ВАЛЕНТИН СИДОРОВ

ВАЛЕНТИН СИДОРОВ

ВЫСОКИЙ СВОД

Стихи

Библиотека «Огонёк» №24

Издательство «Правда», Москва, 1968

Scan, OCR, Spellcheck А.Бахарев

Содержание

Лебеда

«Горькой пылью пылили войска...»

Память войны

Солдаты свастики

«Пока Россия сквозит в тумане...»

Мы открываем с каждым днём Россию

«Косматый облак надо мной кочует...»

Дома

Не спит земля

Небоскрёбы

Листопад

«Дорога и небо...»

«Ложится на речные скаты...»

«Нам столько выпало событий...»

Алхимики

«О мирозданье бьётся человек...»

«Чудес не бывает...»

«Не трогают холодные стихи...»

«Без Пушкина глухо и немо...»

Нет повести печальнее на свете

Почтовый ящик

«Нету вестей от любимой...»

«Как медленно к тебе я возвращаюсь...»

«А я не знал...»

«Единственный короткий поцелуй...»

«В тебе живёт большое мужество...»

«Любовь оправдывает всё...»

«Мы так устали, так устали...»

«Нисходит снег. Он чист, как свет...»

«Я вспоминаю хруст куста...»

«Но привыкает к чуду человек...»

«А на экране действо крутится...»

Мне говорят...

Свадьба

Железные розы

Лебеда

Пускает корни лебеда.

Пускай растёт.

Она права.

А мне и нынче лебеда

Не просто так – трава.

Не стороной война прошла,

Не обошла нуждой.

И лебеда для нас была

И хлебом и едой.

В тяжёлой ступе лебеду

Мы сокрушали, как беду.

Я помню,

как месили хлеб

В заржавленном ведре

На лебеде да на воде,

На ключевой воде.

Бока мякинные мягки.

Пирог из печки плыл.

В нём только горсточка муки,

Чтоб запах хлеба был.

Пирог – на стол.

Есть хочешь?

Ешь!

Отстала корка.

Мякоть режь.

Мы ели хлеб

за кусом

кус.

И горек был тот хлеб на вкус.

И сладок был.

И не остыл,

Как подобает пирогу,

И ел я хлеб.

И телом креп,

Назло войне.

Назло врагу.

Тревожной хмари не дымить,

Не стлаться над водой,

И лебеде уже не быть

Ни хлебом, ни бедой.

Но память прежняя жива.

Но память прежняя права.

Мне и сегодня лебеда

Не просто так – трава.

* * *

Горькой пылью пылили войска,

На восток уходили войска.

Уходили и мы на восток

По дорогам, уставшим от ног.

С чёрной свастикой на крыле

Самолёты рвались к земле.

И сжималась в комок земля,

Оглушённая огненным воем.

И казалось:

земля – своя,

А небо –

чужое.

Без конца и без края была,

Без конца и без края плыла

С почерневшими ртами колодцев,

До травинки вся обнажённая

Степь, ослеплённая солнцем,

Бомбами обожжённая.

В подземелье наш мир зарывался,

Затемненьем от нас закрывался.

Мир для нас открывался не сказкой,

А штыком и солдатскою скаткой.

Память войны

Пока мы живём на свете,

Нет у тебя конца.

О боль сорок первого года!

Повестка на имя отца.

И снова и снова над нами

Тревожное небо летит.

Осколок, во мне погребённый,

Как колокол, ночью гудит.

И слышу я снова и снова

Военных приказов слова...

Восходит багряное солнце,

Незрячие очи слепя.

Глаза погибших бездонны.

Я чую их взгляд в тишине.

Люди, которых нету,

Не умирают во мне.

Вечностью дышат травы,

Вечностью дышит рассвет.

Пока мы живём,

бессмертны

Люди,

которых нет.

Солдаты свастики

Выжигали вас свинцом и пламенем.

Не найдёшь, где головы сложили.

Ни могилы, ни креста, ни памяти

Смертью вы своей не заслужили.

Добрым словом вас не вспомнит правнук,

Над могилой голову склонивши.

Сколько вас, поверивших в неправду,

Под её знамёнами служивших?

С детства оболваненные души,

Чёрной тенью вы над миром реяли.

Верили вы фюреру и дуче,

Как, наверно, матери не верили.

Больше жизни родину любили,

А того не знали и не ведали:

Вы её отступниками были,

Вы её отринули и предали.

Ни надгробья, ни креста, ни дерева,

Все бугры позаросли с годами.

Только ветер бродит, как потерянный,

Только рыщет оторопь над вами.

* * *

Пока Россия

Сквозит в тумане

И мы подвластны

Её поверьям,

Ничто на свете

Нас не обманет,

Ничто в безверье

Нас не повергнет.

Чужие беды

Её тревожат,

Чужое горе

Ей застит очи.

И быть иною

Она не может,

И быть другою

Она не хочет.

Пока в тумане

И тьме кромешной

Россия брезжит

Над тусклой бездной,

Напрасно тешат

Себя надеждой

Пасти народы

Жезлом железным.

Мы открываем с каждым днём Россию

Мы открываем с каждым днём Россию.

Я просекой иду не торопясь.

Я вижу: пробуждаются росинки,

В них солнце повторяется, дробясь.

Россию, знаю, постигать рискованно,

Лишь полагаясь на премудрость книг.

В её глазах есть что-то от раскольников,

Я затерялся, заблудился в них.

Ей чистота озёрная поручена.

Ей прямота лукавить не велит.

Молчанием случайного попутчика

Она порой так много говорит.

* * *

Косматый облак надо мной кочует,

И ввысь уходят светлые стволы.

Припав к земле, я каждой клеткой чую

Неровное дыхание травы.

Мне этот мир заранее обещан.

Я этим миром с детства увлечён.

Пусть надо мной весёлый лист трепещет,

Насквозь пробитый солнечным лучом.

Дома

Меня врачует нынче тишина.

Она везде.

Она висит, как хлопья,

на проводах

и на ветвях деревьев.

Она во мне.

Я радуюсь спокойному огню,

потрескиванью дров в гудящей печке

и кочану капусты, что степенно

на стол улёгся

и хрустит с мороза.

Да здравствует домашняя еда,

да здравствует домашний распорядок,

к которым мне давно пора привыкнуть,

к которым я привыкнуть не могу!..

Я выхожу на улицу нескоро.

Щербатый тротуар,

ледащий сквер

да школа,

что теперь уже не школа,-

мне это всё знакомо наизусть.

Зима сегодня ласкова с утра.

И слава богу,

что прохожих мало

и что редки машины.

С непривычки

слепит, как солнце,

первозданный снег.

Мне торопиться некуда.

Бреду

ленивым шагом.

Спят мои желанья.

И, словно в детстве,

безмятежен я.

И неужели –

я боюсь и думать –

настанет день

и вновь меня потянет

к бездарной толчее базарных улиц,

к прокуренным и грязным коридорам

и одержимым спорам об искусстве,

где каждый прав

и каждый виноват?

Мне – хорошо.

Не спит земля

Когда закатом отпылает запад

И сыростью потянет от воды,

Пронзительней и яростнее запах

Цветов и горьковатой лебеды.

В тумане зыбком задремали тени.

Густая ночь над пажитью царит.

И каждый шорох – словно откровенье

Высоких трав, развесистых ракит.

Дыханье листьев, колыханье вётел,

Мерцаньем тихим полнится земля.

И от прохлады вздрагивает ветер,

Тяжёлыми крылами шевеля.

И допоздна в потёмках бродит лето,

Бормочет что-то, яблоком хрустит.

Не спит земля.

В предчувствии рассвета

На языке на птичьем говорит.

Небоскрёбы

Их крыши торжественно голы,

И замкнут их ровный предел,

Порою мне кажется:

город

Весь начисто облысел.

Бесстрастно и крупнопанельно

Расчерчена синяя высь

Настолько равнолинейно,

Что это наводит на мысль:

А вдруг этажи возводились

С единственной целью –

затем,

Чтоб мы в правоте убедились

Эвклидовых теорем?!

Но вечно наш дух недоверчив.

Транзистором город глуша,

Томится душа человечья,

Скорбит и тоскует душа.

И кажется зыбким пеналом

Ветрами прохваченный дом,

И ей геометрии мало,

Одетой в стекло и бетон.

Ей нужен, душе,

до зарезу

Неразлинованный двор,

Чтоб был средь камней и железа

Хотя бы намёк на простор,

Чтоб пахло травой и деревней

И чтобы,

как станет темно,

От ветра качались деревья

И тихо стучались в окно.

Листопад

Лес становится грустным и лысым.

Листья падают и скользят.

Вы купались когда-нибудь в листьях?

Я купался.

Лет двадцать назад.

Помню я настороженный шорох,

Неразгаданные следы.

Мы, как в воду, ныряли в ворох,

Словно порох, сухой листвы.

Паутинки над нами плясали

В перевёрнутой синеве.

Мы блаженствовали часами

Голышом в неподвижной листве.

Сколько всякого миновало!

Сколько времени утекло!

Запах свежего сеновала

В ветровое рвётся стекло.

Что-то накрепко мы позабыли.

В чём-то мы обманули себя.

Смотрит в окна автомобиля

Догорающая земля.

Опасайся, водитель, юза! –

Указатели говорят.

И гремит, как железо о кузов,

Угрожающий листопад.

* * *

Дорога и небо, дорога и небо.

О, как надо мною осыпается небо

Листвою и ливнем, и снова листвою

И шастает ветер!

Но сквозь непогоду

Я вижу дорогу, крутую, как радуга,

И вновь надо мной

тишина и прозрачность.

На синих верхушках недвижных деревьев

Покоится солнце.

И мне непонятно:

То ль сосны гудят,

иль гудит бесконечность?

Дорога и небо, дорога и небо.

Ах, если б всегда –

дорога и небо!

* * *

Ложится на речные скаты

И неподвижные леса

Предвосхищением заката

Серебряная полоса.

И наступает та минута,

Одна-единственная та,

Когда над суетой и смутой

Как бы подведена черта.

И меркнет быль, и меркнет небыль,

И ты свободен от страстей.

И бесконечность, тишь и небо

Пронизывают до костей.

И этот миг настолько странен,

Такой исполнен глубиной,

Что он один, наверно, равен

Твоей всей жизни остальной.

* * *

Нам столько выпало событий.

Такая суета сует,–

И мы устали от открытий

И от поспешности побед.

Но разве остановишь это?

Где тот предел? Предела нет.

Аккумулируется где-то

Тревожно-первозданный свет.

Нам суждены ещё событья,

Неразличимые во мгле.

Свершится главное открытье,

Что дремлет в письменном столе.

И будешь думать в час тот дальний,

В прозренье веруя своё,

Что наконец коснулся тайны...

А ты – в преддверии её.

Алхимики

Я славлю магов и алхимиков

С глазами и судьбою схимников.

Я вижу их движенья тихие

(Лоснятся рукава потёртые),

Они склоняются над тиглями,

Они колдуют над ретортами.

Огонь, как саламандра, мечется.

Спеши, спеши священнодействовать!

О, как хотелось человечество

Однажды вам облагодетельствовать!

Металл податливее воска.

Но не давалось откровение.

Искомый камень философский

Для вас был камнем преткновения.

Я вижу:

башмаками хлюпая,

На рынок вы отважно шествуете.

Вам вслед мальчишки улюлюкают,

И крики, крики:

«Сумасшедшие!»

И лестно, лестно было каждому

Покрасоваться перед ближними.

Благонамеренные граждане

Шипели злобно:

«Чернокнижники!»

Вы шли,

пугая безмятежностью

Ублюдков с головами бычьими,

Как торжество над повседневностью,

Как утвержденье необычного.

Другим –

почёт и уважение.

Для вас одно:

хула и крики.

Но знаю:

даже в заблуждениях

Вы были истинно великими.

Я славлю трудное начало!

Я славлю ваше бескорыстие!

Средневековыми ночами

Вам руки обжигала истина.

* * *

О мирозданье бьётся человек.

Он весь во власти поисков и странствий.

Он взор пытливый устремляет вверх

Где всё смешалось – время и пространство.

Он наблюдает капельку воды,

Дрожащую, колеблемую ветром,

И в ней ему отчётливо видны

Созвездия, пронизанные светом.

Растут миры из хаоса и мглы.

Но мне ничто не кажется безмерным.

И мысль моя, объемля все миры,

Меня тем самым делает бессмертным.

* * *

Чудес не бывает.

Чудес не бывает.

Только в детстве живут ожиданием чуда.

В новогоднюю ночь стерегут Дед Мороза

Только в детстве.

Почему ж ты живёшь в ожидании чуда?

День за днём ты живёшь в ожидании чуда?

Ты – юнец,

ты – старик,

ты – калека?

Ведь давно уже сказано,

Ведь наукой доказано:

Чудес не бывает.

Чудес не бывает.

И для вида вы все соглашаетесь с этим.

Только люди, как дети,

Не верят

и всё-таки верят,

Что однажды к ним кто-то в дверь постучится,

Зайдёт в комнатушку,

за стол усядется

И скажет негромко:

я - чудо.

Старятся люди в ожидании чуда.

Умирают люди в ожидании чуда.

Значит, люди неправы.

А может быть, правы?

* * *

Не трогают холодные стихи,

Не радуют разумные советы.

Они вас не избавят от тоски:

Они живым дыханьем не согреты.

От них тошней становится подчас.

Чужую боль не разведёшь руками.

Не поучайте ради Бога нас,

Не мучайте холодными стихами!

* * *

Без Пушкина глухо и немо

Российское синее небо.

Я счастлив, что в зябком тумане

Житейских и прочих тревог

Меня никогда не обманет

Гармония пушкинских строк.

Сквозь мглу и мерцающий иней

Я звёздную вижу межу.

Я, словно пароль, его имя

Во тьме и невзгодах твержу.

Нет повести печальнее на свете

Мы вместе с нею учились –

Кажется, в третьем классе.

Время украло у памяти

Лицо её, голос.

Поэтому

Прошу мне поверить на слово:

Она была совершенство.

Более –

воплощенье

Всех земных совершенств.

Помню,

когда нечаянно,

А может быть, специально

Смотрела она в мою сторону,

Я не мог усидеть на месте.

Я прыгал с парты на парту

Удивительно и виртуозно,

Щёлкал ребят по затылкам

Звонко, как будто орехи,

Выкидывал разные трюки –

И всё на её глазах.

Но она (о натура женщины!)

Делала вид скучающий,

Как будто бы знаки вниманья

Ни капельки ей не льстили.

Рассеянным стал я до ужаса.

Я, первый отличник в школе,

На уроке чистописания

Кляксы сажал в тетрадь.

Сомненьям и колебаниям

Больше не было места.

Я полюбил безусловно.

Недаром этой весною

Мне десять стукнуло лет.

О как я любил, товарищи!

Шекспир описать не в силах.

Что там Ромео с Джульеттой!

Должно быть, только Том Сойер

Так Бекки свою любил.

Ради неё готов был

На всё,

на любые подвиги:

Открывать неоткрытые земли,

Лететь на Марс и Венеру,

Решать за неё задачи.

(В арифметике, как и все девчонки,

Она была не сильна.)

Любовь порождает ненависть.

В классе у нас был мальчишка.

Рыжий такой, противный,

И его-то, как будто нарочно,

Посадили за парту с нею.

Этого было достаточно,

Чтоб стал он противнее вдвое.

Придравшись к какому-то поводу,

Я вызвал его на дуэль.

Когда стемнело,

у школы

Мы дрались отчаянно.

Насмерть.

Но равными были силы,

И битва вничью окончилась.

Я нос ему сильно расквасил,

А он ответным ударом

Фонарь мне поставил лиловый,

Который я с гордостью тайной

Носил сравнительно долго.

Потом наступила развязка.

Она уезжала с семьёю

В далёкий-далёкий город,

И мы расставались навечно.

Настало тяжёлое время.

Ничто меня не прельщало.

На сласти, любимые прежде,

Я нынче взирал с отвращеньем.

Лишь в играх искал забвенья

И преуспел в футболе:

Меня капитаном избрали

Нашей дворовой команды.

Но и это меня не утешило.

И дал я великую клятву,

Что до конца своей жизни

Я буду любить ту девчонку,

Имя которой сегодня

Я тщетно пытаюсь вспомнить.

Почтовый ящик

Почтовый ящик, что висит над дверью –

Большой философ.

Он приемлет мир

Спокойно и бесстрастно.

Словно Будда,

Он равнодушен и к добру и к злу.

И хорошо ему,

что он железный.

Что он не ждал,

да и не будет ждать.

* * *

Нету вестей от любимой.

Писем нет от любимой.

Но в сон мой стучится рябина,

В сон мой стучится рябина.

И я вспоминаю примету

(Надёжная есть примета):

Алые снятся кисти –

Будут хорошие вести.

Будут хорошие письма.

Я хочу верить в приметы.

* * *

Как медленно к тебе я возвращаюсь!

Я как больной, который постепенно

Вновь обретает воздух и свободу.

Я осторожно по земле ступаю.

Я каждого движения страшусь.

Мне даже мысль – и та невыносима:

Вдруг на минуту потерять тебя!

* * *

И тот, кто идёт без любви хоть минуту,

На похороны свои он идёт.

Уолт Уитмен.

А я не знал,

а я не ведал,

Я к этой мысли не привык,

Что мгле и холоду я предан,

Что только числюсь я в живых.

А надо мной каменьев груда,

Да отчужденья полоса.

Какое ж сотворили чудо

Твои мятежные глаза!

И вот ручьям и звёздам внемлю.

И голос мой гудит окрест

И полнит небеса и землю:

- Воскрес!

Воистину воскрес!

* * *

Единственный кротки поцелуй,

Полузамёрзший.

Как он только выжил?

Наверно, чудом выжил.

Но теперь –

я чувствую –

Его уже не обманешь.

Он наши стережёт прикосновенья.

Подтекста ищет в каждом нашем слове.

Когда ж глазами мы с тобой столкнёмся,

Он, как мальчишка, прыгает:

- Я здесь!

Отныне над собою мы не властны,

Отныне будет, как захочет он.

* * *

В тебе живёт большое мужество,

И не было такого дня,

Чтобы тебе не надо мучиться,

Со мной воюя за меня.

В час испытания характеров

Ты от меня отрешена,

И вновь зияет лунным кратером

Подкравшаяся тишина.

И вновь гляжу я недоверчиво,

Как неприступный судия.

Бессмертный дух противоречия

Вновь отлучает от тебя.

* * *

Любовь оправдывает всё,

Как цель оправдывает средства.

Но мне подсказывает сердце:

Не всё оправдано.

Не всё.

О этот лозунг знаменитый,

Сто крат повторенный,

сто крат!

У вас, отцы-иезуиты,

Его берём мы напрокат.

И мы приветствуем разруху,

И нам порой ничуть не жаль,

Что обрекаем на разлуку,

Что предрекаем мы печаль.

Сомненья смутные свои

Мы от самих себя скрываем.

И всё-таки подозреваем

Неправоту своей любви.

С самим собой наедине

В тиши ночной я представляю,

Как мучиться я заставляю,

И сам я мучаюсь вдвойне.

И почему я злу причастен,

И почему я так привык,

Что строю счастье на несчастье,

На отрицании других?

Или любовь себе верна:

Иначе, чем через распятья,

Через разлуки и проклятья,

Не утверждается она?

* * *

Мы так устали,

так устали!

Но в одержимости слепой

Кричу:

- Держись на пьедестале,

Моя последняя любовь!

Но всё труднее, всё труднее

Причастным быть моей судьбе.

И я, как прежде, не умею

Быть равным самому себе.

Превыше всяческих печалей,

Когда унижены с тобой

Мы мелочами-палачами,

Неистребимой суетой.

И мы с тобою не скрываем

И не пытаемся скрывать,

Что мы друг к другу привыкаем

Иль начинаем привыкать.

Попробуй выдержать всё это

И устоять на высоте!

Представь Ромео и Джульетту,

Погрязших в мелкой суете.

На этом бешеном пределе

Сумятицы и скоростей,

Ты думаешь, они б сумели

Спасти себя в любви своей?

Окаменевшими устами

Твержу в решимости слепой:

- Держись, держись на пьедестале,

Моя последняя любовь!

* * *

Нисходит снег. Он чист, как свет,

И так же первозданен.

Он оставляет лёгкий след

На облицовке зданий.

И в каждый город и село

Несёт он привкус неба.

И на душе моей светло

От выпавшего снега.

* * *

Но привыкает к чуду человек.

Ах, как он быстро к чуду привыкает!

Оно его уже не привлекает.

Оно ему даровано навек.

А человека будни не прельстят.

И привередлив он и не прощает,

Когда ему открытий не сулят

И новизны ему не обещают.

И нас тоска берёт в свои тиски.

На чудо мы взираем равнодушно.

Оно домашним стало и послушным,

Обед нам варит, штопает носки...

Но океан с названьем скромным – Тихий –

Лишь притворился тихим. Он – Великий.

* * *

А на экране действо крутится,

Как наваждение,

как сон,

И снова кинозвёзды трудятся,

И торс у каждой обнажён.

Юпитерами подогретые,

Они рядятся под наяд.

Их странно видеть нераздетыми,

Тосклив мятущийся их взгляд.

Они как будто обижаются,

Когда они не обнажаются.

И всё – прозрачно, всё – раскованно

(В глазах – единственный вопрос),

И грустно мне от их рискованных

И повторяющихся поз.

И в нас сильней всего желание

Уйти от праздной суеты,

И в нас бессмертно ожидание

Чуть старомодной чистоты.

И в чём-то мы себя ограбили

И грабим мы себя опять,

И что-то мы в себе утратили,

Что нам не стоило терять.

Быть может, то слегка печальное

Мгновенье смутное, когда

Звенит колечко обручальное,

Звучит торжественное «да».

Быть может, чересчур речистые

Забыли наши времена

Слова высокие и чистые:

«Я буду век ему верна».

Мне говорят...

Мне говорят:

Живёшь ты хорошо,

Что к лучшему во многом изменилась,

И – слава Богу –

Прежний пыл прошёл,

И – слава Богу –

Ты остепенилась.

Твой муж не стар, не суетлив,

К тому ж,

Как многими замечено,

Тактичен.

Слегка практичен,

Как и всякий муж.

Но кто ж в наш век –

Скажите –

Не практичен?

И кто в конце концов

Не уставал

И от себя

И от блужданий дальних.

Ведь каждому

Подайте идеал,

Как будто сами

Так уж идеальны.

А в тридцать лет,

А в тридцать с лишним лет

Иллюзии

Легко рассеет разум.

Итак, семья.

Детей пока что нет.

Но кто ж в наш век

Детей заводит сразу?

За окнами

Туманно и свежо.

Полоской света

Месяц обозначен...

Ты пишешь мне:

«Живу я хорошо.

Одно лишь плохо:

Каждый день я плачу».

Свадьба

Был непохож, увы, нисколько

На свадьбу свадебный обряд.

Кричали, спохватившись, «горько»,

Но это было невпопад.

В чаду и сутолоке тесной,

Не пригубившая вина,

Застыла статуей невеста,

Теперь уж мужняя жена.

И взгляд её скользил устало,

Дрожал в глазах поблёкший свет,

Ах, эта свадьба запоздала,

Наверное, на двадцать лет!

Жених, морщинистый и дробный

(Он был невесте по плечо),

О чём-то ей вещал подробно,

Дышал в лицо ей горячо.

Пиджак торжественно одёрнув,

Блюдя старинный ритуал,

Победоносно и задорно

На цыпочки он привставал.

И пил он шумно, пил он много,

Нарочно будто и назло.

Жила в нём тайная тревога

И неспокойствие росло.

И что-то доказать он тщился,

В чужой встревая разговор,

Лез на рожон и петушился,

Нёс околёсицу и вздор.

Как будто он хотел напомнить,

Кому обязаны гульбой,

Как будто он хотел наполнить

Весь этот дом самим собой.

А гармонист гармонь примерил,

Раздул меха что было сил,

Все кнопки до одной проверил

И чуб свой набок уронил.

Плечами обозначив вызов

(А ну-ка, где вы, мужики?),

Поплыли бабы в дыме сизом,

И покачнулись потолки.

«Ходи, изба, ходи, печь!

Хозяину негде лечь».

Свистело, ухало, звенело,

И поднималась пыль столбом.

И каблуки осатанело

Дробь выбивали.

А потом,

Как бы веселью поддаваясь,

Глазами и лицом смутна,

Из-за стола не поднимаясь,

Запела мужняя жена.

«Ты, война, ты, война,

Ты меня обидела.

Ты заставила любить,

Кого я ненавидела».

О, как она протяжно пела

(Был голос груб и хрипловат)

О той войне, что отгремела

Уж двадцать лет тому назад.

Что похоронена в болотах,

В глухих лесах, в слепых снегах,

А для кого-то, для кого-то

Всё не кончается никак.

Средь наступившего покоя,

Объятой дымом тишины

Её глаза, как на иконе,

Недвижны были и страшны.

Железные розы

1

Он постигал уверенно Париж.

Над суетой толкущейся толпы

Он вырастал

громадою Нотр-Дама.

Он, презирая правила движенья,

Шёл прямо на машины,

и машины

Боялись расшибиться об него.

Из сокровенной глубины кармана

Вытаскивал он записную книжку,

И гул толпы

и голоса трамваев

Переводились на язык стихов.

2

Должна быть у поэта Беатриче.

У каждого поэта – Беатриче.

А если он не встретил Беатриче,

Не может он не выдумать её!

Она жила в Париже,

и поэт

Был благодарен городу за это.

И было так.

Поэт к ней приходил,

И каждый день перед его приходом

Ей приносили из оранжереи

Букет тяжёлых, рассыпучих роз.

А вскоре появлялся и поэт.

Он, не остыв от городского шума,

Ходил,

распространяя беспорядок.

Всю комнату, казалось, заполняли

Его зрачки.

Он сообщал с порога

Последнюю неслыханную новость:

«Солнце затменьем объято.

Солнце любовью объято,

Если влюбилося солнце,

Что ж это будет с людьми!»

А вечером их звал к себе Париж,

И шли они в театр. И шли в Ротонду,

Где, отражаясь в зеркалах, мерцали

Меха и бусы. Это было модно.

О, как в толпе влюблённые заметны!

Их выдаёт особенная стать

И та неуловимая надменность,

С которой они чётко делят мир

На две весьма неравных половины:

На них самих и остальных людей.

На них толпа глазела с любопытством

И даже с недоверием.

- Неужто

Ещё есть великаны на земле?

3

Вы помните,

вы знаете Париж,

Хотя ни разу в нём и не бывали.

Он, по свидетельству Хемингуэя,

Всегда как вечный праздник.

Но в Париже

Поэт скучал.

Скучал по свежевыпавшему снегу

(Тот снег с собой приносит тишину),

Скучал по ненаписанным поэмам

(Обрывки строф в его вторгались сны),

Скучал по диспутам

в битком набитых залах,

И даже по врагам своим скучал.

И что же делать,

если так случилось,

Одно сказать лишь можно:

так случилось,

Что женщина,

любившая поэта,

Жила вдали от родины поэта

И не любила флаг его страны.

А был тот флаг окрашен в гневный цвет.

Он был как вызов остальному свету,

Как взлёт в грядущий век.

И без него

Не то что дня,

и одного мгновенья

Стихи поэта не могли прожить.

4

И был вокзал.

И было расставанье.

Носильщики.

Обычная возня.

И вдруг – гитара.

Это на платформе

Испанские студенты пели песню.

Бесхитростную.

Вот её слова:

«Подожди. Ещё останься.

Каждый раз, как ты уходишь,

Это жизнь уходит прочь».

И всё уже последним становилось:

Сиянье губ.

Скульптурный взмах руки.

И рельсы дрогнули.

И тронулись вагоны.

И солнце покатилось под откос.

И женщина по городу брела,

А от неё не отставала песня,

А в голове её звенела песня,

Наивные и нежные слова:

«Подожди. Ещё останься.

Каждый раз, как ты уходишь,

Это жизнь уходит прочь».

5

А утром разбудил её звонок.

И, как всегда,

как будто ничего

И не случилось,

не было отъезда,

Ей принесли от имени поэта

Букет тяжёлых рассыпучих роз.

И что-то детское в его попытке было

Хоть чем-нибудь перечеркнуть разлуку,

Хоть как-нибудь разлуку приглушить.

И ласковым звучали обещаньем

Короткие шутливые стихи:

«Мы посылаем эти розы вам,

Чтоб жизнь казалась в свете розовом».

6

Поэт вторгался каждый день в Париж.

Ему претило быть воспоминаньем.

За сотни километров от Парижа

Своей любимой он дарил цветы.

И минул год.

И был апрельский день.

Тот самый день,

когда случилось это.

О смерти знаменитого поэта

Кричали заголовками в полметра

Все экстренные выпуски газет.

А на столе,

как лес, гудели розы,

И вновь и вновь,

как лес, гудели розы,

И вновь и вновь цветы сопровождали

Неистребимой нежности стихи.

«Увянут розы...

а затем мы

К стопам повергнем хризантемы».

И полыхали розы,

словно лозунг,

И солнце постепенно гасло в них.

7

А вдалеке, на родине поэта,

Как воина, поэта хоронили.

Он сам себя привык считать солдатом,

И потому его большое тело

Вёз броневик.

У ног лежал венок

Из стали нержавеющей.

И было

На ленте,

обвивающей цветы,

Написано:

«Железному поэту –

Железный нержавеющий венок».