолевающей поступью молодой своей нравственностью силы. Так и митрополит Геласий, не смотря на то что был совсем еще не стар едва поспевал за патриархом Иовом. Они прогуливались по Воробьевым горам. Вернее прогуливался патриарх а митрополит Геласий страдал, задыхался от одышки, потел нездоровым ленивым потом и опирался на драгоценный посох, вывезенный из святой земли. Патриарх говорил.

— Делать все нужно тонко, Геласий. Всего два года минуло как получили мы патриаршество. Что царь? Один, другой. Но если церковь рухнет, вот тогда Русь растворится во времени, как будто и не было ничего. Что теперь Константинополь, Что Византия? Седая пыль на толстых книгах. И будут ли еще эти книги.

— Что же церковь, отче? Или мы в этом деле…

Патриарх даже остановился… Подождал пока к нему подойдет толстенький Геласий.

— Что ты. Что ты, Геласий. О другом с тобой хочу говорить. Нагие пишут, что царевич от лихих людей смерть принял. Когда выяснится, что это не так. Нам нужно свое слово сказать. Народ… — они добрались до вершины и теперь через излучину реки смотрели на панораму еще далекой Москвы. Патриарх продолжил. — Злым и нечестным людям это хорошо ведомо. И при жизни Дмитрий был для всех недовольных парсуной, а уж после смерти, кто помешает из него настоящего царя вылепить.

— Не могу уловить, отче. О чем речешь ты.

Патриарх вздохнул.

— Хорошо, Геласий. У церкви нет суждения в этом деле. Пусть так будет, как князь Василий Шуйский приговорит.

— А если иначе выяснится?

— Ты меня слышишь, Геласий? Церковь поддержит то, что князь Шуйский приговорит.

* * *

Торопка вертелся перед печкой в роскошном малиновом кафтане. На все это Барабан взирал меланхолично, забравшись под толстую дубовую лавку. И так Торопка замечтался, что выпустил из внимания тот момент, когда раньше времени домой возвернулась его богоспасаемая матушка.

— Куда это, Бова Королевич собрался? — заблажила она прямо с порога.

— Пойду пройдусь, матушка. Кафтан вот выгуляю. Что ему в сундуке киснуть.

— С чего бы это вдруг? Вокруг такое деется, а он гулять собрался. Я вот на рынке была. Поросенок трухлявый — семь копеек. Куда ж это? Точно тебе говорю. Не простят Угличу московского дьяка.

— Скажете матушка. Мы то здесь причем. Это князь наши выделали, пусть теперь ответ держат.

— Причем? Им что? А спины наши ломаться будут. Не пущу. Тати Нагих по городу шныряют, в раз разденут вместе с кожей.

— Я недалече… К Терентию Кузьмину.

— Неужто за ум взялся? Дай-ка я на тебя посмотрю… Ну чистый прынц. Как взглянет на тебя Евлампия Терентьевна и обомлеет вся от любви.

— Так я пошел?

— Ты еще здесь стоишь? Невеста там иссохлась вся у окошка сидючи. Терентию мой поклон передавай и лахмана своего блохастого забирай.

— Да где? Нет его здесь.

Макеевна не слушала.

— Выходи, Барабан. Что я не знаю, где прячешься.

Виновато Барабан выполз из-под лавки.

— Чтобы в последний раз, Торопка, я твоего барбоса дома видела.

— Да я даже не видел, как он в избу проскользнул.

— Будете вы мне сказки баять, баюны.

* * *

В домике попа Огурца за столом сидели Дарья и Устинья. Даша пересказывала, что у них в дому без Устиньи делалось.

— Микитка с Данилкой кожный день тебя вспоминают. Где мамка? Ножиков деревяных тебе наделали. Говорят мамка вернется ей подарим, а она на за это пряников медовых испечет.

У Устиньи глаза стали влажные.

— Все время видеть их хочется. Иногда думаю, ночью прокрадусь, чтобы посмотреть на них.

— Не надо, матушка. Сама знаешь. Они, малые, вокруг растрезвонят.

— Знаю, знаю… Быстрей б уж, козаки свои дела делали. С ними пойдем. Какая ты, доченька. Прозрачная вся. Ты же не ешь совсем?

— Мама.

— Погоди. Я вот мужикам щи сготовила. Рыбка вчера полбарана приволок. До чего домовитый мужик. Погоди, погоди я сейчас.

Быстро Устинья достала из печки обливной горшок с дымящимися щами. Поставила на стол и положила рядом деревянную ложку.

— Забыла совсем. У меня еще узвар грушевый. Рыбка сготовил.

— Вот это козак. Прямо золотой для жонки.

— Нет у него жонки.

— Да что же он монах?

— Это уж нет Глазами стреляет и пыхтит… Сейчас узвар принесу.

Устинья вышла и без всякой девичьей застенчивости взялась Дарья за щи. Жадно, как мужик на сенокосе. Так, с ложкой у рта, и застал ее Торопка. Он вошел смело без стука в своем легендарном малиновом кафтане.

— Здравствуйте, хозяева.

И в тоже мгновение с другой стороны в горницу вошла Устинья. От неожиданности она вскрикнула и выплеснула грушевый узвар прямо на кафтан юного стрельца.

* * *

Макеевна ставила пироги. Сегодня и начинка была что надо: квашенная капуста со свежей свиной мякотью и тесто удалось. Хорошо взошло. И все так ладно складывалось, что обязательно должно было что-то подчернить этакую благость. И точно. Не успела Макеевна сопроводить первую партию в хорошо, березовыми дровами, настоенную печку как явилось. И не запылилось. Русин Раков явился.

— Мир этому дому, не пойдем к другому. Что, Макеевна, пироги ставишь?

— Здорово, староста. Торопку порадую на последние грошики. Что же это у тебя деется, староста. Али не видишь? Поросенок трухлявый — 7 копеек. Али свету конец приходит?

— Свету не знаю. За весь свет не ответчик. А нашему Угличу точно последние времена приближаются.

Русин Раков присел на лавку, рядом пристроилась Макеевна.

— Да не томи ты, черт? Зачем пожаловал?

— Приказано дома определить для постоя московского посольства. У тебя, значит, десяток стрельцов разместим.

— Ты что, Русин? Мыслимое ли дело. К честной вдове разбойников, охальников подводить?

— Не разбойников? Стрельцов государевых. Сын твой кто? Разбойник?

— Нет моего дозволу. А мы где с Торопкой жить станем? С Барабаном в будке?

— У тебя поварня воон какая. А ночки теперь воон какие теплые. Сам бы жил.

— Вот и живи.

— Ты Макеевна не рычи. Дело это решенное.

— Не решенное. К Пантюхиным небось не пошел. А у них изба не чета моей.

— И к Пантюхиным пойдем. Что делать, если целое войско к нам пожалует. Пойми, Макеевна… Вот никак не открутится..

— Эх, Русин, Русин. Сколь я хозяйке твоей Акулине яичек перетаскала, да масла, да сыру сычужного… Черт с тобой, крапивное семя.

— Не ругайся. Не ругайся, Макеевна.

Макеевна роется в сундучке.

— На вот.

— Что это?

— А то не видишь? Хвост лисий. Акулине твоей от меня подарок.

— Посмотреть еще надо. Чей это хвост.

— Посмотришь, когда дело сделаешь.

Огненно-белый хвост произвел заметное колебание в системе мироустройства отдельно взятого губного старосты.

— Ладно, Макеевна. Подсоблю тебе, честной вдове. Не будет тебе стрельцов.

— Вот это другой разговор, губной староста.

— Я к тебе писарчуков приказных определю.

— Ах, ты!

Макеевна хлестанула Ракова приснопамятным лисьим хвостом.

— Что ты! Что ты! Себе хотел их оставить. Они народ гиблый. Тихонючий… Да хватит тебе мамайничать. Согласна иль нет?

Макеевна бросила лисий хвост на колени Ракову.

— Чтоб тебя через два угла на третий.

* * *

Федор Никитич Романов помедлил на пороге и на цыпочках, чтоб и половица не скрипнула, прошел мимо спящего Субботы к заветному сундучку под иконами в красном углу. И только отбросил он крышку и только увидел туго набитые мешочки, как почувствовал прямо у шеи обоюдоострый кинжал, а вслед за ним и жесткий голос своего дядьки.

— Учи тебя не учи. Как медведь топотун. За Можаем слышно.

Федор Никитич развернулся, зло прошелся по горнице.

— Ничего себе… — говорил как бы себе, но, конечно, для Субботы. — Думный боярин. Царю ближайший родственник. А у себя в дому ничего и сделать не могу.

Зотов спрятал кинжал и сел на разобранную постель.

— Мне твой батюшка…

— Батюшка мертв давно. Я теперь семьи глава и за все в ответе. Я ответчик.

— А деньги тебе зачем, ответчик? На баб ссадить снова?

— Не твое дело. Ты кто? Дворянишко худой. Мне смеешь… Смотри, Суббота. Одно мое слово и под кнуты пойдешь. Научишься свое место знать.

Суббота как-будто смирился. Встал и смиренно потупил голову.

— Прости, Федор Никитич. И в правду… Как будто места своего не знаю. Прости, Христа Ради…

Федор смягчился.

— Смотри Суббота, чтобы в последний раз.

— Ага. — соглашался Суббота. — В последний раз.

И тут же ударил Федора Никитича в грудь. Романов полетел в стену. Через мгновение поднялся и схватился с Субботой. Однако, старик был не плох. Совсем не плох. Но и Федор Никитич уступать не собирался.

— Старый ты, черт. Холоп дрянной. — ругался Романов.

— Дам я тебе холопа. Соплежуй жухлый.

Дрались в запертой горнице, а входная дверь с другой стороны вся была облеплена дворовыми. Слушали чем дело закончиться.

Обессилев, Романов и Суббота сидели на постели. Федор чуть не плакал.

— Дай, Суббота.

— Знать теперь будешь. С кем в зернь играть.

— Он князь грузинский. Кочемой Абалханович.

— Князь грузинский, что ярыжка пинский. Таких князей на Тишинке на пятак дюжина.

— Дай, Суббота. Неужто честь Романовых не дорога?

— Это мне то? Ради нее одной и живу. И тебе пропасть не дам, Федор Никитич. Как бы ты не старался.

— Так а мне чего делать?

— Ко мне этого ярыжку направь. Я ему все сполна взвешу.

— Суббота…

— Пока не увижу, что повзрослел. Что можно тебе без боязни все передать… Федор Никитич, ты для больших дел рожден, а не для того, чтобы отцовское добро в зернь всяким прощелыгам просаживать.

* * *

Посольство провожали со всей возможной пышностью. От Успенского собора в присутствии царя и патриарха растянулся поезд из кибиток, телег и аглицкой кареты. В ней путешествовал митрополит Геласий. Все было готово, и князь Шуйский получал последние наставления от царя.

— Правды от тебя жду. — говорил царь. — Не утешения, но правды.

— Все сделаю, государь.

— Хорошо.

Царь Федор поцеловал князя Василия и передал ему глиняную свистульку.

— Царевичу положишь. Для него делал и сам хотел передать. Да вот не вышло.

Шуйский принял игрушку, а царь убрал с лица выступившие слезы.

Шуйский подошел к патриарху.

— Благослови, владыко.

Патриарх коротко перекрестил князя.

— Митрополит Геласий тебе верным подручным будет. За тебя и за него молимся.

Шуйский повернулся к Годунову.

— Правитель.

— Все что надобно уже сказано. В добрый путь, князь.

* * *

На выезде из Москвы, оставаясь незамеченными, Суббота и Федор Никитич наблюдали, как змеится караван посольства по старой казанской дороге.

— Как на войну, ей-богу. — воскликнул Федор Никитич.

— Кто его знает как оно там все обернется.

Когда в пыли растаяла последняя телега, Суббота добавил.

— Что ж. И наше время пришло.

Он свистнул по-татарски. Из-за деревьев показалось несколько всадников.

— Зачем только едешь? — спросил Федор Никитич.

— Дело есть.

— Челомкаться будем? — улыбнулся Романов.

— Это с девками своими проворачивай. Дай бог, на пару дней всего. Власьевну слушай, там по дому… На вино не налегай.

— Суббота. Ты мне может еще и про утирки скажешь?

— Вот ты, Федор Никитич голова. Чуть не забыл. Я Прохору Косому наказал, чтобы каждое утро. И это…

— Что?

— Ничего… За мной, молодцы.

Маленький отряд сорвался с места и Федор Никитич остался один.

* * *

Ворота были ладные, крепкие с железной круглой скобой.

— Хозяева? Есть кто? — постучал скобой в ворота Каракут.

Из ворот высунулась вихрастая голова и Каракут увидел того самого парня, который давеча бросался с топором на Рыбку.

— Вот так встреча. — удивился Каракут. — Колобовы здесь живут?

— Чего драться пришел? А мы только одно стуло из Брусенной избы потянули.

— Тимоху зови.

— Да скажи зачем?

— Драться не буду. Для другого.

Во дворе Каракута кроме парня ждали его дед и отец.

— Тебе чего, мил человек? — спросил старик.

— Тимоха Колобов мне нужен.

— Ну я Тимоха Колобов. — сказал старик.

— И я — добавил мужик.

— И ты? — спросил Федор у парня.

— Не… Я Барсук по-уличному. А поп Мафусаилом окрестил.

— А малого Тимохи у вас не сыщется?

— Ты что думаешь у нас тут Тимохамёт волшебный спрятан? — издевался старик.

— А малого тебе… Есть какой-никакой. Тимох!

Из избы вышел мальчик с куском хлеба в руке.

— Ты жилец дворовый? — спросил Каракут.

— Ну я.

— Ты то мне и нужен. — улыбнулся ему Каракут.

Часть 7

На сваленных в кучу бревнах собрался весь клан славных Колобовых. Выше всех дед, отец посередине, а юноша почти у самой земли. Тимохе младшему места и вовсе не досталось. Стоял перед Каракутом.

— Чего молчишь, казак? Хотел Тимоху вот тебе Тимоха. — сказал дед.

Каракут начал расспрашивать.

— Вы что с царевичем во дворе делали, Тимох?

Тимох обернулся назад за дозволом.

— Деда?

— Давай, Тимох. Вины твоей ни в чем нету.

— Ну? — насупил брови малой.

— Во что играли-то? — мягко спросил Каракут.

— Так в горелки поначалу.

— С царевичем?

— Куда ему. Хворый он. Пробежит чутка и дышит как деда на бабке.

Раздался веселый жеребячий смех юноши. Его прервал звучный, крепкий отцовский подзатыльник.

— Я те дам. — погрозил мужик.

— Это я те дам. — дед отвесил мужику точно такой же подзатыльник.

— За что, бать?

— За то, что они у тебя над дедом родным смеются. Как годуешь?

Каракут снова спросил.

— Значит в горелки?

— В горелки… — согласился Тимоха. — У меня трещотка была. Ух, знатная трещотка. Так мальцы за мной бегали, чтобы вроде отобрать.

— Отобрали?

— Куда им? А потом царевич прибежал. С мамкой и нянькой. И мы в ножички играть затеяли.

— Кто ж предложил-то?

— А дёжка какой-то.

— Какой такой дёжка?

— А мимо проходил. Видит, что у царевича ножик и говорит: такой ножик, нечего ему на поясе делать.

— Что это за дежка? — допытывался Каракут.

Отец объяснил.

— Это у нас так мужиков называют, которых во дворец берут на работы. Голь перекатная об одну одёжку.

— Но мы не такие. — сказал дед — Нас Колобовых на Угличе всякий знает.

— А кто не знает, тот в Угличе не бывал. — влез юноша.

— В ножички играли? — задумался Каракут. — В землю что ли?

— Не. В тычку.

— В круг садили?

— А то куда же..

Каракут достал нож. Нарисовал маленький круг на земле. Размером с рублевик. Потом с невероятной быстротой и точностью засадил ножик в круг от бедра, локтя, плеча и лба.

— Так было?

От изумления Тимоха только выговорил.

— Ну, пожалуй, круг поболе был.

— Да. Справный казак. — добавил дед.

Юноша возразил.

— Справный? Тут в ножике все дело. У него напруга по всему лёзу идет.

— Попробуешь? — протянул нож Каракут.

— Не… — смутился юноша. — Сегодня никак… С утра хвораю. Молока ледяного потянул.

— Молока… Тетеха. — укорил отец.

— Осип Волохов так могет. — сказал младший Тимоха. — Мог.

— Волохов? А он что? — заинтересовался Каракут.

— Так подходил к нам… Тоже ловко сажал… У царевича глаза разгорелись.

— А Волохов?

— Ушел.

— Значит, не было его, когда на царевича хворь напала?

— Я не видел… Там суматоха началась…

— Так. А царевич?

— Взял ножик.

— Попал?

— Куда ему.

— Вижу, любил ты царевича?

— По службе любил… А так… Больно дрался много… И не ответишь как следует… Служба.

Дед не преминул похвастаться.

— Тимоха у нас большим человеком будет. Пока подгорчичником ходит, а старый Прокоп уйдет, так и горчичником станет. Степан обещал.

— Большой человек. — бросил Каракут. — Всю жизнь на стол горчицу ставить.

— Это смотря на чей стол.

— Всю жизнь холопствовать.

— Не понимает казак. — сказал отец.

— Красоту порядка не чует. — сказал дед.

— Воля любого порядка дороже.

— Воля… А хлеб ростить кто будет? Горшки лепить. Железки, которыми ты вольный человек, с головы до ног увешан… Коли все вольные порядка нет. Порядка нет и жизни нет. Разор и смятенье.

— Дальше рассказывать? — заскучал Тимоха.

— Говори.

— Царевич ножик бросал. Ни разу не получилось. Разозлился. От солнца закрывался. Попробовал от шеи стрельнуть и тут его затрясло. Упал на землю и давай биться… Мы кровь увидели, и давай орать. Тут все сбегаться начали.

— А ножик он так к шее приставил? — показал Каракут.

— Кажись так. А как иначе?

* * *

Торопку привязали к лавке. Позорно, в одном исподнем. Чудесный кафтан Устинья разложила на столе и щедро посыпала его солью. Говорила, как ни в чем не бывало.

— Узвар грушевый вязок, а соль все одно вытянет. Макеевна и не заметит.

Торопка укорил Огурца.

— Что ж это, батюшка Огурец. Как это? Сами же со мной. За ноги пособлю.

— Не ведал я, Торопка.

Даша объяснила.

— Казаки матушку чудесным зельем опоили. Будто она умерла, а на самом деле заснула крепко-крепко. А потом проснулась?

— А руки зачем связали?

— Это ты к чему надобно подобрался. — одобрил Рыбка.

— Не скажу. — замотал головой Торопка. — Да и кто мне поверит?

— А матушка? Матушка у тебя жинка нетерпимая к сплетням. Не терпит она когда сплетня мимо нее пролетает.

— Сказал же… Не скажу. Батюшка Огурец?

— Охо-хо, грехи наши тяжкие. — вздохнул Огурец и начал развязывать Торопку.

* * *

С трудом митрополит Геласий выбрался из аглицкой кареты. Огляделся. Посольство остановилось прямо в лесу. Подбежал служка. Митрополит зло отмахнулся.

— Куда идти?

— Здесь недалече. — поклонился служка. — На полянке ждут.

— Посох дай.

— Пасхальный?

— Совсем сдурел. Простака давай.

Опираясь на крепкий и без всяких изысков посох, Геласий вышел на поляну. Там его ждали Шуйский и Вылузгин.

— Чего это ты, князь, надумал? — спросил Геласий. — Вон он Углич… Там бы и собрались.

— Обговорить кое-что надо, владыко.

— Так говори. Чего томишь, князь. — сказал Вылузгин.

— Что же. Тогда так. Как в Угличе окажемся, Нагие на нас по одиночке набросятся.

— И зачем это? — спросил Геласий.

— Затем что им терять нечего. Совсем у них край.

— Да про что ты, князь? — не понимал Вылузгин.

— Ладно. По-другому зайду. Мы здесь люди свои и скрывать нам нечего. Иногда долговременная польза совсем не видна, когда она за горами из сегодняшней алчности. Так сказано в писании.

— Что сказано?

— Там што хошь сказано. Тебе ли не знать, отче.

— Чего темнишь, князь? Говори напрямую.

— Напрямую. Так напрямую. Когда Нагие вам подарки начнут совать.

— Что ты, князь. — возмутился Вылузгин.

— Я князь, ты дьяк. Нам ли не знать как все устроено. Вы посулы Нагих берите. Течение жизни не задерживайте. Что хотите то и обещайте, но все будет так как я скажу.

— Не справедливо. — сказал Вылузгин.

— Не справедливо. — согласился митрополит. — И греховно, словно, во втором послании к коринфиням побывал. Значит к истине приобщился.

* * *

Торопка в старой рясе попа Огурца, вместе с Дашей шел по улице. Сбоку бежал Барабан.

— А за кафтаном завтра приходи. — говорила Даша. — Матушка сделает как новый будет.

— А ты?

— Что я?

— А ты завтра будешь?

— А тебе зачем?

— Да так. Незачем. Так будешь?

— Буду. А ты, кудлатик, будешь?

Торопка зло сказал с ревностью.

— И никакой он не кудлатик. Барабаном его кличут.

— Барабашка. Барабан. — гладила Дарья собаку.

— Блохастый он и слюни пущает.

— А у тебя кафтан малиновый и что? — рассмеялась Даша.

— Вот. Вот. — не понял шутки Торопка.

Они остановились.

— Дворами тебе надо. — сказала Даша. — Увидят в рясе, засмеют.

— Так я пойду?

— Иди. До свидания, Барабан.

— И что в тебе такого? — удивлялся Торопка, когда они вместе с Барабаном пробирались дворами домой. — Ни рожи ни кожи и воздух портишь не по расписанию. Э-э-эх, что за жизня непутевая.

* * *

У церкви попа Огурца Каракут встретил Дашу.

— Торопка не от нас топал? — спросил Каракут.

— От нас.

— Устинью встретил?

— Не уследили. Не званным явился.

— Что же? Когда-нибудь так все равно бы и случилось. Век таить не смогли бы. А Торопка ничего… Он парень хороший. От него беды не будет.

— Когда уже в Сибирь пойдем, Каракут?

— Скоро В Москву с Рыбкой съездим. Казну сдадим и назадпойдем.

— Скорей бы. Тяжко стало в Угличе. Как перед грозой.

— А ты, Дарья, не бойся.

— А я и не боюсь. С вами не страшно. С тобой не страшно.

И так она посмотрела на Каракута, что Федор не выдержал.

— Ох, девка. Глазами до сердца прожигаешь. А ведь напрасно ты это.

— Это почему же.

Каракут ударил пальцами по левой стороне груди.

— Нет там ничего кроме камня острого. Давно уже ничего нет.

* * *

Поезд посольства втянулся в горловины узких улиц Углича. На улицы высыпали жители и мальчишки сидели на заборах. Но все сидели тихо и молчание предгрозовое захватило всех. Переговаривались между собой так, чтобы не слышали посторонние уши или шептали себе под нос, как Русин Раков.

— Эка их навалило. Неспроста. Неспроста. Кланяйтесь, кланяйтесь угличане. Шапки ломать не ленитесь. Может пронесет.

Мимо проехали царские приставы и впереди всех Пех. Он Русина Ракова не видел, а вот староста на него смотрел во все глаза. И взгляд у старосты был глубоким и вспоминающим…

* * *

На красном крыльце собрался весь клан Нагих. Ждали. Смотрели на маленькие фигурки махальщиков. Те сидели на каменной невысокой стене. Наконец один из махальщиков обернулся.

— Кажись, едут!

Все зашевелились. Тобин Эстерхази протянул царице пузырек.

— По капельке, матушка, не больше.

Царица открыла пузырек, через мгновение ее глаза стали влажными от тонких прозрачных слез. Вначале в открытых воротах появилась рейтарская рота. Ушла влево. Потом черные всадники Пеха, до краев заполняя весь двор.

— Круль польский на Псков идет. — осклабился Афанасий Нагой.

— Наше дело, братец, поважней чем круль польский. — ответил ему Михаил.

Шуйский и Вылузгин выбрались из своих возков и стояли посреди двора. Ждали когда толстобрюхая карета митрополита проберется через ворота. Геласий, опираясь на служек, выбрался на улицу и посольство пошло к красному крыльцу. Василий Шуйский остановился перед царицей. Выбрался из нужной, но затянувшейся паузы и склонил свою голову.

— Не думал, царица, что в таком горе нам свидеться придется. Царь, патриарх и Дума приговорили нам на месте рассудить, что с царственным отроком свершилась. Кто виноват в том, что пресекается род царя Ивана.

Царица ответила соответственно.

— Лишь справедливости от вас требую и суда божьего над виновными.

— За тем и приехали. Этого одного и желаем. — в тон ей сказал митрополит Геласий.

* * *

Макеевна, словно, приклеилась к подслеповатому окошку. Наблюдала, потом встрепенулась, и лишний раз махнула тряпкой по чистому столу. Из сеней она услышала голос Русина Ракова.

— Макеевна. Дома?

— Дома. Дома.

Вошел староста, а вслед за ним богато одетый молодой дьяк. Фанфоронистый, пусть и пятивековой свежести, но все же москвич.

— Как это вы проскочили. Барабан и не лаял вовсе.

— А он у тебя лает совсем? Задумчивый Барбос.

— Когда надо не заткнешь. — отмахнулась Макеевна.

— Гость вот к тебе. На постой. Дьяк Разрядного Приказа.

Дьяк важно склонил голову.

— Акундин Степанов сын Корявкин… Позвольте? А где же здесь спать.

— Как где… Да вот.. — Русин Раков хлопнул по твердой лавке. — Лавка какая мягкая.

— И постели нет. — тянул свое дьяк.

Макеевна начала заводиться.

— Будет тебе постеля… Чурбанов во дворе валом. Один под голову, вторым накроешься.

— Макеевна! — погрозил Раков пальцем.

— А что… Я ничего… С дороги гость… Может кашки-малашки? Скажи, староста, какая у меня кашка?

— Ох и знатная. Густая да сытная.

— На маслице козлином да зерне воробьином.

— Макеевна! Чтоб тебя.

Дьяк был спокоен и пока на иголки Макеевны не поддавался.

— Ничего, староста. Я привык. По нашему царству-государству много где бывал. Москву с собой не запрячешь, приходится с грубостью и невежеством жить.

Акундин осторожно колупнул стены, обитые рогожей.

— А клопов тут, наверное, клопов… Как у жида денег.

— Это у меня-то? У честной вдовы?

— Не буду я тут жить, староста. Грязно, хамовато и не по чину.

— Что? Мной брезговать? Не пущу, не пущу тебя, хлыщ московский. Ты мою заботу на всю жизнь запомнишь. На всю Москву будешь потом звенеть как тебя честная вдова Макеевна в Угличе встречала.

— Вот и ладно. — быстро согласился Раков. — А я дальше побёг.

Он осторожно обошел ухват, который выставила Макеевна против привередливого дьяка.

* * *

А ласкались и миловались царь Федор и царица Ирина как дети малые только-только друг друга познавшие. Хотя и 10 лет были связаны между собой.

— А вот еще про чертей зеленых… — говорил царь Федор. — Анчутка баюн сказывал. Был когда-то Любомир воин.

— Прямо Любомир?

— Царица.

— Молчу, молчу. Сказывай дальше, государь.

— Так значит, Любомир. Пошел он в страну Горстию.

— Зачем?

— Зачем? Не помню. А пошел и встретил этих чертей зеленых. А они ему и говорят… Там еще горшок был с золотом… А он их всех порубил… Чего смеешься?

— Горшок?… Далеко тебе государь до Анчутки баюна.

— Правда, правда, Иринушка…

— Чего загрустил, государь?

— Так мне царевича жалко.

— И мне… Да что ж поделаешь, коли бог так управил.

— Если бы бог. Сомневаюсь, что небесный это промысел. Разве может быть бог жестоким? Люди черные могли это свершить.

— Посольство возвернется все представит как оно там было.

— Ой ли…

— Что ты, государь? Или знаешь чего?

— Да так… Но тебе скажу. У меня в Угличе и свои глаза есть. Должен я знать как там на самом деле и если…

— Что?

— Ничего. Так.

— Ты свет мой. Ближе и нет никого, и не будет. Поэтому не таись. Я брата защищать не буду.

— А я винить запросто так… А твои слова запомню, любушка.

— Так как же сказка про зеленых чертей.

— Что ты? Что ты? Милая.

Федор обнял Ирину и прижал к себе.

— Какие же мы слабые с тобой. — сказала Ирина. — Кружат вокруг нас, вьюжат, а мы ничего и поделать не можем.

— А и не надо. Ничего они не выкружат, потому что люблю я тебя, а ты меня.

— Больше жизни, государь. Себя больше.

* * *

Годунов и Федор Никитич сидели за шахматной партией. Годунов своей пешкой снял романовскую ладью. Федор Никитич улыбнулся и выпил из кубка дорогого вина.

— А правду говорят, что царь Иван умер, когда за шахматами с тобой сидел. — спросил Романов.

— То Бельский был. А ты от кого такое слышал?

— Люди говорят.

— Люди говорят, что на полуночи псьеглавцы живут, а Годунов к царевичу Дмитрию убийц подослал. Ты в это веришь?

— В псьеглавцев? — спросил невинно Романов.

Годунов рассмеялся.

— Жениться тебе надо, Федор Никитич.

— Да я не прочь. Невеста была б хороша.

— Есть у меня для тебя невеста. Куда как хороша. Как раз по тебе.

— Посмотреть бы.

— Посмотреть? Зачем же дело стало. Коли не боишься?

— Я? Куда ехать? К Мстиславским? У них, говорят, младшая, что каравай.

— К Мстиславским? Нет. Это совсем недалече. Пойдем, коли не шутишь.

Через какое-то время они оказались в темном переходе. Здесь Годунов отобрал у слуги длинную толстую свечу.

— Далее сами. Пойдем Федор Никитич.

Они прошли несколько поворотов, а потом Годунов остановился, воткнул свечу в подсвечник.

— Гляди, Федор Никитич. Как тебе невеста.

Романов наклонился и посмотрел в потайное окошко. Он увидел залитую золотым свечным светом комнату. Увидел как появились дворовые молодки, а потом… Романов изумленно посмотрел на Годунова.

— Гляди, гляди Федор Никитич.

Когда они вернулись, Федор Никитич долго не мог прийти в себя.

— Хороша невеста? — спрашивал Годунов.

— Хороша то хороша. Да вот закавыка. Замужем.

— Ждать недолго, Федор Никитич. Мужик ее не ладный совсем… Да и за такую награду можно и годик и два потерпеть.

— Да тут и десяток не велика плата. Одного не пойму. Твой где здесь интерес, правитель?

— Если скажу, что за царство радею? Не поверишь. Посмеешься втуне.

— Что ты, правитель.

— Что же… И за себя, конечно, и за жену и за деток. Но вот что оно получается, Федор Никитич, я не только про это думать должен, но и так устроить. Чтобы государство не потерпело.

— Но и ты?

— И я. Что же скрывать… А теперь ты мне скажи что об этом всем думаешь?

— Думаю… Вспоминаю как мужа царицы называют?

— Ну так, царь… Как же… Или все подвох ищешь?

— Ищу.

— А нет его… Как на ладони. Теперь, когда Дмитрия нет, царь Федор один остался, Значит, хиреет, к концу приходит потомство Калиты. Когда за разбором встанет. Кого перебирать на нового царя. Шуйские Рюриковичи, а Романовы? Ты прости, Федор Никитич, если бы не Анастасия Романова, быть бы вам таким же родом как вот, допустим, Годуновы.

— Не ровняй, правитель. Прародитель наш Кобыла в Москве при Симеоне Гордом появился, а вы всегда в Костроме сидели. Огурцы солили да капусту квасили.

— Кобыла не Кобыла, а если ты мужем царицы Ирины станешь, здесь Шуйским точно делать нечего. Так что согласен?

— Змей. Окрутил совсем. Согласен.

— Теперь твой ход, Федор Никитич.

— Какой?

— Холопов своих с улиц убирай. Пусть перестанут меня убийцей величать и народ в смущение вводить.

* * *

Каракут проснулся внезапно. Прислушался. Нет, все точно. С окна сняли бычий пузырь, и слышно было отчетливо. Каракут поднялся, прихватил с собой шашку и попытался осторожно пройти мимо спящего Рыбки. Не вышло. Потянул его за штанину козак.

— До ветру я — шикнул Каракут.

— А шило зачем?

Каракут недоуменно повертел в руке шашку.

— Мало ли…

— А это что? — прислушался Рыбка. — Никак дрозд?

— Какой тут дрозд. Скажешь…

Каракут вышел из дому, приоткрыл ворота и скользнул на темную пустую улицу. Увидел смутные фигуры всадников. Один из них подъехал совсем близко, наклонился.

— Узнал?

— Узнал. — согласился Каракут. — Такого дрозда ни с кем не спутаешь, Суббота Зотов.

Часть 8

В окружении молчаливых всадников Каракут и Суббота шли по утреннему Угличу. Зотов вел за собой своего вороного с гладкими боками жеребца.

— За это время, видать, весь мир повидал. — спрашивал Суббота.

— Тебе за то, спасибо, поклон низкий до земли. Продал ты меня Али Беку в райский Крым, вот какой я счастливый. А то сидел бы себе сиднем в Москве. Ревел от скуки.

— До сих пор на меня горишь? А у тебя тогда выбор невелик был.

— Выбор за меня другие сделали… А сейчас. Что же. Спасибо, Суббота. За то, что на турецких галерах полбу жрал пополам с кнутом. В Венеции от меркурия жидкого задыхался в Арсенале.

— Ума-то поднабрался?

— Это да. Через край.

— А за Камнем тебе чего? Как мне воевода Трубецкой отписал, что тебя встретил. Признаться не поверил поначалу. Никак не ожидал встретить такой призрак из прошлого.

— За Камнем дышится вольно. Может, нигде на свете такого воздуха нет.

Дошли до кладбища и остановились перед недавним коричневым холмиком с выструганным белым крестом.

— Здесь. — сказал Каракут.

— Николка. Заступ несите.

Каракут и Зотов сели на пригорке, смотрели, как люди Субботы раскапывали могилу.

— Не боишься. Вдруг увидит кто?

— Чего мне бояться. — ответил Суббота. — Что мне мужик черной сделает? Как думаешь, кто царевича упокоил?

— Не знаю. Не дьяк это.

— И я так думаю. Не правителя рука. Тот бы травками своими змеиными действовал. Значит от хвори?

— Может и от хвори. Посольство разберется.

— Ой ли?

— Одно знаю, что и кроме правителя благодетелей…

— Это кто же?

— Кто? Да хотя бы Романовы. А что? Кто после царя Федора встанет? Спрашиваю себя. Может Суббота Зотов для Федора Никитича Романова дорогу к трону прямить. Отвечаю. Суббота Зотов на это жизнь положит.

Из раскопанной могилы выбросили заступ, вслед за ним раздался голос Николки.

— Все. Домовина.

Каракут и Зотов встали над открытой могилой. Каракут сказал.

— Это не трогай. Это казна царская. Ваш тот мешок.

Николка бросил мешок и Суббота поймал его на лету.

— А кречет? — спросил Суббота. — Трубецкой писал про кречета необыкновенного. Тоже здесь.

— Нет его. Этого кречета Нагие изрубили.

— И таким бы царство досталось. Нет, бог все верно делит. — сказал Суббота и развязал мешок.

* * *

У Макеевны завтракали. Акундина Степанова сына Корявкина она усадила во главе стола, под фамильной темной иконой. На другом конце Торопка ел и торопливо, стараясь убраться поскорей. А Макеевна вилась вокруг писца, завивалась.

— Растегайчики бери, князь великий. Огурчики сладкие, хрупчатые. Пусть они в горлышке твоем лебедином колом встанут.

Писец ел важно. Рукавом широким утирался на такой манер, что Макеевна прямо умилилась.

— Ох и ловко как. А у нас все рушником утираются, как Торопка мой, голытьба темная.

— У посла ляшского подсмотрел. — отвечал Акундин. — Европейская мудрость.

Макеевна всплеснула руками.

— Посла ляшского… Ты поди и павлинов вживую видал?

— Павлинов? Скажешь, тетка. Если хочешь знать, в Москве павлинов, что воробьев. Толпами ходят.

— Это да. Это да. Что же не ешь, господарь великий.

— Пресно да и пора мне.

— Пресно. Это у меня то пресно. Не пущу.

— Ты что это, тетка.

— Садись. Садись, гусак московский.

— Мама. — пролепетал Торопка.

— Тетка. Ты гляди, тетка. Я государев человек.

— Сядь.

— Вот оглашенная.

Но все-таки сел.

— Пресно ему… Тащи, Торопка, кафтан свой малиновый.

— Мама.

— Тащи говорю.

Торопка принес кафтан, и писец брезгливо тронул, а потом помял сукно знаменитого кафтана.

— Что ты мельтешишь… Где на твоей Москве такое сукно, а?

Согласился Акундин.

— Хорошее сукно… Что сказать. Переливается. Исфаханская темь. Такой кафтан и боярину высокому впору… А если деревенщина какая оденет так сразу пятен насажает.

— Где пятна?

— Да вот. Как будто жевал и мимо рта все пронес.

— Где? — Макеевна отобрала кафтан, а писец молчком-молчком и в дверь. И так спешил, что забыл на пороге пригнуться, и шапка его высокая осталась качаться на гвоздике. Торопка сорвал шапку и выбежал вслед за писцом, его не остановил истошный матушкин крик.

— Торопка!

* * *

Торопка догнал писца.

— Стой, стой Акундин. Как пятна увидал?

— Не съест же она тебя?

— Это вопрос… Барабан!

Пес вытянулся на земле прямо у своей будки. Его лапы мелко дрожали и глаза закатились. Судя по тому, как ловко действовал Торопка, такие припадки случались нередко. Он открыл розовую пасть с разбухшим языком и всунул между зубами, поднятую с земли суковатую палку. Акундин глубокомысленно заметил.

— И пустобреха довела… Бежать. Бежать надо.

* * *

Перед заморским лекарем Тобином Эстерхази во весь рост раскинулась изумительная русская лужа. Прямо посреди мостовой с гнилыми бревнами. С липкой рождающей собственных Невтонов грязью и необъятной ширью. Мелкая рябь колыхала ее экзистенциональное мутное нутро. И Тобин Эстерхази эта большая фиолетовая птица на фоне отечественной лужи казался не нужным и даже противоестественным. Тобин подоткнул платье повыше. Он не видел как сзади к нему медленно приблизились два всадника. Один из них был Николка из отряда Субботы. Николка положил кончик сулицы на седло своего напарника, а конец укрепил на своем седле. Второй всадник тихо ударил лекаря по затылку, А Торопка подхватил начавшее обмякать тело. Потом всадники перекинули тело через копье. Так и повезли его через боковую улочку к Волге.

* * *

Тобина бросили на речной песок перед Субботой.

— Растолкай его Николка. — приказал Суббота.

Николка спрыгнул вниз и двумя крепкими затрещинами привел лекаря в кое-какое чувство.

— Здорово, лекарь. — Суббота присел рядом с охающим и вздыхающим Эстерхази.

— Что за манеры, ясновельможный пан. Не хотите, чтобы вас видели. Приходите ночью. В конце концов я не мешок с вашим любимым чесноком и луком.

Тобин поискал на поясе свою знахарскую сумку. Достал оттуда мягкую лепешечку и быстро проглотил.

— Это что у тебя? — заинтересовался Суббота. — Жабья перхоть? Или веки ужачьи толченные?

— Что вы понимаете, темный московит. У вас мыльня да чеснок с медом — лучшее снадобье. Неведомо вам высокое европейское искусство.

— Вот это нет, пан ясновельможный, твое искусство нам хорошо ведомо. Зато и платим тебе. Значит, все у тебя получилось? Твоих рук дело?

Тобин покачал головой.

— У меня все должно было натурально выйти. Царевич мое снадобье только принимать начал Месяца два-три все бы заняло.

— Значит, нет нашего греха?

— Нет. Это не наш грех.

— Так может видел чего? Говорил с кем?

— Смерть Димитрия вот так видел. На моих руках царственный отрок в мир иной отошел. Падучая! И ничего боле… Так или иначе… А дело сделано. Все закончилось.

— Это ты зря. — Суббота выпрямился — Все только начинается, ясновельможный пан.

* * *

И у батюшки Огурца собирались завтракать. Устинья накрывала на стол, когда со двора вернулся Рыбка. Сообщил весело.

— Все топор заточил. Сейчас все дрова в капусту…

— Кушать садись.

— Це дило. Каракута не видала?

— Не приходил еще.

— Где казака носит.

— Странный он у тебя, казак.

— Чего ж это?

— По одеже казак простой как ты. А грамоте учен, травы знает лучше любого помяса.

— А дерется как? У Каракута 100 жизней за плечами, а он одну все ищет.

— А ты, Рыбка?

— А я что. Я казак потомственный. Я для многих жизней рожден. У меня и отец, и дед — все казаки.

— А мать?

Рыбка рассмеялся.

— Не казак, слава богу. Батя из Слобожанщины на Сечь увел.

— А разве можно казаку женится?

— Когда припрет. Все можно. Нагрянет лихоманка чудная, тогда все можно.

— Что за лихоманка такая?

— Черт его знает, как она называется. Но дело ясное это хворь тяжкая и неподъемная. Хуже почечуя, а почечуя хуже только почечуй почечуя.

— Так ты что про любовь что ли сказываешь? — догадалась Устинья.

— Как хочешь называй. Я, Устинья Михайловна… Ты не смотри. У меня тоже кое-что имеется. На избу хватит, а земли за Камнем… эхе-хе. Только работай. Садик вот тоже можно завести вишневый. Я вишни страсть как люблю.

— Не пойму. Ты что ж это, Рыбка? Сватаешься ко мне?

— Скажешь. Сватаешься? Я так… Клинья подбиваю.

— Да ты знаешь, кто я? Я мужа своего убила. Опоила сначала, а потом топором… И если знать хочешь, совсем об этом не жалею. И жалеть никогда не буду. Вот так-то, Рыбка, казак. Что теперь скажешь?

— Скажу, что это меня и влечет, Устинья. Так и я тебе скажу. Не в райскую кущи зову. На холод, голод, а может и стрелы подлые басурманские. Работать зову. Куда работать. Место свое воевать. Так-то вот. А то что татя убила? Что здесь такого? Татя и я убил бы. Если бог мимо прошел, я остановлюсь и за него порешаю. Так что думай, Устинья.

Взволнованный Рыбка встал и пошел к выходу.

* * *

Городские стрельцы подковой окружили участок рва, где лежали убитые. Торопка видел как Акундин, теперь совсем на себя непохожий, пританцовывал рядом с дьяком Вылузгиным. Ловил не то что слово, а каждое движение. Тут же были Шуйский, митрополит и Михаил Нагой. Нагой показывал.

— Здесь они все. Битяговский, Качалов да Волохов. Убийцы. Оружие на них в крови невинной.

Вылузгин подозвал Акундина. Скомандовал.

— Пиши.

— Что писать?

— Князь Михаил Нагой сказывал и тела во рве показал. А мы … Перечисли высокое посольство… удостоверили.

Князь Василий сказал.

— Что же… Начинаем сыск. Теперь куда кривая вывезет.

Митрополит перекрестился.

— Не дай бог.

* * *

Рыбка колол дрова лихо. Поп Огурец едва успевал оттаскивать четвертованные поленья и складывал их в поленницу вдоль низкой избяной стены. Каракут, когда вошел с улицы даже залюбовался и забыл про мешки в руках. Рыбка заметил Каракута, всадил топор в чурбан.

— Не долго тайница наша продержалась.

— Батюшка Огурец, мы у тебя мешки подержим?

— Держите. В погреб. Там никто кроме меня и мышей не ходит.

Каракут присел на короткий сучковатый ствол.

— Суббота приезжал. — признался он Рыбке.

— Отдал?

— Отдал.

— Добре… Нам меньше турботы… По дворам приставы ходят, на площадь всех тащат. Там сыск ведут. Завтра и до нас доберутся.

— Устинье надо сказать чтобы тихо сидела.

— А мы ее в погреб отправим. Мышей гонять.

Рыбка присел рядом.

— Когда отправляемся?

— Скоро.

— Все для себя прояснил?

— Если бы… Батюшка Огурец, посиди с нами… Это же ты набатом Углич тот день поднял?

— Я. Грехи мои тяжкие. Кто знал, что так все кончится.

— А я думал ты с Битяговским полдничал?

— Как же. Когда в колокол бить начали, так я вслед за дьяком увязался. Он во дворец побежал, а я на звонницу..

— Как же так вышло? Кто-то до тебя на звоннице был?

— А как же. Слышу перекаты лохматые. Как будто пьяный на пасху.

— И кто ж там был?

— Так Волохов Осип.

— Волохов?

— Глаза совсем шальные. Еле пальцы отодрал от веревки. А он орет. Царевич убился! Царевич убился!

— Как сказал? Не убили. Убился?

— Убился. Точно убился.

* * *

Судейский полотняный шатер разбили прямо под стенами дворца. Акундин видел как на вершину шатра ставили разобранного медного гербового орла. Как раз заканчивали привинчивать левую голову. Кроме того, что теперь у шатра был орел, у него не было одной стены. Внутри были выставлены столы и лавки, за ними уже сидели писцы. Перед ними стояла первая партия угличан, окруженная рейтарами и приставами. Ждали, когда в небо поднимут алые хоругви с ликом Спаса и тогда начнется сыск. Щуйский вышел из шатра, подошел к Вылузгину.

— А где, отче? — спросил князь.

— Спиной мается.

— Надо бы ему лекаря послать.

— Отче мощами лечится. Да и есть ли разница. Ноготь святой Фёклы или жабры долгоносика?

— Что же… Пора начинать.

— Пора.

— Я с Михаилом поговорю, а ты дьяк за Афанасия принимайся. К вечеру когда отче отмякнет за царицу примемся. Давай сигнал, думный дьяк.

Длинным цветастым платком Вылузгин прочертил линию сверху вниз. Приставы разомкнули цепь и в образовавшийся проход стрельцы устремили поток людей. Пех сидел на лошади и кричал.

— К писцам по одному ходить, очи не прятать, отвечать как на исповеди.

Перед Акундином появились мальчишки жильцы. Впереди Тимоха Колобов.

— В горелки бегали. — не дожидаясь вопроса заявил Тимоха.

— У Тимохи трещотка была. — сказал один из мальчиков.

— Какая трещотка? — спросил Акундин.

— Такая. С берестяными лодочками.

— Что лодочки. — Акундин отмахнулся. — Писать нечего. Дальше что было?

Но тут же встал и низко поклонился. К столу подошел Василий Шуйский.

— Жильцы? — спросил князь.

— Они самые. — бодро ответил Торопка.

— Говорят, падучей страдал царевич? — спросил Шуйский.

— Совсем плох был. — подтвердил Торопка. — За три дня до этого прямо на рынке перед всеми грохнулся.

— Это когда казаки из Сибири всякие потешки рассказывали.

Второй жилец добавил.

— Об землю царевич ударился и задергался. Ему зубы ножом разжимали, а он кусаться.

— А до того говорят ножиком царицу поколол.

— Видел? — заинтересовался Шуйский, спросил у Акундина. — Пишешь?

— Слово в слово, князь.

— Так сам видел?

— Сам нет. — честно ответил Торопка. — Да разве во дворце что спрячешь?

— Это ты верно… — улыбнулся Шуйский. — Пиши Акундин. Все пиши.

* * *

Дело закипело. Перед Акундином менялись люди. Угличане. Бабы и мужики.

— Как зовут? — спрашивал Акундин.

— Ондрейка Сафронов Сытин.

— Темир Засецкий.

— Яков Гнидин.

— Сам видел что? — допытывался Акундин.

— Как закричали со всеми во двор побег.

— Я при том часе у архимандрита брагу сторожил для монастырской братии.

— Сказывали-де, что царевич сам покололся?

— Хворь на него напала, а у него свая в руке. Мне Антропка Антипов хлебопек с дворового приказа сказывал.

— А ему кто?

— А ему черемис какой-то. Хвосты да уши бычьи на рынок возит. Как зовут не знаю.

— А найти как?

— Кто сейчас найдет. Он поди за Волгу ушел. На три дня пути.

— Найдем.

— Найдем? Ты что Серафим Херувим?

— Я дьяк Разрядного приказа.

Через некоторое время приставы как будто из воздуха представили перед Акундином означенного выше черемиса.

— Имя?

— Ширлак Купутр.

— Еще раз.

— Ширлак Купутр.

Акундин вздохнул и записал: черемис Иванко Иванов. Спросил.

— Ты бычьи хвосты на рынок возишь?

— Ну таки да.

— Откуда про царевича, слыхал?

— Слыхал.

— Ну? От кого.

Черемис смотрел на него пустыми добрыми глазами.

— Все говорят. На ножик небарака обрушился.

А в глубине шатра, где было прохладно и людей поменьше, Русин Раков ответ держал перед Шуйским и Вылузгиным.

— Курячья кровь. — сказал Раков. — Петух Огонек голову сложил. Его кровью оружие намочили. А потом все это в ров скинули.

— Значит, Нагой приказал.

— Князь Михаил Нагой.

Вылузгин пригрозил.

— Смотри, староста. Как было докладывай.

— Все скажу. Своя голова это я вам скажу. Своя голова.

— Значит, князь Михаил приказывал зброю собирать?

— Он. Что теперь. А что я? Углич удельный город. Нагих вотчина и мы значит тоже.

— Битяговский и люди его без оружия совсем были? — допытывался Вылузгин.

— Не видал. Во рву точно так лежали.

— А сам что думаешь? Битяговский царевича упокоил?

— Думаю, Бог-то наладил. А когда бог… Никто не виноват и все виноваты.

— Чего же тогда Нагие на московского дьяка кричали?

— Известно, что дьяк, царствие небесное, тот еще жук был. Что в Москве по деньгам было расписано, то и выдавал. Ничего сверху.

— Не нравилось это князю?

— Так-то так… А что с людьми, с посадом будет? Ведь не сами. Не сами. Что дети малые. Тех кто убивали, тех накажите.

Василий Шуйский поморщился.

— О себе думай. Заступник…

* * *

Вечером перед посольством предстал Михаил Нагой. Он был трезв и тих. Акундин читал показания, которые он снял утром и днем. Про то, что Нагие подбивали посад на бунт. И не выдержал Нагой. Ударил по столу кулаком.

— Вранье все.

— Вранье. — Шуйский не спрашивал. Так сказал для порядка.

— Напраслину возводят. Битяговский это.

— Говорят, не было тебя, когда беда с царевичем приключилась. Откуда знаешь?

— А ты? Князь. Ты знаешь? — пошел в наступление Нагой.

Шуйский не поддался.

— 33 сведки. 33. И рад бы… Ты служилых людей убил.

— Не я … Сам народ так распорядился. Не знаешь. Скотинка темная божьими мыслями живет… А Битяговского, если хочешь знать… Сам видел.

— Где?

— На дворе заднем. Когда набат ударил, я у себя был… Во дворец приехал. Царевич доходит, а над ним Битяговский с ножом окровавленным. Что я должен был думать?

Вылузгин качал головой Не верил. А Василий Шуйский вроде бы как посочувствовал.

— Не так, княже… Не так… Вот ей-богу не так себя направляешь.

Остались одни и пришел митрополит Геласий. Охая, уселся на лавку. Акундин читал опросные листы.

— Ондрейко Мамонтов руку приложил. Егор Протопопов руку приложил. За Рублева, Копейкина и Полушкина Селиван Червончик судской казак руку приложил.

— Грамоте учен Углич. — едко заметил Вылузгин.

— Архимандрит Макарий посохом всех ребят малых в школу загоняет. — сказал Геласий.

— Где бы на всю Русь такой посох вырубить? — спросил Шуйский. — Что Афанасий Нагой? Спросил у Вылузгина. — Братовой правды держится?

— Да нет. Говорит, сам накололся на нож.

— Так. Так. Так. — хлопнул себя по колену Геласий. — Пошли вразнос Нагие. И стараться не пришлось. Этак скоро топить друг друга начнут, братья.

— За царицу теперь самое время приниматься. — заметил Вылузгин. — Что она скажет?

Шуйский не согласился.

— Не к спеху. Пусть потомится, царица. Подумает, что дело и о ее жизни может зайти? Что, Акундин?

— Арсений Трифонов, купец с Окского конца показал. Что де ходил мужик по Угличу и рассказывал. Нагие царевича подменили. От Годунова до поры времени спрятали.

Геласий присвистнул.

— Мало нам одной сплетни, а уже другая варится.

— А в середке правитель. — добавил негромко Шуйский.

* * *

В Москве Суббота сразу прошел к Федору Никитичу. Бросил перед ним на пол холщовый мешок.

— Что это? — спросил Федор.

— Это, Федор Никитич, то что я давно искал.

— Новые портки что ли? Я давно тебе хотел…

— Эх, голова два уха — седалище треуха. Гляди.

Он развязал мешок и отступил в сторону. Федор Никитич, не скрывая любопытства, заглянул внутрь.

Часть 9

Федор Романов достал из холщового мешка темный неправильной формы самородок чистейшего серебра. Положил на стол и вопросительно посмотрел на Субботу.

— Здесь около пуда. Трубецкой пишет, жилы серебряные за Камнем прямо из земли выходят. Бери да рубай.

— Нам то что с того? Это не наше. Московское.

— Именно наше. Пока. Пока Москва там твердо не стала, серебро нам пойдет. В романовские подвалы. А с временем и деньгу свою бить начнем.

— Я не гость торговый, черная кость, чтобы над деньгой загибаться.

— Дурак ты, Федор Никитич. Право слово. Хоть и белая кость. А деньгу не обижай. Она судьбу делает или ломает. За все в ответе.

— За все в ответе род, предки благородные.

— Тебя послушать так и Петька Говноед Беклемишев умный человек. Он себя от Августа Римского исчисляет, репа вологодская. А деньгу? Деньгу копить надо. Хуже купца. Лучше купца. Она нам ох как понадобится. Как время придет.

— Не понадобится.

— Тебе откуда знать?

Федор Никитич победно посмотрел на своего воспитателя и начал рассказывать.

* * *

В городском соборе Шуйский, Геласий и Вылузгин разглядывали мертвого царевича, лежащего в гробу.

— Ты его последним из нас видел? — спросил Шуйский Вылузгина.

Дьяк растерянно покачал головой.

— С того времени два лета минуло. Если бы примета какая: пятно там или бородавка. А так вроде он. Одежа точно царская.

Митрополит Геласий показал на белую тонкую шею.

— Порез, гляди какой. Посильней чем детская рука.

* * *

Князь Шуйский готовился ко сну. Тряпочкой чистил зубы мелом и сплевывал в специальную чашечку. Акундин мотал на ус и пока князь не видел, даже сплевывал в сторону тем же манером. Репетировал благородные манеры.

Шуйский закончил, отставил в сторону чашечку. Спросил Акундина.

— Что там, Акундин? Мне бы что-нибудь нудное, чтобы заснуть скорей… Сплю плохо.

— На огурец перед сном смотреть надо, княже. Тогда никаких жахов. Весь сон — цветочный ковер и девы полногрудые.

— Нет меня никаких жахов.

Князь поудобней устроился в постели.

— Нет у меня никаких жахов. Мечты, мечты, мечты. Изнутри меня жгут. Зачем? Кто их выдумал на погибель людскому роду?

Вопрос не требовал ответа. Это Акундин понял и сказал другое.

— Не хотел при всех, княже. Русин Раков.

— Это который? Губной староста? Ты читал мне его показания.

— Не всё…

— Говори.

— Доносит староста на Пеха, царского пристава.

— Что же? Говори. У меня как у салтана все слуги глухи слепы.

— Доносит Раков, что видел Пеха в Угличе в тот день.

— Погоди. — перебил Акундина Шуйский. Он устроился поудобней. Сложил пальцы и закрыл глаза На губах играла довольная улыбка. Это был его мир. Мир интриг и заговоров.

— Давай, Акундин. Сказывай.

* * *

Суббота положил самородок снова в мешок и повернулся к Федору Никитич. Он все обдумал и теперь говорил довольно уверенно.

— Ишь ты… Как его приперло. Сестру на размен. И чего ты такой довольный, Федор Никитич, словно уже завтра с царицей венчаешься? А ведь это не завтра будет. Понимаешь? Он тебя поманил тем, что может и не сбудется никогда. Зато Романова получил с потрохами прямо сейчас. Ты теперь, белая кость. Его верный друг и поплечник. Вот как он тебя обставил.

— Что же теперь.

— А ничего. Сделаем вид, что поверили. Пусть радуется. Чем больше радуется тем крепче спит. Чем крепче спит, тем меньше видит.

* * *

У заморского лекаря Тобина Эстерхази была своя лаборатория. С завистью Андрюха Молчанов рассматривал склянки на полках, невеликий тигель в котором цвело яркое пламя. Тобин на маленького помяса смотрел с важностью и втолковывал как не разумному. Показывал длинношеею банку со сливовой неприятной жидкостью.

— Абреа Лопус требует двухдневной подготовки. Вначале пост и молитва.

— А из чего оно состоит это твое Абреа Лопус. Я так думаю, по цвету и запаху без вырви-глаза не обошлось. Такой крепкий колер вырви-глаз дает.

— Что за вырви-глаз такой? Тебе Андрейка латыни учится надо. Церепус конти. Чуешь как звучит. Церепус конти добавь. И элексир целебный получится, а мне две денежки в карман. А вырви-глаз твой добавь и зелье отвратное и дюжин плеток за то что не вылечил.

— Так это ж вырви-глаз и есть.

— Церепус конти.

— Вырви глаз.

Тобин отмахивается.

— Чугунный твой лоб.

Тобин занимался маленьким перегонным кубом с изящно сделанным змееевиком. Внутри куба что-то изящно бурлило. Тобин покачал меха и огонь под кубом разгорелся ярче.

— И как тебя такого невежу, царь Федор к себе взял?

— Невежа? Я какую хошь травку в лесу русском знаю. Да если хошь знать мне сам государь говорил. Икать начинаю, а когда тебя Андрейка вспоминаю, так сразу все проходит. Вот какой я лекарь.

— Тихо лекарь. — Тобин подставил к концу змеевика узкий и мелкий сосуд.

— Что это?

— О ты еще не ведаешь, что это такое. — Тобин протянул сосуд. — Пробуй.

— Отчего это? От запора? Насморка?

Тобин восторженно вдыхает аромат своего буйного первача.

— Это? Это от всего — наконец с восторгом произносит Тобин.

Тогда Андрюха решился.

— Как? — спросил Тобин.

— Во как. — ответил Андрюха начавшему крутиться поперек своей оси толстому лекарю…

* * *

Через некоторое время открылась дверь лаборатории. Она выходила в закоулок с тыльной стороны дворца. Тобин за руки волок бездыханное тело Андрюхи. Ругался.

— Наливай да наливай. 20 лет здесь живу и не могу привыкнуть. И дурь и удаль. Все без края.

Его остановил Каракут.

— Подсобить? — спросил Федор.

— А?

— Подсобить, говорю? Это ж Андрейка, помяс дворцовый. А я казак Федор Каракут. Живем рядом.

Каракут поднатужился и перекинул Андрюху через плечо.

* * *

Утром князь Шуйский сидел на смятой постели. Лицо опухшее и глаза невыспавшиеся. Слуга бесшумно поставил на стол чашку-плевательницу и бронзовую тонкую щеточку из конского волоса.

— Зови. — сказал Шуйский.

Вошел Пех и встал на том же месте, где вечером стоял Акундин. Он наблюдал, как князь Василий чистил зубы. Сплюнув в последний раз, Шуйский как-будто сейчас заметил Пеха.

— Пристав? Давно здесь?

— Зубы твои все сосчитал, княже.

— Ну, молодец. Тебе как спиться, Пех. Сниться тебе чего.

— Я все свои сны давно проспал. Теперь не сплю. Пережидаю.

— Смотри-ты. И я.

— Ты ж меня не за этим звал?

— И за этим. Злорадствую помаленьку. Уж позволь. В Пелыме я тебя ждал, а теперь ты меня обожди. Доносят, что видели тебя.

— И ты видишь. Что здесь такого.

— В Угличе видели. Во дворце, когда все случилось…

Шуйский соскользнул с кровати. Пех выслушал, а потом сказал.

— Со старостой я сам разберусь.

— Разберись. Ты в этом дока. Но и заботу мою запомни. Я эту весть у себя оставил, а не дальше пустил.

— Тогда и у меня для тебя новость.

— Говори, говори. Померяемся, чья новость важнее.

Пех устало сел на лавку.

— Пех! — удивленно сказал Шуйский.

— Слушай, князь…

Выслушав Пеха, Шуйский сел напротив Пеха.

— Значит Суббота.

— Суббота. — подтвердил Пех.

— Суббота? Диво. Зачем здесь Суббота?

— Не то диво. Диво с кем он встречался.

— Так…

— А вот это, князь, уж действительно сон. Тот самый, который мы давно потеряли.

* * *

Андрюха Молчанов проснулся. Нехорошо ему было. Все что видел, видел через мутное граненное стекло.

— Здоров ты, Андрюх, спать. — сказал Каракут.

— А что? Где я? Кто ты?

— Неужель не помнишь? У Волоховой встречались… Да ты пей, пей. В раз полегчает.

Стуча зубами о край горшка, Андрюха выпил душистого рассола.

— Ух, хорошо. Ух, неплохо.

Протрезвев немного, Андрюха повернулся. Он увидел Каракута, а рядом с ним еще и Рыбку вдобавок.

— Не пойму никак, чего тебе от меня надобно, казак? Чертова Аквавита, но какие завихрения пышные! Рассолу дай.

— Дам. Когда ответишь, то что спрошу.

— Спросишь — отвечу.

— Ты царевичу снадобье готовил?

— Я. Меня сам государь послал, а потом этот немчин приехал. А меня Нагие в клеть посадили. Сказали, что я царевича опаиваю Казнить меня надо. А сами ворожить заставляли на правителя. А царевич все дрался. Это ладно, если чин такой. А животину мелкую зачем по субботам резать. Котяток да щенков всяких?

— Поди не сам он такое выдумал?

— Князь Михаил. Для здоровья правильного, царственного…

— Видишь… Нечего на царевича поклеп возводить.

— Не видел так не говори. А я видел как царевич этой резаной субботы ждал. Как я сахарного пряника. А если бы в лета вошел, царевич? Тогда что? Все бы кровью умылись.

— Даже ты? Ты ж ведьмак? — спросил Рыбка.

— Я знахарь. Помяс. А меня. Глупые люди. Думают, иголку в дерево тыкнешь..

Каракут перебил.

— Так значит Тобин Эстерхази царевича пользовал?

— Он. Да разве он вылечит. Видал я его снадобья. Кобыльник вместо перепетуя. Кто ж так падучую лечит?

— Кобыльник? Он же тело слабит?

— Ты откуда знаешь? Слабит. Если много впихнуть так и кошку потравить можно.

— А человека? Допустим ребятенка?

— Это нет. Это воза два надо скормить без передыху. А немчин все перепутал со своей латынью… Рассолу дашь?

Каракут и Рыбка наблюдали, как Молчанов сражался с воротами, пытаясь выйти на улицу.

— Что? Не сходится? — спросил Рыбка.

— Кобыльник. А я думал.

— Что?

— Думал, что все понял.

— А теперь понял, что не понял, что понял? — пошутил Рыбка.

— Во-во. Слушай, а ведь они его кончать будут.

— Кто?

— Нагие Андрюху. Если дознается про него посольство, Нагих вместе с царицей на небо сошлют без остановки.

— Так я похожу за ним. — предложил Рыбка.

— Походи… А потом мы его в Москву возьмем. Волю дьяка исполним.

* * *

Высокое посольство, уважая величину сана, царицу Марию в сыскной шатер не вызывали. Явились к ней самолично.

— С позволения милостивых государя Феодора Иоановича и патриарха московского Иова будет учинен тебе допрос, царица Мария. — торжественно произнес Вылузгин. Акундин приготовился писать.

— Радости вам немного будет. — печально заметила царица. — Мать безутешную терзать.

— Здесь ни у кого радасти нет, матушка. — сказал митрополит Геласий. — И воли своей. Службу сполняем.

— Скажи, царица. — вступил Василий Шуйский. — Зачем на Битяговского народ натравила? Зачем боярыню Волохову в кровь избила? Или знаешь чего? Не таись.

Царица Мария всплакнула.

— В том что была винюсь. Милости буду просить для себя и семьи. Горе. Горе великое нас разума лишило. Владыко Геласий, прошу будь моим заступником перед государем и патриархом. Не было злого умысла ни у меня, ни у братьев.

— Кого ни возьми. — посетовал Вылузгин. — все показывают, что вы народ возмущали. Михаил Нагой весь сброд посадский в брусенную избу направил.

Вылузгин сверился со списком в руках.

— «Жги да неси!» — кричал… А в брусенной избе добро государево… Поезд с казной в Москву готовился… Где это все? Кому ответ держать? С кого требовать?

— С Углича требуйте. — сказала царица. — А мы и так все потеряли. Все пошло прахом.

Вылузгин не поверил.

— Ни одно ваше подворье никто не тронул.

Царица серьезно ответила.

— А мечта? Когда мечта кончилась, так и жизнь кончилась.

* * *

На берегу Волги овальный зеленый лужок. Пасутся здесь корова Зорька и верблюдица Васька. На краю лужка развалился Барабан. Вяло махал хвостом, завлекал грузных весенних мух. Торопка стоял перед Дашей, прятал что-то за спиной.

— Я тут тебе… Мелочи надрал всякой. — он протянул Даше охапку мелких и звонких весенних цветов.

— Зачем это мне?… Чай не корова.

— Ох и язва ты, Дашка. Прям как матушка.

— Может потому и понравилась тебе?… Красивые. Духмяные.

— Жаль не лето сейчас Летом я бы тебе показал. Есть у меня в Николинском лесу заповедная полянка.

— Чего выдумал. По полянам шастать. Летом хороший хозяин из работы не выходит. Каждый день бережет.

— Так мы по ночам… Чтобы дни беречь.

И Торопка попытался… Даша отбилась без потерь.

— Чего выдумал. Без венца и не смей.

— Так я так. Подготовиться.

— На Барабане готовься.

Барабан все слышал и все понял. Тут же резво подался в сторону.

— И вообще… — добавила Даша. — Мы с матушкой совсем скоро из Углича уйдём.

— Куда это?

— В Сибирь с казаками. Здесь нам жизни не будет. Торопка!

Вмешалась в столь приятный разговор верблюдица Васька. Оторвалась от молодой свежей травки и, ничем не смущаясь, направилась в сторону города.

— Чего сидишь, Торопка, стрелец. Показывай, какой ты богатырь.

— Стой, Васька! Стой! Барабан.

Барабан благоразумно остался на месте. Торопка храбро встал перед идущей вперед Васькой и начал храбро пятиться назад.

— Стой. Стой. А вот я тебя сабелькой по ребрам. Что ты… Что ты.

Василиса медленно проплыла мимо остолбеневшего Торопки. Раздался смех Даши и глухое урчанье Барабана. Натурально оплеванный стоял могучий богатырь Торопка. Все лицо и кафтан. Малиновый страстотерпец.

* * *

Пыточную смастерили быстро. Освободили половину подклета в дворце. Поставили дыбу и развели очаг. Перед сидящим Василием Шуйским на дыбу подвесили полуголого худого мужика с треугольным кадыком. Пальцы его ног скребли земляной пол. Вокруг дыбы палач в кожаном фартуке свежим веником мел пол и ворчал.

— Ходят. А как я им здесь выход дам? В Москве таки-да. У меня там и дыбка новая отлаженная и плита каменная.

Палач посмотрел на повешенного.

— Как будто блинов нажрался, собачий сын, а не на дыбе второй день висит. Что скажешь, княже?

— Ты здесь, господин.

Палач поставил веник в угол и ворча зашел за дыбу и потянул веревку. У мужика начали хрустеть суставы и он начал тихо верещать. В самый напряженный момент веревка лопнула. Подвешенный упал на землю, тихо застонал с облегчением.

— И что ты будешь делать. — возмутился палач. — З копейки отдал за веревку… Куролесы. Изгрызут державу. А ты не квохчи. — двинул палач тяжелым сапогом в голые ребра. Э-хе-хе. Как для себя берег. А придется тебе …

Палач вытащил из сундука толстую белую веревку и медленно подвесил мужика снова на дыбу.

— Погоди. — Василий Шуйский поднялся.

— Ты погоди, княже. — палач свистнул. — Тимофейка, стулу тащи.

Молодой помощник приволок резной стул с парчовой подушкой. Палач поклонился.

— Здесь садись, князь.

— Вот же. — сказал Шуйский. — Как у брата Петра.

— Все под Богом ходим.

— Это да. Кат святому брат. Говорить он может.

— Я тонко работаю.

— Похвалить тебя да как-то непонятно. Ремесло твое смутное.

— Ремесло как ремесло. Допытывать будешь?

— Спросить кое-что хочу.

— Спрашивай. — кат резко рванул веревку и мужик упал на колени перед Шуйским.

— Откуда про подмену царевича слышал?

— Я на торжище… На торжище приехал. Солому привез. У нас в Куняево солома.

Шуйский посмотрел на палача. Тот резко рванул веревку. С больным криком мужик пополз вверх. Шуйский сделал знак и палач снова отпустил веревку..

— Слушай, солома. Отвечай, про что спрашиваю.

— Кузьма Ряшка. Холоп Афанасия Нагого сказывал. Видел царевича после смерти его в тереме Афанасия. С евоной дочкой в микитки играл.

* * *

Вечером сидел Акундин под образами, слушал как гоняет по двору Макеевна Торопку, пытаясь покарать за оплеванный кафтан и чистил зубы тряпочкой и мелом. Совсем как князь Шуйский. Говорил восторженно Русину Ракову.

— Вот буря!! Жила бы на Москве, точно бы лубками непотребными из-под полы торговала.

— Ты князю все обсказал?

— Как записал так и обсказал.

— Тогда хорошо. — староста поднялся. — Пойду. Завтра делов …

Во дворе Русин попытался утихомирить Макеевну, плюнул и вышел за ворота. Было темно, но это Русина не пугало, если знал он все до самого краешка в этом городе. Пошел по деревянной мостовой, обходил гнилые доски и лужи. Однако, всадника позади не услышал. Пех обернул копыта лошади мешковиной. Поравнялся с Раковым. Все закончилось в три мгновения. Раз. В руке Пеха появился тонкий как игла стилет. Два.

— Здорово, староста! — улыбнулся Пех. Три. Воткнул стилет старосте в ухо. Лезвие вышло с другой стороны. Пех выдернул стилет и пришпорил лошадь. Прежде чем упасть навсегда, староста сделал несколько неуверенных шагов…

Часть 10

Никак не отпускала Андрюху Молчанова чудесная иноземная машина, делающая волшебный напиток. Обдумывал помяс, как сам такую машину построит, да только лучше. Вычерчивал на песке детали.

— Брага? Да хоть вот. Пашеничка. А змея чугунного надо запустить.

И начал Андрюха на песке выдумывать змеевик для своего перегонного куба. И так замечтался, что совсем не заметил, как его окружили три дюжих хлопца.

— Здорово, Андрюх.

— Чего ты, не пужайся. Не дело это пуганым помирать.

— Эй! Погоди! — на всех парах спешил Рыбка. Был он весел.

— Кончать его будете, хлопцы? Хто последний?

— Ты кто?

— Так это возчик тутошний. Перевожу с того света на этот. Поедешь?

С татями казак расправился быстро. В одной руке рогатка, в другой пистоль, к дулу которого был прикреплен топорик. Первому рогатку воткнул в шею, второго подрубил под левый сосок. Третьего задавил его же плеткой. Все закончилось так быстро, что Андрюха не совсем и понял, что произошло. Он спросил.

— Так я пойду.

— Так иди. — согласился Рыбка. — Только со мной.

* * *

Перед Шуйским поставили всех мальчиков. Всех что смогли найти в хозяйстве Афанасия Нагого. Князь присматривался, сравнивал с тем худым, крючконосым лицом, которое увидел в церкви. Не сходилось. Последним Шуйский осмотрел толстого, обсыпанного конопушками, рыжуна и остановился перед Афанасием.

— Нашел? — усмехнулся Нагой.

— Служба. — вздохнул Шуйский. — Пех. Давай этого.

Приставы подвели избитого в кровь, раздетого человека. За ним шел палач в кожаном переднике. Шуйский поморщился.

— Говорил же. Умойте и новую рубаху оденьте. Смотреть страшно.

— Обижаешь, княже. — проворчал кат. — Если бы я тебе терем сладил, разве ты бы его прятал? Я свое ремесло во как знаю.

— Вот ты. — развеселился князь. — Твое ремесло особое.

— Не хуже чем горшки лепить. — не уступал кат. — Потому что нужное.

— Давай сюда. — позвал Шуйский. Приставы толкнули вперед избитого человека.

— Узнаешь, Кудря? — спросил князь. — Про кого на торжище говорил.

— Нет его здесь — с трудом проговорил Кудря. — Выдумал я все.

— Погляди, если выдумал, до смерти забьем.

Кудря замотал окровавленной лохматой головой.

— Выдумал все. Скучно было.

— Играешь, холоп? — понял для себя Шуйский.

— Живу… Пока живется. — очень гордо и смело выглядел теперь Кудря. Поблагородней природного Рюриковича.

— За кого ты нас принимаешь, князь. — возмутился Афанасий. Они стояли у возка Шуйского. Терентия увел кат, чтобы закончить свое дело.

— По-твоему, мы ребятенка какого-то убили, а племяша спрятали до поры? Кто ж нам поверит, когда время придет?

— Кудрю видел? — туманно ответил князь. — То-то и оно.

* * *

И до Макеевны дошло дело. Ждала в толпе перед Судейским шатром своей очереди. Рассказывала толпе.

— Чего тягают? Свояк наш Климентий Мятный Нос седни утром из Нижнего вернулся. Передохнуть не успел, а уже пристав у окошка. А что Климентий здесь может знать, коли он все время в Нижнем проваландался.

Один из приставов потянул Макеевну к шатру.

— Куда тянешь, москаль? — отбивалась Макеевна. — Калитку сначала закрой. Выпустил гуся своего всем на потеху.

Под общий смех пристав начал интересоваться своими штанами. Макеевна вбежала в шатер, огляделась быстрым взглядом, искала к кому прислониться. Встала против своего жильца Акундина. Тот поднял глаза и поменялся в лице. Обреченно повертел головой: кому бы передать такое счастье? Все были заняты. Со вздохом Акундин принялся за работу.

— Имя. Звание.

— Будто не ведаешь. Акундинка? С утра так такой теплынький был. Матухной называл за стряпню мою ненаглядную.

— Нападки ваши отвергаю, Макеевна посадская вдова. Имя и звание.

— Тьфу, ты! Молох всепожирающий. Пиши. Колупалов Ефграфий сын Свинохрящев.

Акундин записал, ничего не возражая.

— Акулина Макеевна Федоровна. — и добавил. Вслух. — Дурака гоняете?

— С тобой на пару. Шиш тебе теперь мой законный угличский, а не пирожки медовые на вечерю.

На них стали оборачиваться. Акундин заторопился.

— Что по делу знаешь? Что с Дмитрием случилось?

— Меня при том не было. А знаю то, что и все знают. В падучей бился и на ножик накололся.

— Все, хватит. Теперь свободна, Макеевна.

— Ты бы для порядка еще чего спросил. А так, кажется, что и не стоило вам в Углич ехать. Может вы в Москве виноватых назначили.

— Молчи, Макеевна. И я этого не слышал.

— Не слышал. Может ты и про Русина Ракова не слышал?

Акундин зашипел.

— Тихо ты. Совсем с ума сошла. Нельзя про это. О себе не думаешь, о сыне подумай.

— Что ты, Акундинушка. Распетушился. Тебе на вечерю пирожки с капустой или горохом?

— Иди, иди.

— Поняла с горохом. Пошла я Акундинка.

Макеевна отошла, а перепуганный Акндин орал ей вслед.

— Не сметь. Какой я тебе, Акундинка! Я писец. Приказной писец.

— Это еще посмотреть какой ты… — последние слова Макеевна произнесла совсем не слышно.

— Молчать… Я мурзе татарскому Неплюю ложки золотые возил… В самый Касимов. А ты меня Акундинкой.

Акундин встал, потом сел и пытался успокоиться. Перед ним уже новый свидетель стоял.

— Имя, звание.

— Так золотари мы природные. Говняшку по дворам собираем.

— Имя. — прогудел Акундин. Схватив нос двумя пальцами.

— Крутов. Акундин.

Писец зло бросил перо на стол.

* * *

Маленькую домовину с царевичем вынесли из городского собора и через согнанную толпу пошагали в сторону кладбища. Царицу с двух сторон поддерживали братья. За Нагими шло высокое посольство. Мария рыдала громко и пронзительно. Так что выходило совсем ненатурально. На кладбище все закончилось быстро. Быстро прочитали молитву, быстро попрощались. Разве что Василий Шуйский задержался у гроба. Смотрел на бледное теперь навсегда юное лицо и длинный, ровный порез на голой шее. В руках у князя глиняная свистулька — подарок царя Федора. Князь стоял в задумчивости, перебирал свистульку в руках, наконец, решился. Спрятал игрушку в широких рукавах.

Издали за похоронами наблюдали Рыбка и Каракут.

— И не жил вовсе, малец, по-своему. — посочувствовал Рыбка — Чужую жизнь топтал. Вот и не сошлось.

— Андрюху хорошо спрятал?

— Так хорошо, что забыл куда.

— Вечером к лекарю иноземному наведаться надо. Про кобыльник распросить.

— Не верю я.

— Чему не веришь?

— Не верю, что не знал он, из чего царевичу снадобье готовил.

* * *

В покои царицы Марии Нагой ворвался брат Михаил. Не говоря ни слова, прошел мимо и начал со злостью разбрасывать готовые к выходу одежды.

— Что ты делаешь? Что?

— Лалы где? Яхонты?

Нашел шкатулку и открыл. Переливались драгоценности, тускло блестели золотые украшения. Михаил захлопнул крышку, а царица вцепилась в брата.

— Не дам! Не сметь!

Михаил отмахнулся. Освободился от слабых объятий. Тяжело задышал прямо в знакомое лицо.

— Надо, сеструха. Вот так вот надо… Вылузгину дадим, князю… Митрополита не обидим.

— Не поможет… Не поможет.

— От костра убережет… Слышишь? Что цацки твои, коли семья гибнет?

* * *

Каракут наведался к Тобину Эстерхази в его лабораторию в летней недостроенной поварне. Смотрел, как лекарь смешивал в колбе разноцветные компоненты. Причмокивал.

— Гауделюс. Где он у меня?

Лекарь взял с полки тонкостенную стеклянную бутыль.

— 7 капель.

Добавил в колбу. Задумался и долил в колбу все содержимое бутыли. Поставил колбу на огонь и спрятался за металлическим щитом с прямоугольным окошком. Колба нагревалась, и ничего не происходило. В это время в лаборатории появился Каракут.

— Что? — удивился лекарь. — Ты кто?

— Забыл, наверное, лекарь. Я Федор Каракут. Казак Сибирского посольства.

— И чего тебе надобно, казак Каракут.

Федор осмотрелся. Поднял со стола увесистую железку.

— Череподыр какой у тебя знатный. Мастера Скудетто литье.

— Знаешь? Откуда, удивительный казак?

— В Венеции. У Матео Барабанти учеником три года в ошейнике проходил.

— Ты знаешь маэстро Барабанти?

— Знаю? Когда старик сломал ногу, он только мне доверил накладывать шину.

— Не верю. Маэстро Барабанти — это священный трепет для всех кто посвящен в магию четырех элементов. Чтобы он доверил свое здоровье какому то московиту почти татарину?

Каракут улыбнулся.

— Знакомый припев.

— И ничего смешного. Разве есть среди вас знающие врачеватели? Разве способны вы создать что-то сложно-великое? Вот ты? Казак. Знаешь ты рецепт декохта из зубьев анатолийской ехидны и слез кападокийских девственниц для лечения волнующего прострела?

— Признаться нет.

— Вот. Вот. Ленивы вы и не любопытны. Был здесь один… Лекарь. Чистотелом лечил бородавки. Сосуд суеверий. А ведь всякий кто знаком с трудами Парацельса и Гиньоля знает, что здесь первейшее средство — слюна одноглазого или рог индейского единорога.

— Ты царевича пользовал, великий мастер?

— А что тебе?

— Царевич падучей мучался и у меня в посольстве один казак страдает. Хотел у тебя немного мудрости раздобыть, а лучше пол скляночки со снадобьем волшебным.

— Сперва скажи, где в Венеции маэстро Брабанти живет?

— Так. Виа Гранде. Третий дом со змеиной лестницей, рядом с палаццо Ветренниц.

— Да. Да. Но как поразительно. Темный московит и грандиозный Брабанти.

* * *

И вновь Василий Шуйский встретился с царицей Марией. И лицемерие удвоилось. Царица Мария рыдала, князь Василий утешал.

— Если позволишь, царица.

Царица взяла платок.

— Что с нами будет, князь Василий?

— Плохо дело, царица. Что скрывать? Служилых людей побили, посадских возмутили. Никто такое не простит. Земля наша только в себя приходить стала после грозного правителя. Со шведами замирились, с ляхами не воюем. А тут внутри смута. Не простит правитель.

— А Дума? Дума разве не встанет? Ведь не смерды мы, не черное тягло. И Углич наш город удельный.

— Дума? Думе нынче думать не велят, царица.

— Что же это? Монастырь? Не хочу. Я жить хочу.

— Кто не хочет? Я вот тоже хочу. Понимаешь, царица? Разве что повинится слезно. Перед царем, патриархом и Думой. Все рассказать обстоятельно. Как братья твои на бунт Углич поднимали, как брусенную избу жгли да грабили.

— Там только Михаил был.

— Что же. — задумался Шуйский. — Не поняли мы друг друга, царица. Пойду.

— Стой!

Шуйский решил, что поддалась царица. Но вместо согласия с его условиями услышал.

— Утирку возьми.

Только у самой двери он услышал долгожданное.

— Что писать? Говори князь.

* * *

Перед царицей Марией стоял Степан с перекинутым через руку платьем.

— Что стоишь? Садись. — сказала царица Мария.

— Как велено было. Платье принес.

Степан осторожно присел рядом. Царица страстно его обняла.

— Обними, обними меня. Холодно мне, Степушка. Сыночка сегодня проводили.

— Хорошо проводили. — проворчал Степан. — Митрополит под стол свалился и два блюда скурдыкнули.

— Не жалко тебя меня совсем. Не люба?

— Когда Алену отпустишь? Обещала.

— Некого мне отпускать. 2 недели назад к Хворостининым отправили. Будет теперь старому воеводе постель стелить. А ты забудь. Забудь ее совсем. Меня люби.

Степан подмял царицу под себя и начал ее душить. Хрипел в подкрашенное отвратительно прекрасное лицо.

— Какие же вы чудо-юды. Нелюдь. Себя только видишь Думаешь не знаю, все я про тебя знаю.

Уже в полузабытьи Мария нащупала рукой тяжелый кубок и ударила Степана в висок. Мария выбралась из-под тяжелого обеспамятевшего тела. Позвала слуг. Показала на лежащего Степана.

— Напасть на меня хотел.

— В холодную? — спросил кто-то из слуг.

— На псарню. Собаки пусть в куски рвут… Душа холопья.

* * *

Акундин зашел, низко сгибаясь и держа перед собой свою приказную шапку.

— Сокол мой пришел. — всплеснула руками Макеевна. — Господарь всевеликий. Много ли сегодня душ христианских погубил, павлин московский?

— Поработали сегодня. Нечего сказать. Скоро в Москву… Слава Богу.

— Смотри-ка и не прячет глаза свои бесстыжие.

— Мне стыдиться нечего. Я службу справляю.

— А душа? Бога не боишься?

— Если где и грешен, то государь отмолит… Что у нас сегодня? Что это?

— Али не видали такого на Москве?

— Уморительные пирожки. А почему вареные?

— Пельмени это.

— Чего?

— Дундук москальский. Пельмени — ухо медвежье по-пермяцки.

— Ну-ка. — с опаской Акундин попробовал незнакомое блюдо.

— Однако… Ты мне тетка с собой завернешь. Пару десятков.

— Во-во. Вези. Москву знакомь Жрете там незнамо что. Нищеброды золоченные.

На оскорбления Акундин отвечать перестал. И привык и слишком вкусно было. Спросил с набитым ртом.

— А что это с пустобрехом вашим? Кажись хворает?

— Падучая у него, у Барабана нашего. Сколь раз говорила Торопке. Сведи в лес раз дом не бережет.

— Смотри-ка будто человек.

— А что он, пожалуй, побольше человек, чем некоторые.

* * *

Тимоха Колобов бежал по улице, высоко подняв вверх игрушку-трещотку.

— Куда бежишь, Тимох?

Мальчик остановился и увидел Каракута.

— Так к дворцу. Там город весь. Посольство сегодня уезжает.

— Вместе пойдем. Спросить тебя хотел, Торопка. А вот дежка, который тогда с царевичем был. Он с Волоховым ни о чем не говорил?

— Не. Дежка потом прибежал. Как все случилось, но до царицы. К царевичу склонился, а потом ушел.

— Так он подошел к царевичу?

— А я как сказал? Потом Волохова набежала, за ней царица и давай орать наперегонки. Как в ведро пустое палкой.

Подойдя к дворцу, перед толпой они увидели Дашу, Торопку, рядом с которым вышагивал Барабан. При виде Каракута Даша демонстративно взяла Торопку под руку.

— Что это вы? — спросила Даша.

— Казак как маленький. Всё загадки задаёт. Здоров Барабан. Гляди, что у меня есть.

Торопка показал псу свою вертящуюся трещотку.

— Пойдем с нами, Каракут. — сказал Торопка.

— Отчего же не пойти. Пойду. Ты чего, Барабан?

Барабан медленно лег на землю и начал дрожать, царапая землю когтями.

— Нож есть. — спросил Торопка.

— Держи. — Каракут передал нож стрельцу. — Никак падучая?

— Она, холера.

Торопка всунул нож между зубами.

— Сызмальства у него. Чего сейчас грохнулся. Непонятно.

Каракут огляделся и внимательно посмотрел на крутящуюся на солнце игрушку.

— Казак, казак? Чего сказать хочу?

— Ну? — Каракут задумчиво посмотрел на Тимоху.

Тот ждал. Каракут сдался. Сунул не глядя сколько взял из кошеля.

— Держи, купец сопливый.

— А лаяться то чего? Купец всему делу венец.

— Чего хотел-то.

— Так я ж рассказывал. Дежка, который к царевичу подходил.

— Что дежка.

— Да вон он. — Тимоха круто обернулся — С телегой нарядной скачет.

Каракут увидел Пеха.

* * *

Пех взял с собой около десятка приставов. Хотел меньше, но при зрелом размышлении решил не рисковать. Каракут и раньше кротким нравом не отличался, а что теперь с ним? Черт его знает где бывал и чему научился. Пока ехали, все думал как бы получше все обставить, а главное тихо. Все сложилось само собой. Прямо навстречу попался бывший друг. Да не один, а вместе со здоровым усатым казаком. Пех дал команду, и приставы выстроились подковой, обступили казаков, но так чтобы не близко. Сторожко держались.

— А полк левой руки где? — поинтересовался Каракут у Пеха. — Кто ж на брань с такой мелочью выступает?

— Главное, чтобы ты деру не дал. Как раньше. — ответил Пех.

— Ты что его знаешь? — спросил Каракута Рыбка.

— Кто ж Пеха не знает.

— Я не знаю.

Пех вмешался.

— Пойдем, Каракут. Шуйский ждет.

— Я с тобой Каракут.

— Я справлюсь, Рыбка.

Пех перевел взгляд на Рыбку.

— Ты моих людей положил?

— А ты где был? — спросил Рыбка. — Лежали бы вместе.

— Идем, Пех. — позвал Каракут. — Я тебе нужен.

Пех смерил Рыбку презрительным взглядом и развернул коня.

* * *

Каракут ждал недолго. Вошел Шуйский и прошел к столу, бросив на ходу, как будто расстались только вчера.

— А. Федор. Садись, садись. Уезжать пора, а делов..

— Уже по второму разу Углич опрашиваете. Зачем? Коли вопросов правильных не ставите?

— О чем ты?

— Вас мало-мало рать Куликовская, а ножика так и не нашли, что при царевиче был.

— У тебя ножик?

— У меня.

— А ну покажь.

Каракут передал нож Шуйскому.

— Особый нож. — Шуйский потрогал пальцами треугольное лезвие. — Откуда он у царевича?

— Волохов Осип подарил.

— А он где взял?

— Когда узнаю, многое откроется. Еще скажу.

— Говори.

— В тот день на дворе Нагих Пеха видели в дежку переодетого.

— Что же получается. Это Волохов с Пехом?

— Не так… Жильцы, мальчишки, которые с царевичем были, говорят, что Волохов к тому времени ушел, а Пех и не подходил вовсе. Когда все случилось, подбежал. Посмотрел на царевича и ушел.

— Это всё?

— Пех Русина Ракова губного старосту убил. За что не знаю.

— А то что Пех знаешь?

— Через ухо в мозг. Смерть мгновенная. Я такие штуки уже видел.

— Староста это земства забота. Кто его и зачем. По главному есть еще что?

— Мало?

— Сам говоришь. Не было там ни Волохова, ни Пеха в назначенный час. Ножик. Что ножик. Не было бы падучей, не было бы и ножика. Нет тут из-за чего, огород городить.

— У меня есть.

— Вот оно что. Совет тебе дам. Забудь. Не помнишь к чему тебя это привело.

— Не было в том моей вины.

— А у Дмитрия была? И у него не было. Бог так поставил. Возьми.

Шуйский отдал нож Каракуту.

— Не нужен?

— Совсем? И так все ясно.

— Понятно. Со мной что будет?

— Ничего. Иди себе. Ты в Москву едешь?

— Еду.

— С правителем встречаться не советую.

— Зачем так говоришь? Чтобы я наоборот все сделал? Не бойся. Раньше не хотел, а теперь обязательно встречусь.

— Как знаешь.

— Дивлюсь. Даже в холодную не кинешь.

— Мне то зачем? У нас с тобой сор не было.

— А с кем у меня что было.? За что страдал?

— Не мне вопросы задаешь?

— Знаю… Понял.

— Иди… Колдуна Пеху отдашь.

— Нет у меня колдуна… Сбег, собака.

— Что ты?

— Не веришь.

— Верю… Верю, что Пех у попа, где вы живете, все перевернёт и вот когда не найдет колдуна, тогда поверю… Федор?

— Что?

— Какой ты стал… Еруслан Королевич. Все над книгами кипел, а теперь…

* * *

У крыльца Каракута ожидал Пех. Грыз тыквенные семечки.

— Отпустил? — спросил Пех.

— Отпустил.

Федор взял у Пеха семечки.

— Колдуна отдашь?

— Нет у меня колдуна. Я пошел.

— Иди. — Пех посмотрел вслед Каракуту. — Как ты выкарабкался тогда? Понять не могу. Рука у меня твердая.

— Сам понять не могу.

— Гляди. Второго счастья не будет.

* * *

Ночью провожали Андрюшку Молчанова. Рыбка сажал на коня.

— Да садись ты уже, каша.

— Сел. — ответил Молчанов. Он взгромоздился на худого длинноногого мерина. Каракут наставлял.

— Гляди в Москву в обход добирайся. Через Устьяновский лес.

— А шиши?

— Шиши еще будут нет. — ответил Рыбка. Прощались у Торговой Башни.

— Может со мной? — боязливо протянул Андрюха.

— Чего ты? — удивился Рыбка.

— Ночью боязно.

— Ты же колдун. Наворожи там и всего делов.

Не зря боялся Андрюха. И две версты не успел отъехать как настигли его всадники и сбили с лошади. Молчанов резво поднялся на ноги и вставил перед собой то что было в руке. Кожаный ремешок.

— Тронете. В пауков обращу, гнидами власяными станете.

— Маркел. — позвал тихо Пех.

Один из приставов наполовину достал саблю и спрятал назад.

— Страшно, Пех. А вдруг и вправду обратит.

Пех достал саблю.

— Проклинаю тебя, Пех… — начал грозно Молчанов, но тут же сбился и зачастил. — Не убивайте, не убивайте. Ведь не сам же. Не сам. Что говорили, то и делал.

— Скажешь, жить оставлю.

— Скажу. Все скажу. Все что знаю, скажу.

— Каракуту что рассказал?

— Ничего. Ничего.

— Ладно. Подымайся, Андрюх.

— Спасибо, спасибо, православные.

Со всего маха снес Пех Андрюхе голову. Подождал немного и добавил немного разочарованно.

— Обманул колдун. Пех как Пех, а не гнида власяная.

Часть 11

До Москвы оставался один переход, а князь Василий себя так настроил, что еще неделю ехать. Обложился со всех сторон подушками и уставил желтое свечное лицо в качающуюся за окном русскую дорогу. Возок резко остановился и князя Василия резко качнуло вперед. Но без последствий. Он уткнулся в предусмотрительно выставленную подушку. Открыв дверцу, напротив князя уселся правитель.

— Чем недоволен, князь. А ведь не ты ко мне, а я.

— Тебе всегда рад. Подушечку возьми. Холодно так сидеть и тряско.

От подушки правитель не отказался. Высунулся в окно.

— Давай, Пех.

Возок затрясло в длинной и затяжной, родимой вечной паузе между тем и этим. Помолчали, а потом князь Василий подбодрил себя и правителя.

— Зато ни один басурманин до Москвы не доберется. Ноги себе обломает.

— Умеешь князь… Объяснить, что хочешь. Что скажешь?

— Сам царевич. Сам. Дите хворое. На нож наткнулся.

— А люди наши служивые?

— Нагие посадских подняли. Брусенную избу пожгли. Поезд царский по дворам разнесли. Дька убили и колдуна Молчанова, что на тебя злоумышлял. Нагие братья и царица за то ответ должны держать. Перед государем.

— Изрядно ты их топишь, князь Василий. Али подарки худые?

— Подарки подарками, а благо державы в том, чтобы судить безо всяких препонов, по справедливости. — и так откровенен и честен был князь Шуйский, что правитель не выдержал и расхохотался.

* * *

Федор Каракут изучал содержимое своего подорожного сундука. Разбирал книги. Дарья рассматривала фолиант с обложкой, выделанной железными клепками. Она с трудом переворачивала страницы. Обводила пальцем миниатюры, подчеркивала остроконечные буквы.

— Скажи какие козявки. Не по— нашему.

— Ты читать умеешь?

— Вот забота. А кто у нас в Угличе не умеет? Меня батюшка Огурец. Он в нашем конце главный грамотей.

— Это латынь. Язык ученых. Когда в Сибирь пойдем, научить могу.

— Тяжко поди?

— Как хороводы водить в болоте.

— Смеешься, Федор.

— И не думал. Тяжело Даша. Как и любое великое дело. Нашел.

Каракут раскрыл маленькую книжицу. Даша любопытничала из-за плеча.

— И картинок нет.

— Зато мудрости много. Это Авиценна. Его трактат о лучезарной хворобе… Торопка когда придет? Потолковать бы с ним.

— Мне откуда знать.

— Ой ли? Торопка парень хороший. За него любая…

— А я не любая. У меня может свое предпочтение имеется. Ты, например.

— Я.

— Чего смеешься?

— И куда мне. Барабан пригожей Если причесать конечно.

— Смейся, смейся. А я так думаю. Баба каждому мужику нужна.

— Это если мужик достойный.

— А ты что?

— А я сомневаюсь.

* * *

Каракут постучал в ворота Колобовых. Ворота приоткрылись и появились три головы. Дед, мужик и юноша.

— Опять ты?

— Казак.

— А Тимохи нет.

— А я к нему. — ответил Каракут.

— Шел бы ты казак.

— Чего это у тебя? Псалтирь что ли?

— Заходи. — сказал дед.

Колобовы опять расселись на бревнах. По ранжиру.

— Ничего мы не знаем. — сказал юноша.

— Такой казак, такой казак. А дитячьими забавами чего интересуешься?

— Что указ какой вышел? — посмотрел прямо в корень дед.

Федор показал трещотку.

— Где Тимоха ее взял?

— Где взял там нет.

— Ну видел я у Тимохи.

— А ты зачем интересуешься? — дед был глубинный старик.

— Знать мне надобно. Не по указу. Для себя.

— Брешет. — не поверил отец.

— Может и брешет.

— Я Тимохе трещотку сделал. — сказал дед.

— Сам или дал кто?

— А мы что без рук?

— Неспроста спрашивает. Ох, неспроста.

— Сам. Как дед учил. Одной рукой бей, другой жалей. Тогда человек вырастет.

— Понял. Ты деда прямо Аристотель.

— Еще и лается. — сказал юноша.

— Точно на продажу. — догадался отец. — В Нижнем что ли спрос есть?

— Подрядиться можем. — добавил дед. — Смотри казак. Нам Колобовым, что трещотки, что пушки лить. Раз плюнуть.

— Буду ввиду иметь. Колобовы мастера.

Каракут уже выходил со двора, когда его позвал старик.

— Стой, казак. А трещотку эту Андрюха Молчанов делал. Мне сказал, чтобы я Тимохе отдал.

— А сам чего?

— А ты у него спроси.

* * *

В своей лаборатории Тобин с благоволением перелистывал страницы трактата Авиценны. Каракут сказал.

— Мне подарил его маэстро Брабанти. И теперь он твой.

— Никогда не поверю, что можно отдать такое сокровище.

— Я оставил себе список.

— Но маэстро Брабанти. Поди украл?

— Я не живу так, лекарь.

— Что же. Не мое дело как оно тебе досталось.

Тобин осторожно обернул книгу мягким и толстым куском выделанной шерсти.

— Так что тебе нужно?

— Как происходит черная болезнь, маэстро? И может ли она быть у животных?

— Всем известно, что падучая всеядна. Прожорливой гадине разбору нет тварь ли это бессмысленная или сосуд греха с душой христианской. Не знаю… Геронтий Афинский писал, что причиной всему мозговые черви. Великий Парацельс утверждал, что всему виной полнолуние. Если человек рождается в полнолуние, у него точно будет падучая.

— А припадок? Божья то воля или им можно руководить?

— Об этом писал язычник Деметрий. Такая бессмыслица. Но что можно взять с язычников, обойденных божественным фаворским светом?

— Я хочу тебе кое-что показать, достопочтенный лекарь.

Они вышли из лаборатории, спустились во двор. Подошли к Торопке, рядом с которым сидел Барабан.

— Ты обещал, казак. — сказал Торопка.

— Обещал. Сделаю. Немного поволнуется и все. Гляди лекарь.

Федор поднял трещотку. Легкий и постоянный ветер завертел колесо с серебряными лодочками. Колесо трещало, Федор поднес его к глазам Барабана. Собака взвизгнула и начала оседать на землю, запрокидывая назад свою большую кудлатую голову.

— Торопка.

Торопка всунул между зубами Барабана нож. Каракут сказал лекарю.

— Чередование, лекарь. Мельтешение перед глазами может пробудить черную хворобу. Так и Дементий писал.

— Верую в Бога нашего Иисуса Христа, а это все языческая прелесть.

— И мы в Иисуса Христа веруем, но и глазам своим тоже.

* * *

Задними дворами пробиралась Макеевна к дому попа Огурца. Здоровалась с соседями, так по-свойски, как только она умела.

— Здравствуй, Лукич. — это громко. А тихо под нос. — Ногой тебе в лыч.

Опять громко.

— Скажи Акулине своей пусть зайдет. Я ей слив моченных обещала.

— Зайдет.

Макеевна тут же добавила для себя.

— Если доползет, квашня рыхлая… Кланяйся ей от меня, лапушке твоей.

Попа Огурца Макеевна нашла на огороде, возле высокой грядке, обложенной соломой и присыпанной жирным черноземом.

— Батюшка Огурец, а я к тебе уже третий день иду. Что ты огородничаешь?

— Дыни сажаю. Лето должно быть спокойное в этом году с солнцем сахарным. Ты по делу ко мне, честная вдова?

— Совету пришла у тебя просить. Торопка мой совсем ошалел от любви нежданной.

— Ну в дом заходи. Сейчас я…

Макеевна вошла в дом и сразу с порога заверещала. Она увидела Устинью, но и та не осталась в долгу. Закричала еще громче.

Во дворе Огурец поднялся и побежал в дом.

— Как же это! Не дурак ли. — корил он себя. — Олух старый.

Огурец вошел в дом.

— Не успел. — сказал он громко.

Макеевна показала на упавшую Устинью.

— Что это?

Огурец подошел ближе и тронул Устинью за плечо.

— Это. Это… Обморок это.

Макеевна приготовилась заорать.

— Тихо, тихо ты, сестрица. Разве не понимаешь. Разве не видишь. Чудо это. Обыкновенное чудо. Господь, прости господи, Угличу послал… Так ты чего приходила, сестрица.

— Я… Чего это я? Торопка мой к Дашке, покойницы Устиньи дочке… Ой.

Макеевна увидела, как ожила Устинья. Поднялась и сказала.

— Говорит, что любит.

— Ой, матухна моя. Она, оно еще говорит.

Поп Огурец попытался уговорить.

— Ты не должна, Макеевна. Не должна. Никому. Покуда архимандрит чудо не удостоверит.

— Понимаю.

— Не понимаешь. Никому.

— Никому. Так, батюшка Огурец, она что же теперь блаженная?

Устинья возразила.

— Какая была такая и осталась.

Макеевна завыла.

— Ой-ой-ой. Выноси меня без молитвы. Со святой Устиньей рядом живу. Нет ну разве справедливо бог делит, батюхна Огурец. Чем я то хуже?

* * *

Правитель слушал Пеха внимательно. Старался впитать каждое слово, каждую нотку, чтобы сплести из правды Пеха свою правду. Ту самую, которой можно рубать и колоть, а не только защищаться. Пех говорил.

— … Нагие все с себя ободрали. Михайло у царицы шкатулку с царскими жемчугами и золотом на подарки роздал, а Афанасий Нагой Худыцкий монастырь на один посох обеднил. Для митрополита Геласия.

— Значит посольство свою работу честно справило?

— Честно.

— Ничего такого не прознали?

— Нет.

— А про то, что у Афанасия мальчика похожего на Дмитрия видели, почему не говоришь?

— Нелепица, правитель. Князь Василий справлялся. Слухи это беспочвенные.

— Что?

— Дивлюсь сколько у тебя послухов. Ты и без меня все знаешь. А князь Василий? Я брата его убил. Так что вот такие у нас отношения.

— Еще что?

— Что… Еще митрополит Геласий под стол свалился на поминках.

— То дела духовные… Пусть Бог сам своих слуг стреножит.

— Что-то еще? Говори, говори. Пёх.

— Из прошлого для тебя послание, правитель.

Следующую новость правитель встретил с удивлением. Присел, помолчал и все еще не веря, переспросил:

— Сам видел?

— Своими глазами.

— Как же… Ты же убил его?

— Я его убил… Вот этой самой саблей.

— И он в Москву идет?

— Идет с сибирской казной.

— Что же… Ты его ко мне приведи, Пёх… Такая встреча.

— Если дойдет…

— Позаботился?

— Постарался да. — поклонился Пёх.

* * *

Правитель говорил царю. Говорил много и красноречиво. Про дела посольские, про решение и вынужденное и нужное. А царь после недолгого молчания спросил совсем про другое. По мысли правителя совсем человеческое, а значит пустое.

— Царица мне рассказывала, Борис Федорович. Больно часто стал Федор Никитич Романов… Ведь никогда ранее в Золотой Палате не служил, а теперь через день стоит. Я думаю неспроста это.

— Неспроста, государь. Романовых посильнее привязать надо.

— К царице.

— Федор Никитич, молодец на всю Москву известный, а у царицы девок, что твой малинник. Самое место для нашего медведя.

— Ладно, коли так.

— Решать что-то надо, государь.

— Они мои родичи. Бедный Дмитрий… Как и не было. Ветер дунул и улетел.

— Если родичи, то и пострадать должны более всех.

— А царица? Ведь не опасна она совсем.

— Из Нагих самая опасная. Давно ей надо было постриг принять. Ей там спокойней будет. И нам.

— Так молода.

— Самое время запереть… И Углич.

— Что Углич?

— За Камень надо посадских поднимать.

— Весь город? Мыслимое ли это дело? Виноватых накажи, но весь город? Не дам. Не дам своего дозволу.

— Батюшка твой по-иному мыслил.

— Не могу. Тысячи мужиков, баб. Детей губить. За что?

— Чтобы держава крепче стояла. Чтобы никто и не думал шатать здание Третьего Рима.

— Что мне твой Третий Рим, когда о душе своей думать надо. Такой грех на себя брать. А ты? Разве ты не боишься?

— Мне за свою душу бояться нечего. Она в державе твоей растворена.

— Людей невинных губить?

— Так оно иногда выходит. Батюшка твой это хорошо понимал.

— Но я не батюшка. Мне мерзко и противно все что он делал.

— Мерзко, государь. Противно. Но ей-ей, лучше один Углич, чем вся Русь в огне междусобиц сгорит.

— Не знаю. Не знаю. Голова пылает. Ничего понять не могу. Спаси, спаси меня Борис.

* * *

К сестре правитель пошел не один. Разговор предстоял тяжелый и неуютный. Он взял с собой жену, надеясь на возможность убеждения, но зная сестру, готовился к натиску.

— Вдовоем? — спросила царица. — Что же такого страшного?

Начала Мария.

— Государь упирается. Не хочет принять сторону твоего брата.

— Что же ты советуешь, брат и правитель?

— Правитель и брат, царица.

— Углич поднять и за Камень отправить. — сказала Годунова.

— Не понимаю. Всех?

— До единого.

— И правильно государь запрещает… Нет, нет я Федора уговаривать не буду.

— О себе подумай, царица. О вашем с государем счастии.

— Что же.. — добавил Борис. — Тогда я уговаривать бояр не буду… Пусть другую царицу ищут, которая трону наследника даст.

Ирина победно рассмеялась.

— Напужал… Может я этого и желаю, да только мужа жалко. Да и что вы без меня?

— Не говори так, царица. — предупредила Мария.

— Пусть. — остановил жену Борис.

— Разве не нашей милостью ты у власти, Борис?

Внезапно Годунов схватил сестру за шею. Притянул к себе.

— Молчать! Молчать! Если бы не я… Давно бы вас, с твоим блаженным… Как крыс. Забыла, забыла Бельского мятеж? Кто тебя спас?

Царица вырвалась.

— Себя. Себя ты спас.

— Верно, верно. Только кроме себя, я и тебя берегу, дуру царственную. Меня не будет, вы и дня не протянете.

— Тебе то это зачем? Столько людей терзать?

— Незачем. Поэтому и терзаю. Разумеешь?

— Поговори с царем, царица. Он себя показать должен. Так чтобы другие навсегда запомнили, как восставать против трона.

* * *

В лесу недалеко от московского шляха приставы Пеха ждали сибирское посольство. Сидели вокруг костра и жарили весенние грибы на палках. Маркел рассказывал.

— Я когда за Камень ходил у зырян пожил. Ух, они мухоморят знатно. С утра до ночи отвар этот пьют.

— Неужто сам пробовал?

— Таить не буду. Оскотинился однажды. А что? Обещал шаман, поп местный, лепоту увижу невыразимую.

— Увидел?

— И говорить нечего. Всю ночь пропужался… Медведи какие-то лысые, будто в бане. Ёлки ходячие и муравей огроменный в плечо все толкает: «Люб я тебе иль нет, Маркелко?» Бусики даришь, а под венец не зовешь. Тьфу! А ведь всего то девок голых заказывал…

Раздался треск. С дерева вместе с ветками и листьями ссыпался дозорный.

— Кажись едут.

Часть 12

И снова дорога. Из Углича выбрались по утру, а к полудню уже вовсю встало совсем летнее солнце. В высоком бездонном небе тонкими мягкими струнами дрожали голоса жаворонков. После пригородных полей начался лес. Густой синий и совсем нестрашный. Узкая, но хорошо наезженная дорога, была составлена из десятков петель, и непонятно было, что ожидало путника за очередным поворотом. Каракут держался рядом с Рыбкой. Тот качался между горбами верблюдицы Васьки, покуривая короткую люльку. Гомонили о том о сем. Привычные дорожные разговоры.

— А что про кречета скажешь? — спрашивал Рыбка.

— Что было то и скажу.

— Бесценная птица, как бы нам за нее…

— Правителя была птица, за правителя и пострадала…

— И смерть недостойная… Как какая-нибудь тетка курячья.

— Как разница как помирать.

— Не скажи с саблей в поле… Ото дило.

И почувствовал казак угрозу. Не умом или душой, а всей своей прошлой жизнью. Толкнул Каракута и предательская стрела, пролетев между ними, вонзилось в дерево. Вслед за стрелами из-за поворота выскочили всадники, и тут же вскипела короткая яростная схватка. Широкий массивный крест Рыбки принял на себя тяжелую сулицу. Каракут, едва достав из седельной сумы, без замаха, от седла, метнул нож царевича Дмитрия в самого близкого к нему всадника. Нож пробил грудь и разбойник повалился с коня.

— Стой! Рыбка, мой! — закричал Каракут. Он спрыгнул с коня, вытащил из ножен шашку.

Федор встал за спиной Рыбки и тихо спокойно сказал.

— Мой. Мой.

Рыбка ощерился, но в сторону отступил. Каракут пошел на пешего Николку.

— Жаль что не хозяин твой. — вслед за этими словами Каракут нанес первый удар. Защищался Николка здорово, головы не терял, но под напором Каракута отступал, пока не споткнулся о мертвое тело своего бойца. Каракут выбил саблю из рук Николки. Тот беспомощно озирался, а Каракут наклонился, чтобы вернуть ему оружие. Николка вытащил нож из груди мертвого пристава и воткнул его в бок Каракута. Но ничего больше сделать не успел. Упокоил его Рыбка выстрелом из пистоли. Круглая тяжелая пуля раздробила Николке череп.

— Ты как? — Рыбка осматривал окровавленный бок.

— Ничего. — морщился Каракут. — Царапнул.

— Царапнул. Говорил, кольчугу поддень.

— Чего теперь… Вот, Пех. Не напьется никак, клоп государев.

* * *

Афанасий Нагой отодвинул от себя тарелку с жареным мясом. Сказал купцу Воронину.

— Кусок не лезет. Когда придет?

— Обещался быть, значит будет.

— Что на Москве говорят?

— Разное. Вчера одна жинка дворянская сказывала, что Нагие царевича подменили.

— И что?

— Ничего. Сам спрашивал: что говорят? То и говорят.

— Боишься? Все боятся. Будто чумные, будто нет нас. — бормотал Афанасий, а когда поднял глаза, увидел перед собой Субботу.

Говорил Суббота.

— А правитель с Думой. Как скоморох на гуслях, что хочет то сыграет.

— Нам чего ждать?

— Врать нужды нет. По монастырям пойдете.

— А патриарх, царь?

— Если бы вы еще заедино держались. На своем стояли. А что теперь сделаешь, когда царица, почитай, на вас навет написала.

— Лжешь! Лжешь! Романовский прихвостень.

Суббота даже не улыбнулся, сказал спокойно.

— Еще раз такое скажешь, башку снесу, падаль.

А вот Афанасий рассмеялся.

— А ты не боишься, что мы тебя с собой утянем, драгоценный друг?

— Так если так, тогда плаха. И вам и мне. Жизни точно не будет Ни такой ни этакой. Да и кто вам поверит. Даже я теперь не верю, что с вами когда-то дело имел, драгоценный друг.

* * *

Борис Годунов смотрел на Каракута с любопытством. Федор был бледен, но старался держаться прямо и смотреть смело.

— И как тебя теперь звать? — спросил правитель.

— Каракут.

— Каракут.

— Черный камень.

— Черный камень.

— Казаки покрестили. А мне все равно… Все лучше прежнего. Солнце не застит и дышать легко.

— Черный камень. Что же. Расскажи мне, черный камень, как ты жив остался? На Пеха не похоже. Он точно бьет, архангел Михаил.

— Не добил… Меня Суббота Зотов подобрал. Выходил.

— Зачем же?

— На случай… Не случился случай. Ты Бельского и Мстиславского одолел, вот я ему и без надобности оказался. Он меня в Крым запродал.

— Узнаю Субботу. Своего не упустит…

— Не упустит. Думал так и так подохну, все же незадарма старался. В Крыму на турецкую галеру каторгой называемую посадили.

— Меня небось поминал?

— Какое там. Тело чернеет, а душа светлеет. Позабыл я тебя совсем.

— Ой ли.

— Даже когда сахбан-надсмотрщик спину кошкой драл, а потом раны солью набивал. Что же. Выл я, скулил. От голоду беспамятел, но не в тебе видел причину своих бед.

— Тогда в чем же?

— Разве виноват ты в том, что царь Иван до жинок охоч был. А детишек, кои у него на стороне появлялись, как котят слепых топили. А меня мать уберегла… Спасла… Никто не знал, пока царь Иван не умер. А мать моя стала говорить, что есть другой Федор царевич, куда как для царской доли приспособленный. И если бы царь Иван знал…

— А он не знал.

— Куда ему до тебя. Он царь Всея Руси. Грехов своих пленник, а ты своих повелитель. Зачем тебе второй Федор да и Дмитрий незачем.

— Тебя послушать, так у меня дьявол на побегушках. Не я Дмитрия. Падучая его в могилу свела.

— Не ты. — согласился Каракут. — А все ж таки ты.

— Вот как. Что же. Тогда поведай как такое могло быть.

* * *

Борис Годунов смотрел как медленно и согнувшись шел по двору Каракут. Пех спросил.

— Отпустишь его, правитель?

— Он не страшен. Байстрюк царя Ивана Федор Кашинский вот тот страшен был. А казак Федор Каракут… А он знает, что ты там был?

— Жильцы… Пожалел.

— Не жалей больше… Тебя никто жалеть не будет.

Пех медленно склоняет голову перед правителем.

* * *

В Грановитой Палате зачитывал Василий Шуйский приговор великого посольства.

— По злому наущению Нагих и поддавшись искушению дьявольскому, Углич восстал на государя. Разбил его казну и людей служивых побил. За то достоин самого сурового наказания.

— Что предлагаешь, князь Василий? — спросил правитель.

— Не мне государю советовать. Пусть за меня дела его славных предков скажут. Когда новгородцы, договоры и клятвы нарушив, поднялись против законной власти, государь наш Иван 3 Великий всех новгородцев во внутренние области переселил, а на их место людей московских водворил. Тем самым навсегда даже мысль о былом новгородском своеволии изжив.

— Что Дума скажет? — спросил царь Федор.

Зазвучали голоса.

— Правильно.

— Покарать.

— Перебрать угличских людишек.

Федор Никитияч решил подняться.

— Куда ты, Федор Никитич.

— Пусти, Суббота. Дозволь, государь?

— Говори, Федор Никитич.

— Что ж мы, лучшие люди, как овцы блеем единогласно. Другой голос тоже нужен.

Правитель понимающе усмехнулся.

— Слушаем другой голос.

— Наказать примерно нужно, но весь город мучить? Хорошего посадского мастерового из шапки не вытрясешь. Это еще поискать нужно.

— Прав, Федор Никитич. И я так мыслю. Наказывать так надо, чтобы прибыток были или в крайнем случае кой-кому наука. А головы бессмысленно рубить? Разве мы этого не видели? Не страдали? К чему привело? А здесь прибыток прямой. У нас Сибирь пуста земля. Жизнь там тяжела. И двумя калачами не заманишь. Так что так. Или людей спасать, или от Сибири отказаться. Тем более что и в за правду винные они перед государем.

Правитель сел, а царь Федор с надеждой посмотрел на патриарха.

— Что, владыко, скажешь? Рассуди справедливо. Сбрось груз с души.

Патриарх сбросил груз с души. Со своей.

— Здесь твое государь дело, а мы лишь слуги верные. Сполним, что приговоришь.

С надеждой посмотрел царь на правителя.

— Правитель?

Правитель поднялся.

— Твоего решения ждем, государь.

Государь поежился. Взгляд мотался из стороны в сторону. Все молчали. Суббота шепнул Федору.

— Учись, Федор Никитич. Вот игра так игра, не то что твоя зернь.

Наконец царь Федор тихо произнес.

— Быть посему. Как лучшие люди приговорили. Нагих, что против нас злоумышляли сослать, Углич мятежный город отправить на новые земли.

Произнеся это, он бессильно упал в свое золотое кресло.

* * *

Стрелецкий голова выполнял приговор Москвы. Обходил строй стрельцов среди которых и Торопка. Говорил уверенно.

— Скарба пусть сколь хотят берут. А дома разбирать не давать.

— Кому оставляем?

— Кому надо тому и оставляем.

Кто-то знающий крикнул.

— Из Торопца и Кашина народ пригонят.

— А если не пойдут? — спросил кто-то.

Голова не смутился.

— В кандалы и ошейники. Вон лежат. Но струмент катский беречь. Добро государево.

* * *

В гостевой келье патриаршего дворца Пех уговаривал царицу Марию.

— Правитель обещал.

— Но не сделал. А я сделала. Братьев предала. Ради тебя.

— И себя не забыла…

— Должна была?

— Нет.

— И что же взамен? Постриг.

— Не будет пострига.

— А что будет?

Пех обнял царицу.

— Поместье будет. Вечера будут. Дети будут. Все будет… А больше ничего не будет. Мало?

— Хватит… Тебя одного. А больше ничего не надо.

* * *

Перед колокольней в Угличе собрался народ. Стрелецкий голова руководил, кричал вверх людям на колокольне.

— Скидывай и все.

— А ты вешал? — зло спросил один из Колобовых.

— Колокол-то чем провинился.

— Не разговаривать. Виноват тем, что на бунт звал. За это к ссылке приговорен и языка иссечению. А много говорить будете и вам языки обрежем.

— Зарежешься резать.

А юноша Колобов отчаянно машет рукой.

— Э-э-эх. Так и так снимут. Погоди. — закричал он вверх. — Сейчас подсоблю.

На колокольне он привязал веревку и махнул мужикам внизу. Колокол начали снимать очень осторожно. Как свой, потому что свой. Колокол положили на бок. Голова отрезал язык и поднял вверх и показал торжественно. Обнес по кругу.

— Показал? — спросил юноша.

— Показал — ответил глупый голова.

— Дальше что делать будешь?

— Приказу дальше не было.

— Так давай сюда.

— Чего это?

— Того это. Мы его назад привесим.

— Его еще кнутом бить велено.

— Сами и побьем. По-свойски.

* * *

Пех въехал на двор. Бросил поводья ближнему холопу. Взбежал по узкой крытой лестнице и без предупреждения открыл дверь.

— Ты? — Шуйский был озадачен.

— Что же ты? Сам вызвал и удивляешься? Я за своим пришел.

Василий выложил на стол несколько мешочков набитых монетами.

— Пусть и не до конца исполнил, но как сговаривались.

Пех сгреб мешочки.

— Что правитель? Ничего не подозревает?

— Нет… Даже правителю сложно поверить, что ты с убийцей своего брата спелся.

— Жить ведь как-то надо.

— Тут мы друг друга совсем понимаем, князь… Одно в тумане.

— Что же?

— Тебе то зачем мертвый царевич?

— Не так, Пех. Это раньше он мертвый был, теперь живее всех живых.

— Как это?

— Теперь ему только дай в возраст войти. Заматереть. Вот тогда он мне во всем поможет, а я ему.

Пех сказал.

— Пойду я, князь. Ты не забывай, если что…

— Пех.

— Пех обернулся.

— А ты думаешь, я забыл?

Пех среагировал мгновенно. Бросил кошели с золотом, схватился за саблю. Но слишком много темных фигур ворвалось в комнату и у каждой в руках маленький самострел. Пех упал на пол, во многих местах пробитый острыми болтами. Шуйский подошел и плюнул теперь не страшному Пеху в лицо.

* * *

Царицу Мария. Из кельи патриаршего дворца ее выпустили всего один раз. Проводить братьев и их семьи, не надеясь больше встретиться. Знала, что их отсылают в глухие дальние монастыри, но для себя ожидала другой участи. Она верила Пеху. Он сделает все возможное. Вместо пострига и тесной холодной кельи уютное потерявшееся в просторах поместье где-нибудь пусть и под Ярославлем. А главное жизнь, жизнь, а не смерть. В разных одеждах, но смерть. С сыном. Без сына… Царица подошла к окну. Во двор въезжали царские приставы в черных одеждах. «Решится! Сейчас все решится!» Царица взглянула в зеркало. Несколько раз сменила позу, но когда дверь открылась, радости на ее лице не было.

— Правитель. Князь Василий!

* * *

Вдоль Волги тянулись повозки. Шли мужики, бегали ребятишки. По бокам редкая цепь провожатых стрельцов. Каракут и Рыбка ехали вдоль повозок. Их сопровождал Торопка.

— Неужто всех подняли? — спросил Рыбка.

— Всех. — ответил Торопка. — Гляди, даже колокол.

Мимо проехал колокол укрытый рогожей вместе с попом Огурцом.

Здрав будь, батюшка Огурец. Не страшно?

— Чего же. Я за Камнем не раз бывал. За людей вот…

— Ничего… — улыбнулся Рыбка. — Зато Сибирь вам спасибо скажет. На вольную жизнь идете.

— Разве можно подневольно на волю тянуть? — спросил поп Огурец.

— А по другому и не будет никогда. — уверенно ответил Рыбка. — Людская скотинка тяжела на подъём.

Каракут поравнялся с телегами Колобовых.

— Вот казак.

— Кажись хворый? — спросил дед.

— А мы твоего совета послушались.

— Какого совета? — спросил Каракут.

— Тимох? — довольно воскликнул дед.

Тимоха спрыгнул с телеги, откинул рогожу. Каракут увидел целую кучу здорово сделанных трещоток с серебряными лодочками.

— А? — довольно сказал юноша. — Как.

Мужик сразу за главное ухватился.

— Мы через Нижний пойдем. Ты нам сейчас казак скажи, какой купец там трещотками торгует?

— Я сам у вас куплю.

Мужики заулыбались. Таких не проведешь.

— Вот лиса.

— Сам выгоду ищет.

— Скока дашь?

— Дам. Хорошо дам.

Рыбка подъехал к Даше. Она сидела рядом с Макеевной.

— А Устинья где?

— От, черкас. Как глаз распалился. И не думай святую нашу лапать.

Даша открыла короб. В темноте увидел Рыбка глазаУстиньи.

— Совсем ты сдал, Каракут. — сказал Торопка. Он видел покрытые красными пятнами руки Федора.

— Лихоманка у меня. Это пройдет. Ты то как?

— Я то. Сам себя охраняю.

— И не жалко дом покидать?

— Да рази ж я его покинул? Вот он мой дом. — Торопка показал на Дашу и благословленную матушку. — А тебе не жалко?

— Чего?

— Не знаю. Чего-нибудь?

— Нет Торопка. Нечего мне жалеть.

* * *

Ночью подошли к волжской переправе. Встали, разложили костры и подковой выстроили повозки. Бесконечная степь дышала опасностью. Как ни крепился Каракут, а последние версты пришлось ему ехать в скрипучем и каменном возке. Совсем ему стало плохо. Плохо слушались руки и ноги, а пульсирующий жар сменился лихорадочным мелким как осенняя водная рябь ознобом. Федора положили рядом с пылающим костром. Его развел Рыбка. Каракута укрыли овчинным тулупом, и Устинья поила его горячим питьем. Но лучше не становилось. Каракут смотрел в черное стеклянное небо с рассыпанными по круглой поверхности звездными пузырьками. И думал, и ждал.

— Бисова страхолюдина. — услышал Каракут. Рядом разлегся Рыбка. Покусывал свою курносую люльку, пускал в неизвестность облака пахучего дыма.

— Всегда за спиной и дышит, как падлюка, дышит.

— Ты про небо?

— Небо?! Говорю же, бисова страхолюдина.

— Когда переправа?

— Утром.

— Сотник тот самый?

— Жила.

— Совсем я плох, Рыбка.

— Плохо про себя думаешь. Другим голову набивай.

— Не могу.

— Не хочешь. С царевичем разобрался?

— Запутался больше.

— Есть виноватый?

— Есть. И нету.

— А так бывает?

— Чего не бывает… Лекарь Эстерхази снадобьем опаивал, тело больное ослаблял. Андрюха Молчанов, чем его царевич обидел, не знаю, трещотку соорудил и Тимохе Колобову отдал. Знал помяс чем падучую вызвать. Не тогда так после. Ходила за царевичем смерть. Было бы после, если бы не Пех.

— Пех.

— Он. Сам ли или по чьему наущению. На двор прибежал и добил. Нож потравил и к ране приложил.

— Откуда про нож знаешь?

Каракут попытался улыбнуться Рыбке. Получилось с трудом, но, прах его побери, получилось!

— На меня посмотри. Чего здесь еще знать.

Каракут достал нож с треугольным светлым клинком.

— Одного не пойму. — сказал Каракут. — Почему мать матерью быть отказалась?

* * *

В Грановитой палате двое. Правитель и князь Шуйский сидели рядом перед пустым Золотым троном. Усталые. Поработали тяжело и, право, заслужили отдых.

— В Москве кричат, что Годунов Дмитрия убил. Посады жгут. Романовские люди…

— Пускай. Я им прощаю.

— Прощаешь!

— Будет тебе, князь Василий… Простил же я тебе Пеха.

Правитель взял с золоченого блюда засахаренную грушу и угостил князя Василия.

— Пускай. — добавил правитель. — Народу нужна потеха и пусть горят посады, а не Кремль. К тому же на романовской земле.

— Суббота! — восхитился Шуйский. — Никогда своего не упустит.

— Не упустит. — согласился Годунов. — И новые дома продаст втридорога.

— Он бы о государе так пёкся как о своем.

— Не дай Бог. — правитель устало поднялся, а вслед за ним быстро встал Шуйский.

— Это наша забота, князь Василий. Твоя и моя.

— Правитель.

— Ну, ну… — Годунов не позволил Шуйскому согнуться в глубоком поклоне. Обнял крепко-крепко, а князь Шуйский не успел избавиться от надкусанной груши.

— Все легче, когда одной веревочкой связаны. — сказал правитель, когда наконец разомкнул объятия.

— Истинно так. Истинно так.

Избавившись от груши, Шуйский достал из широкого рукава склянку. Ту самую, которую ему отдал Пёх. Правитель взял склянку и посмотрел на свет. Не произнеся ни слова, правитель спрятал склянку в своих одеждах. Повернулся к трону.

— Государь тебя чином окольничьего жалует, князь Василий. Теперь спокойно должны зажить. Без волнений.

Шуйский промолчал и все ж ухитрился, согнулся в нижайшем поклоне перед пустым троном.

* * *

Как прояснилось на востоке, начали грузиться. Стрелецкий сотник взобрался на паром, по холодку вжал голову в плечи, и ругался, когда пёрли без очереди.

— Стой! — сотник остановил худого саврасого мерина, тащившего за собой гремящую повозку.

— Ты? — удивился сотник.

— Я. — откликнулся Рыбка. Он держал мерина за повод.

— Так скоро? Не по нраву Москва пришлась?

— Людей много, а как в лесу.

— Что ж товарища не уберег?

Сотник увидел Каракута. Федор был укрыт овчинным тулупом. Глаза были закрыты и лицо не подвижно. И так все было печально, что сотник аж крякнул от досады.

— А ведь богатырь был. Как вы ногайцев моих пощелкали… Песня.

Рыбка кивнул головой и тронул повод.

— Куда ж ты его везешь? — спросил сотник. — Он уже холодный совсем.

— К солнцу. — ответил Рыбка. — Оно отогреет.

За медленной серо-зеленой Волгой встало теплое красное полукружье. В нем была жизнь и надежда. И они шли туда…