========== 1. Век глобальной преступности ==========

========== 1. Век глобальной преступности ==========

Je sers, а rien du tout.

Et qui peut dire dans cet enfer

Ce qu’on attend de nous, j’avoue.

Ne plus savoir, а quoi je sers,

Sans doute, а rien du tout.

© Mylene Farmer «A Quoi je Sers…»

Двадцать первый век. Тропики.

Если что-то и заслуживает повествования, то точно не эта история, поскольку порядочные люди предпочитают изыскивать смысл в сказаниях о борьбе, чести и справедливости. Но какая здесь борьба…

Над островом светила полная луна, из зарослей доносились звуки выстрелов. Возле жестяного забора снова сжигали трупы, над которыми поднимался дым. Жуткий смрад душил пленников, что по воле злого рока оказались в клетках. А человек в красной майке и потертых сизо-зеленых джинсах, на поясе которых красовались две кобуры, вился возле бамбуковых прутьев, смеялся, изучающе рассматривая «содержимое» тюрем. Голос его то разливался шипящим скрежетом, то громыхал потоками бранных слов:

— Хочешь узнать, кто из нас умнее, *** гр***нный? Хочешь узнать?! Ну давай, ***, докажи, что ты умнее, сидя в клетке. Докажи, как тебе пригодился твой ***ый ум, когда мы распродадим твоих дружков! Языком подавился, ничтожество? Ты ничто! Запомни! Ты — полное ничто. Я царь и бог Рук Айленда. И здесь твой ум ни*** не пригодится. Что? Что ты сказал? Ты что-то, ***, посмел мне сказать?

Но нет, все это осталось в прошлом, еще слишком недалеком, но уже прошлом, хотя голос пульсировал в голове, как наяву.

Снова эти сны, снова это страшное лицо со шрамом от левой брови вдоль головы с черным ирокезом. И гвоздящие пронзительным издевательским взглядом темные безумные глаза — Ваас Монтенегро. Главарь.

Бенджамин поморщился и пробудился, лицезрев полумрак штаба пиратского аванпоста. Все еще ощущались следы веревок на тонких запястьях. Но он уже был на свободе. Вот только едва ли человек в здравом рассудке назовет это состояние свободой. Впрочем, все лучше, чем в клетке, все лучше, чем участь, постигшая его товарищей. Попытаться найти их… Нет, такая мысль даже не посещала. Уже упустил. Да и что он мог? Почему сразу он? Он ничего не умел делать специального: он не морпех, не спецназовец. Так что идей не пришло, как их вытащить. И они очень скоро разошлись по хозяевам, как редкий недешевый товар. Думать об их дальнейшей судьбе было страшнее, чем сойти с ума.

Бен надеялся сам хоть как-то выжить среди того контингента, который его окружал с некоторых пор. Обладатель шрама являлся их предводителем. И еще не раз приходилось слышать этот ненормальный голос. Но уже хотя бы не в клетке.

Бенджамин вышел наружу, потянувшись, взлохматив со сна спутанные сальные черные кудри, натягивая торопливо бежевые штаны и поправляя безразмерную красную майку с чужого плеча. Равнодушно поглядел, как люди в таких же красных одеждах загружают в небольшой грузовик новую партию конопли, готовой для переработки. На юго-востоке северного острова архипелага Рук находилось около пяти крупных полей растения, из которого делали наркотики.

Бен не пытался оценивать, какой ущерб этот товар может нанести всем, кто проживает за пределами проклятого тропического острова, затерянного в Тихом Океане. Бен вообще заставлял себя все меньше оценивать и все больше делать. Когда из зарослей гулко послышались выстрелы, он не взялся за автомат, так как оружия ему пока что не давали. Да он бы и сам не взял, толком не понимая, с кем ведется борьба. Вроде как с местным племенем ракьят. Наркоторговцы лет двадцать назад бесчеловечно вторглись на их острова, половину истребили, половина или около того все еще сопротивлялась. Вот на этот раз решили отрядом в шесть человек отбить аванпост. Но им явно не повезло: как раз шла погрузка товара, так что помимо охраны оказалось еще несколько вооруженных людей. Если их, конечно, можно было называть людьми, в чем Бен сомневался, спешно укрываясь в штабе, откуда только недавно несмело вылез.

Неплохая защита: сарай сараем с лампочкой в центре и деревянной шаткой мебелью, но укрепленный листами железа и с металлической дверью, разве только прямое попадание из гранатомета могло разворотить его.

Из-за жестяного забора доносились короткие отзвуки выстрелов, точно кто-то бешено стучал по телеграфному аппарату, точно стрекотала гигантская саранча.

Бен на всякий случай забился под стол, закрывая голову руками. Желать добра тем, кто недавно держал его в бамбуковой клетке, он не мог, но предполагал, что ракьят по ошибке разделаются с ним при первой возможности. И правда, чем он отличался от наркоторговцев теперь? Даже красную майку нашли и заставили надеть. А большего здесь и не требовалось: стреляли всегда на поражение.

За несколько дней «свободы» Бен понял, что в этих джунглях происходит не просто противостояние криминальных структур и каких-то дикарей — творится нечто большее: борьба за жизнь целого племени, почти война.

И все еще слышались выстрелы. Вроде бы показалось, что стали реже. Но Бен вылез из укрытия, только когда они окончательно стихли. В животе неуютно похолодело при мысли, что аванпост могли взять. Мелкий эгоистический страх за свою паршивую жизнь. Он-то себе казался благородным и смелым. Умным. Иллюзия растаяла при первом звуке выстрела. Привыкнуть к этому щелчку, грому, раскату… Называй как хочешь, а привыкнуть невозможно вне зависимости от пола и возраста.

Бен высунулся из-за двери: на флагштоке по-прежнему развевался дрянной рваный красный флаг с нелепо намалеванным белым глазом — флаг пиратов. Почти ничто не свидетельствовало о жаркой перестрелке. Несколько человек снова невозмутимо загружали товар в грузовик.

— Я нужен? — несмело осведомился Бенджамин, не разобравшись, к кому обращаться.

Пират с замотанным в алый шарф смуглым лицом повел мутными глазами наркомана, вспоминая, кто перед ним и зачем, потом кивнул:

— Да вон одного зацепило, пойди посмотри, если тебе делать не***.

И наркоторговцы погружали и погружали ядовитый товар.

«Скальпель острее ножа. Странно, что редкий киллер использует его», — размышлял Бен, рассматривая острое, слегка скошенное лезвие. Тот, которого зацепило, боли почти не ощущал — мотал головой, невпопад что-то бормотал. Все из-за наркотиков. Курили вокруг абсолютно все. И снова в условиях полной антисанитарии приходилось выковыривать пули из людей, которых хотелось убить, так что улучшения условий Бенджамин особенно не требовал.

Ему порой казалось, что он скоро совершенно станет похож на этих людей в красных майках. Нет, в нормальном мире этот цвет не возбраняется и даже поощряется в умеренных количествах. Но на острове красный являлся маяком всего самого омерзительного и безумного: кровь, опасность, работорговля.

«Врачом я стал по своей воле, пиратом по воле судьбы. Теперь приходится штопать этих мерзавцев. Все было понятно с того дня, как меня выпустили из клетки, когда я нечаянно раскрыл род своих занятий. С тех пор не видел больше ребят из экспедиции. Кажется, их всех продали в рабство… Я потерял надежду их отыскать. Признаться, мне тогда стало совершенно все равно, кого и как “штопать”. Я понял, что не вырваться, не выбраться. И просто пустил себя по течению. Единственное, что оставляло меня человеком в этом аду — клятва Гиппократа. Ничто ее не мешало нарушить. Но она давала смысл оставаться человеком. Впрочем, реши я стать зверем, никто бы не заметил, ведь вокруг обретались такие создания, которые с трудом называются людьми. И их мне нередко приходилось ставить на ноги, хотя я бы с радостью уничтожил лично каждого из них. Но, видимо, мелочная жажда жизни сильнее всякого мыслимого отвращения. Или я просто дал клятву. Но вообще это громкие слова».

Так думал Бенджамин, точно продолжая свой дневник, который канул вместе со всеми вещами. Походные рюкзаки археологов и этнографов пиратам не очень понравились: слишком мало ценного в них обреталось, но предметы обихода в этом адском месте тоже ценились. И будто канул не дневник, будто вместе с ним затерялось среди пальм и лиан прошлое. Образы, воспоминания — они казались даже опасными, ведь при сравнении с ними настоящее оказывалось просто невыносимым, отвратительным. Но если не сравнивать, выходило, что можно жить и так, пока давали жить. Можно и так.

— Бен, ***! Где, ***, этот Гиппократ? — окликал его кто-то, пока он наспех лепил на потное плечо пирата пластырь из походной аптечки. Все-таки какие-то медикаменты и аппаратуру этим выродкам поставляли. Логично: отлаженная система, поток торговли. Великая и ужасная глобализация. Но громкие слова здесь смысла не имели. Верные законы, моральные принципы, любая вера. Может, здесь вообще ничего не имело смысла. Джунгли стучали листьями пальм, скалились зубами хищников, океан плескался о скалы, донося протяжный гул издалека. И волны не просили смысла. Все текло без смысла.

Снова его кто-то окликал грубым голосом и снова с ругательствами.

Редкий день проходил без работы. Перестрелки велись часто, такого понятия, как перемирие, уже лет десять не знали, вернее, за все не очень долгое время своего пребывания на острове Бен никогда не видел прекращения этой войны с древним племенем ракьят. И главное, хирург встал не на ту сторону, но считал, что ему еще повезло в какой-то мере. Чуть ли не каждый день происходили перестрелки возле аванпостов, но племени мало чего удавалось добиться. И оставалось только наблюдать за их медленной агонией. По крайней мере, они не сдавались.

«Вообще-то полное мое имя Бенджамин. Бенджамин Йоффе. Но главарь, когда узнал, что я хирург, прозвал меня Гиппократ, или просто Гип. Гип или Бен — вот и все, что осталось от меня на этом проклятом куске суши. О том, что такое главарь, Ваас, вспоминать лишний раз не хочется, пока его здесь нет…»

Вокруг качались пальмы, и «проклятый кусок суши» казался раем посреди океана. Видимо поэтому группе молодых археологов и паре неудачливых этнографов показалось прекрасной затеей собрать материал именно на архипелаге Рук. Они еще удивлялись, почему остров последние двадцать лет никто не исследовал. Бенджамина мало волновали особенности культуры древнего племени. Он просто дал клятву Гиппократа и, раз уж предложили работу, решил не отказываться, надеясь, что непосредственной работы окажется мало. Ошибся. Они все ошиблись. Что случалось с людьми после продажи, знать не хотелось. Он-то считал себя смелым, а когда джунгли вдруг ожили и из них, как саранча, налетели пираты, у Бена в глазах потемнело. Скрутили его быстро, даже бить не пришлось. А вот бывшего пехотинца — который отправился в качестве охраны экспедиции — и капитана корабля практически сразу застрелили, так как они пытались оказать сопротивление.

Бен не успел тогда оценить, он просто потерял сознание. И пугал не факт убийства, скорее собственное отношение к произошедшему — он нагло радовался тому, что сам остался жив, хоть и пытался мучить себя угрызениями совести.

— Еще думаешь о своем благородстве? Ты дешевая ***, продажная ***! Не хочешь быть чьей-то шл*хой? Не хочешь продавать тело — продавай душу! Так всегда, брат, ты просто не замечал, ты ни*** не замечал там, у себя, — посмеивался Ваас чуть позже роковых событий, выпуская из клетки уже обессилевшего от голода и жажды Бенджамина. Уже совсем не того Бенджамина, который шел на остров, аккуратно ведя дневник, надеясь опубликовать его потом в своем блоге. Выпускал уже некого Гипа или Бена, готового сотрудничать, несмотря на то, что его товарищей бесчеловечно растащили по найденным покупателям. Кого-то продали даже на органы… Глобализация. Развитие медицины.

Гиппократ. Клятва.

Бен решил, что если от него ничего не осталось, то хотя бы эту последнюю клятву он не предаст, тем более и не заставляли. Но что-то он неумолимо нарушал. Мораль, этика? Солидарность с друзьями? Вроде нет, а вроде и да. Но прежний Бенджамин умер в тот вечер.

Главарь выпускал из клетки, вился вокруг, точно темный дух пустынь — искуситель Ариман — скалил крепкие белые зубы, раскачиваясь из стороны в сторону, отчего казалось, будто он нигде и повсюду.

Бенджамина вскоре услали на дальний аванпост, где он и пересиживал атаку ракьят. Потом отправили дальше с отрядом пиратов, не особенно следя за ним, будто зная, что не сбежит. Так его возили по всему острову, но он долго не мог взять в толк, как там все устроено. Уяснил только, что Ваас главный, но над ним есть еще босс по имени Хойт, который базировался на южном острове чуть ли не с армией профессиональных наемников. Вроде как с Хойта все и началось. Но эти подробности не волновали. Не волновала и судьба тех, из кого он удалял пули. Ничего не волновало. Вскоре и своя судьба стала казаться чем-то отдельным от него. Обращались нормально, нередкие тумаки он как-то терпел, зато кормили прилично: дичи всякой водилось много. Оказалось, духовные потребности не так уж важны. А сознание греха… Он вроде и не грешил, хоть понимал, что вокруг него не то что грешники — нелюди. И еще этот Ариман, то есть Ваас.

«За несколько стремительно пролетевших месяцев я получил столько практических навыков, что хватило бы на две докторские. А меня уже, наверное, вычеркнули, как умершего, из всех списков. Меня вычеркнули из жизни, как и весь этот остров. Хотя я не ошибся в свое время, что выбрал хирургию, а не фармацевтику. Признаться, последняя здесь ценится, несколько ее специфических отраслей — на острове изготавливают наркотики, выращивают и сбывают коноплю. И изучают заодно, что еще из нее можно получить, какую-нибудь новую адскую смесь. Этим заставляют заниматься одного свихнутого химика с западной части острова. Я в этом отношении остаюсь хоть немного более честен с самим собой: я давал клятву, значит, не важно, к какому лагерю принадлежал человек, я обязан помогать в случае ранения. Хотя, признаться, никогда не думал, что есть такие люди, которых и за людей-то трудно считать».

Так он планировал начать новую страницу дневника, но не начинал: времени не было, необходимости тоже. К компьютерам его не пускали, экспедицию их по-прежнему не могли найти, так как не послали сигнал бедствия. Иными словами, ни единого шанса выбраться. И Бен почти смирился. Клятва так клятва, раны так раны. Вроде и с собой честен, если бы оставались хоть какие-то понятия о чести и справедливости. Он коротал время своей жизни, точно ожидал чего-то, только изредка осознавая, что и ждать-то нечего. И почти смирился. Ничего не менялось, изо дня в день повторение бессмысленных действий с ложной надеждой на изменение.

Вскоре он осознал, что стал совершенно беспощадным. Нет, он не потрошил людей саперной лопаткой, не гонялся за пленниками с ухмылкой маньяка, чем любили забавляться пираты. Но он никого не жалел, разучился, забыл это ощущение. Резал, вытаскивал пули, зашивал раны, отрубал конечности, если это требовалось, но в душе не испытывал никакого сострадания к поганым пациентам, словно не видел их. И не видел никого, в том числе себя самого, точно ослепла его душа.

Есть спирт для дезинфекции — хорошо. Нет? Помрет какой-нибудь бандит от сепсиса? Тоже хорошо. Главное, что своя шкура без заплаток.

Есть обезболивающее? Хорошо! Нет? Да и потерпит, даже если от болевого шока скончается, еще бы просить для какого-то быдла. Главное, самому не взвыть от боли побоев.

И Бен тихо ненавидел себя. Ненавидела его память, тот Бен, который называл себя Бенджамином. Жизнь длилась, время застыло, увязло. Прошел год. Может, два. Может, пять лет. Нет, наверное, не больше года. Но когда один день похож на другой, когда нет смены времен года, когда нет изменения рода деятельности, сложно отличать, сколько времени прокатилось по стрелкам часов, да и запоминать это время нет смысла. Достаточно молодая оболочка радовалась не умирать — печать человеческой трусости пред неизведанным. Вот и все. Все, как сказал Ваас. Ум-разум никого не спасал. Клеткой стала сама свобода, где оставалось лишь цинично мелко радоваться за каждый ухваченный кусок, постепенно сливаясь с безликой толпой пиратов.

Сочувствия в нем не осталось, как и многих ощущений, что делают человека человеком.

«А потом я узнал о Салли…»

Впрочем, на тот момент мало что изменилось: те же пираты, тот же дальний лагерь-аванпост в восточной части острова у лагуны, тот же Ваас. Но все же…

Комментарий к 1. Век глобальной преступности

Фанфик один из моих самых мрачных планируется. Мне интересно, кто готов его дальше читать. Оставляйте отзывы, пожалуйста!

Перевод эпиграфа:

Я не приношу совсем никакой пользы,

И кто может сказать в этом Аду,

Чего от нас всех ждут?

Я, признаться, больше не осознаю, зачем я живу.

Без сомнения – ни зачем.

========== 2. Боль ==========

Poussière errante, je n’ai pas su me diriger,

Chaque heure demande pour qui, pour quoi, se redresser…

Et je divague J’ai peur du vide.

Pourquoi ces larmes

Dis… а quoi bon vivre…

© Mylene Farmer «A Quoi je Sers…»

Тропики. Аванпост в юго-восточной части северного острова.

В соленой воде залива под поверхностью маячили тени акул. Немало огромных рыбин выискивали добычу, мелькая иногда близко возле причала, каждый раз, видимо, надеясь схватить часового аванпоста. Люди здесь мало отличались от этих хищниц, оскаливаясь сурово на появлявшиеся смертоносные челюсти, порой прошивая вспенившуюся гладь воды автоматной очередью, но акулы оказывались хитрее и уходили на глубину, точно вечные стражи острова, доказывавшие своими безумными ухмылками, что невозможно покинуть его пределы.

Бен давно зарекся соваться в реки, а уж тем более в залив, кишевший акулами, которые норовили утащить даже с лодки, на которой его везли якобы по поручению самого главаря. Что могло случиться? Хотелось думать, что кто-нибудь невзначай оторвал голову Ваасу. Хотя ничего хорошего для Бена этот факт не предвещал. Но все оказалось несколько иначе, когда он неторопливо выпрыгнул из ржавого зеленого корыта, называемого катером. Лучше бы ему никогда не лицезреть то, что открылось его взору…

Девушка лежала на песке посреди прибрежного аванпоста, распластанная, точно выброшенная волной рыба, нервно хватающая воздух ртом. Изможденное тело в грязной одежде — красной майке и джинсах — покрывали следы крови. На вид женщина, но пол в данной ситуации не играл определяющего значения, только вид страданий, причиненных не кем иным, как главарем, Ваасом, который придирчиво рассматривал результат своих пыток и гневно недоумевал, как смеет это создание лежать при смерти. И вправду: Бену издали показалось, что ситуация безнадежна, что несчастная уже бьется в конвульсиях агонии. Часто и судорожно сжимались ее пальцы, под кожей которых вблизи легко просматривалась каждая косточка. На левой руке красовался ужасающий старый рубец, словно кисть проткнули насквозь чем-то вроде отвертки. На запах свежей крови уже слетались вездесущие жадные мухи, стрекотавшие бесцеремонно прозрачными крыльями.

Бен остановился нерешительно, опасаясь приближаться без разрешения самого главаря, будто речь шла о леопарде, который пировал над добычей. Но впервые за время пребывания на острове, эти темные дни омертвения души, Бенджамин ощутил, что его словно окатило ледяной водой, пронзило насквозь при виде вопиющей жестокости и всеобщего безразличия: охрана аванпоста и несколько угрюмых женщин-рабынь продолжали как ни в чем не бывало заниматься своими делами. Разве только старались не смотреть на девушку с русыми волосами. Их покрывала бурая пыль, в которой несчастное создание безвольно лежало, не пытаясь пошевелиться. Неподвижный, устремленный в небо взгляд выражал пугающее безразличие. Она вообще походила на один из безымянных трупов, которые Бену доводилось изучать в морге в студенческие годы. Тогда он научился совершенно не бояться мертвых, а на острове и живые для него стали казаться не более чем оболочками. Но в тот день что-то снова ожило в нем, что-то, отдаленно напоминающее совесть. Тем временем к нему обратился Ваас, сурово прошипев:

— Ты головой за нее отвечаешь, гнида.

Главарь выглядел не таким самодовольным, как обычно, но и виноватым себя не ощущал. Однако все равно хмурился, очевидно, не ожидая такого пагубного результата от своих пыток. Его помутненный наркотиками рассудок позволил понять, что еще немного — и девушка так и умрет, застыв навечно в прибрежной грязи среди шатких деревянных построек аванпоста.

— Я понимаю, — промямлил Бен, стоя соляным столбом с безвольно опущенными руками.

Наверное, он испытал шок. Латать шкуры пиратов — это уже привычно, можно и не стараться. Но ему доверяли ныне едва живую девчонку, которая, судя по всему, принадлежала главарю, потому что не бывало так, чтобы женщины в пиратском лагере никому не принадлежали: либо из притона, либо личная рабыня. Это в деревне Ракьят были свободные. А кто попадался… Снова заныло тоскливо сердце при мысли о том, что случилось с друзьями. И вновь Бен подавил в себе эти воспоминания. К чему вспоминать-то? Он уже не тот, а за повседневной работой можно забыться, устранить сознание отсутствующей человечности. Впрочем, Ваасу, как и всегда, не понравился ответ Гипа. Главарь зашипел, оскалившись, указывая на Бена, размахивая руками:

— Нет, ты ни*** не понимаешь: она — моя собственность. И только я решаю, когда избавляться от своей собственности, а не какая-то старуха с косой! — затем он повернулся к девушке, навис над ней, заорав чуть ли не на ухо, отчего бедняжка только вздрогнула новой судорогой. — Салиман! Ты слышала меня, ***? Тебе никто не позволял умирать! — Он плавно выпрямился, окидывая властным взглядом окружающих. — Только я здесь принимаю решения.

Бен все еще не шевелился, всматриваясь в лицо жертвы, покрытое болезненной испариной. Бледная, нос крупный, глаза небольшие, чуть раскосые, или просто она щурилась. А на облупленных щеках рассыпались неуместно веселые веснушки. Ее узкие губы кривились, будто она намеревалась горько заплакать, но сил уже не хватало. Чем дольше Бен смотрел на девочку, тем более жутко ему становилось. Да еще под эти громкие возгласы безумца-главаря. Большие, сизые — навыкате — глаза доктора расширились, когда он понял: «Но она же… Совсем ребенок… Лет восемнадцать, если не меньше»…

И второй странный голос, который он уже считал своей шизофренией, тут же записал в несуществующий дневник-блог: «Вот так я и познакомился с Салиман, точнее Салли».

Да, Салиман — это то имя, которое дал ей Ваас, просто так. Он никогда не спрашивал у пленников имена, и если ему хотелось кого-то назвать, то он избирал какое-то прозвище, порой случайное сочетание букв.

Ваас больше не глядел на девчонку, будто если он сказал, что она не имеет права умереть — она не умрет. О, если бы все было так просто! Может быть, его не волновала ее судьба. На плечи Бена теперь всецело легла ответственность за сохранность «собственности» главаря, который без сомнения оценивал Салли лишь как забавную зверушку, занятный экспонат в интерактивном музее пыток собственного изобретения.

— Нет, я не понял, ***! — еще гремел голос Вааса, переливаясь циничными насмешками. — Отлично веселились, Салли. С *** ли ты надумала помирать?

Спустя несколько минут, перекинувшись несколькими фразами с главным на аванпосте, Ваас сел в военный джип в сопровождении своей свиты из нескольких тяжеловооруженных пиратов, развалился на переднем сидении, довольно закурив косяк марихуаны. Еще раз напомнил Гипу, что не сносить доктору головы в случае смерти «зверушки», и укатил куда подальше, чему Бен несказанно обрадовался. Наконец он принялся за осмотр девушки, приказав перенести ее в какое-нибудь более-менее освещенное помещение. Им оказалось подобие кухни или штаба с разбросанными кастрюлями и запасами еды, над которой без особого старания колдовали мрачные женщины, не проявлявшие никакого сострадания к израненной девчонке, будто ее совсем не существовало. Может, все потому, что она являлась собственностью самого главаря?

Но доктор занимался своим делом, не пытаясь разбираться. Бен с ужасом обнаруживал на теле жертвы свежие ожоги, которые по виду напоминали последствия воздействия электричества: бело-желтые пятнышки, “электрические следы”. Хотя Бенджамин не специализировался на ожогах, он сразу распознал поражающий фактор. Здесь жизнь заставляла вспоминать все, чему учили в университете, а нередко приходилось применять и те навыки, которым не учили.

Кажется, Ваасу хватило ума вовремя остановиться. Стоило до начала осмотра как-нибудь осторожно узнать у него, что он творил с этим бессильным созданием, которое априори не могло дать никакого отпора. Впрочем, как и Бен, который счел, что «осторожно узнать» что-либо у главаря просто нереально, если бы он не захотел сам сказать.

Спина, живот, ноги, руки — все было покрыто мелкими ожогами, «электрическими знаками», будто кто-то прикладывал клеммы автомобильного аккумулятора (который чуть менее опасен, чем переменный ток в сети). Но все равно немудрено, что Салли чуть не умерла. Теперь у нее существовал такой шанс от заражения. Хуже всего в этих проклятых тропиках дела обстояли с гигиеной: найти хоть что-то чистое и уж тем более стерильное зачастую было абсолютно нереально. Однако люди как-то жили — правда, никто не вел статистику, сколько лет. Раньше это не волновало Бена. Но когда он увидел Салли, это совершенно безвредное создание, которое умоляюще приподнимало короткие брови, судорожно вздрагивая, что-то сломалось в душе доктора, а может быть, наоборот — встало на прежнее место. Что-то, что раньше давало право ему называться человеком, который принес клятву помогать всем, кто нуждался в этом, да и просто человеком. И Салли заслуживала не его помощи, прежде всего она не заслуживала той боли, что приходилось ей выносить. И когда Бен копался в своем рюкзаке-аптечке, находя драгоценный физраствор, торопясь обработать раны девчонки, он совершенно не помнил об угрозе главаря, действуя исключительно из намерения уменьшить мучения человека.

— Эй, ты слышишь меня? — тихо позвал Бен, надеясь, что девушка не потеряла сознание. Жертва чуть повернула голову, устало прищурив глаза, словно говоря, что с ней это не впервой. На иные эмоции у нее уже не осталось сил, не осталось сил даже на проявление боли. Тогда Бенджамин невольно скорбно помотал головой: «Нет, в этом мире в корне что-то не так! Не так, раз здесь возможно такое… Совсем ребенок. Почему она здесь?! За что?!»

Бенджамин решил, что обязан остаться с ней хотя бы до следующего утра, а своим сопровождающим, нескольким пиратам, сказал, что так велит ему указание главаря. Раз он головой отвечает за «собственность», то обязан убедиться, что Салли не умрет. Правда, Бен понимал, что для главаря это создание, неизвестно сколько до этого проведшее в плену, менее важно, чем для него. Доктор ее совершенно не знал, но почему-то чувствовал, что именно она станет для него последней ниточкой между Бенджамином и пустой оболочкой по прозвищу Гип. И не сказал бы мужчина, ради кого действовал — ради девчонки или ради себя — дежуря бессонную ночь у ее постели, которой служил грязный матрац.

Она лежала сначала на спине, нервно вздрагивая крупным ознобом, повторяя без сознания:

— Казуары… Ненавижу казуаров! Казуары…

Потом затихла и свернулась в дрожащий клубок, точно котенок, вышвырнутый из притормозившей машины на обочину. Вот так и людей выбрасывает на обочину жизни. У всего есть обратная сторона, неприглядная изнанка. Порой кажется, что от нее отделяет плотная стена из непоколебимого камня, но слишком много в этой твердыне тайных калиток и прорех…

Вскоре стало ясно, что пострадавшая не может пошевелиться, точно связанная по рукам и ногам. В сонном бреду ей чудилось что-то, она пыталась вытянуть плотно сжатые ноги и раскинуть руки, но будто оковы из воздуха сжимали ее крепче всяких цепей. Тогда Бен волевым усилием перевернул ее на спину. Девушка приоткрыла глаза, спрашивая слабым голосом:

— Ты кто?

— Я доктор, — вкрадчиво отзывался собеседник; слова вязли в горле бесконечной виной, потому что он больше ничем не мог помочь, не имея никакой силы. — Бенджамин.

— Привет, Бен, — улыбнулась она отстраненно и небрежно, и снова взгляд ее померк. Теперь она уставилась на пыльную лампочку под потолком, вокруг которой вились бабочки, обжигаясь, падая.

«Задыхаясь в бреду, она твердила мне какую-то несуразицу про главаря», — ритмично звучал второй голос в голове доктора, будто он надеялся однажды записать все увиденное на острове, будто это что-то изменило бы, будто кто-то поторопился бы искоренить малазийских тихоокеанских пиратов. Но кому какое дело до того, сколько случайных прохожих пропадают по ночам? Кому есть дело до исчезнувшей экспедиции сумасбродов-этнографов?

— Он добрый, — бормотала Салли, имея в виду Вааса. Да-да, того самого монстра, который только накануне вечером пытал ее на берегу моря.

— Добрый?! — чуть не подскочил Бенджамин, опрокидывая неудобный колченогий табурет.

— Злой… — примирительно тут же согласилась Салли, сощурившись, шмыгнув носом. — Но… добрый… — Девушка задумчиво, слишком по-взрослому серьезно, измученно сощурилась. — Каждый раз после очередной вспышки гнева он не позволяет мне умереть, а потом иногда даже… как будто сожалеет… — и, словно смутившись, рассказывая о чем-то слишком личном, продолжила. — Целует меня иногда… в губы, — но тут же протяжно вздохнула, шепча. — Хотя вряд ли он вообще помнит о моем существовании. Вспоминает, когда хочет, потом забывает.

— Салли, ты понимаешь, что это неправильно?! — невольно воскликнул Бенджамин, поднимая табурет, предлагая девушке выпить хоть немного воды, практически пропихивая влагу сквозь спекшиеся сжатые плотно губы пострадавшей, сокрушаясь. — Это же все… так ужасно.

Салли неподвижно лежала, вытянув руки вдоль тела, не шевелясь, словно выключенный механизм, только через края ее глаз, повиснув на бледных каштановых ресницах, вдруг перевалились крупные капли слез, которые не сопровождались ни стоном, ни вскриком.

Бенджамин тут же смутился, задумываясь, отчего ему не хватило выдержки промолчать и оставить оценки их общего бедственного положения до лучших времен, которые не обещали настать: «Она заплакала; конечно, она понимала. Я повел себя, как полный дурак». Стоило найти ободряющие слова. Но разве имело смысл селить в пропитанном горечью сердце ростки ложной надежды? Ведь на отравленной почве любое полезное растение превратится в ядовитую белладонну.

— Ужасно, — выдохнула устало Салли, без выражения продолжая. — Но… Отсюда не выбраться, — и еще более леденяще-безразличным тоном добавила. — Он не позволит.

Бенджамин закрыл лицо руками, проводя тут же по волосам. «Он не позволит», — вот и все, что надлежало знать для объяснения того ужаса, что творился на северном острове. Если Ваас не желал, чтобы кто-то существовал, то человек исчезал без следа. Если Ваас хотел устроить представление для своей особы, то кто-то неизбежно страдал. Казалось, он смотрел из каждого угла, с каждой лианы свешивались его глаза то в образе змеи, то орла-падальщика, то стелившегося по траве комодского дракона. С его обескураживающим образом в голове люди засыпали и встречали рассвет. Впрочем, Бенджамин слышал, что не все были парализованы страхом, некое племя Ракьят с оружием в руках пыталось бороться с пиратами, которые, как чума, распространялись по острову. Но Бен боялся желать удачи в борьбе за свободу неведомым дикарям, подозревая, что его в случае чего тоже пристрелят, как собаку, причислив к пиратам. А судьба Салли едва ли изменится в лучшую сторону в случае освобождения. Оказалось, что они никому не нужны, везде лишние. Может, это и предопределяло дальнейшее отношение Бенджамина к этой девочке. Он решил, что отныне будет узнавать о ее судьбе и по мере своих сил вырывать ее из цепких лап смерти, иначе на острове не осталось бы никого, кто был бы близок ему в их общем горе. И ради кого он намеревался действовать — ради нее или ради себя — еще предстояло понять.

Салли же думала о своем…

Комментарий к 2. Боль

В следующей главе получилось флешбеком сплошное NC, притом весьма нетипичное для автора…

Автор рассчитывал, что все займет меньшее количество страниц и уместится в одну главу, но так вышло. Если кому-то не хватает экшена… Ну его и в жанрах нет. Весь экшен здесь:

https://ficbook.net/readfic/2532294

А пока удачи Вам и терпения при чтении. Кстати, феномен молчаливых читателей легко преодолеть одной фразой комментария. Мне “простыни” не нужны, хоть и не возбраняются.

Примерный перевод эпиграфа:

“Блуждающий прах, я не сумела сориентироваться,

Каждый час я спрашиваю: для кого, зачем бороться

И я в бреду,

Я боюсь пустоты,

Зачем эти слезы, скажи… зачем жить…”

========== 3. Личная вещь ==========

…Y es que tu me matas!

Me matas

© Anabantha «Tu Me Matas»

Салли снились в бреду луна и солнце, застывший волшебный пейзаж. И кто-то будто снял полумесяц с небосвода и плыл неспешно в лодке, пересекая залив, озаряя холодным сиянием округу. Но вскоре картина менялась, вскоре в ее сознании вновь представали грубые лица, искаженные, гротескные в своем уродстве. И кровь… Ей чудилось, что к ней подбираются вараны, а она не в силах сбежать. Вараны и казуары превращались в гигантских древних ящеров, нависали над ней. Она видела жадные пасти, которые поглощали ее. А дальше тишина, темнота, что разрывал ее истошный крик, от которого ей удавалось наконец пробудиться, чтобы полночи лежать в холодном поту, сравнивая, что страшнее: реальность или ее галлюцинации…

На этот раз Ваас не на шутку лютовал, вернее, как он называл это, «веселился». Но это с чьей стороны поглядеть. Со стороны мучителя — веселье, со стороны жертвы…

Она вспоминала, что сначала Ваас пришел вроде бы без намерений ее так истязать. Распахнул резко железную дверь хибарки, в которой обитали купленные наемниками пленницы — рабыни, выгнал всех женщин, кроме Салли, затем с не меньшим грохотом затворил единственный путь на волю. Впрочем, и он, и она прекрасно знали, что нет там никакой свободы, ни единого шанса сбежать.

Ему нравилось читать в глазах пленницы отчаяние, сквозящую безысходность кролика перед пастью удава. Он недолго всматривался в ее умоляющее, смиренное до апатии лицо.

Очень скоро он схватил ее за плечи, развернув к себе спиной. Когда Салли говорила Бену, что главарь «иногда целует в губы», это означало те редкие случаи, когда у Вааса было особое настроение. Чаще всего он просто приходил, чтобы «использовать» личную вещь «по назначению». Но скоро Салли поняла, что это еще меньшее из зол, хотя не ощущала ничего приятного, когда в тот последний раз «хозяин» кинул ее на стол, разбросав алюминиевые миски. Девушка даже не имела возможности видеть его лицо, когда он властным жестом прижал ее к доскам, распластав, как раздавленную лягушку, схватив за «холку» и шею, смяв там кожу, будто она собиралась вырываться. На что уже ей, разуверившейся в возможности спастись? Но все равно наградил лишними синяками, хотя на коже и так живого места на оставалось.

Об удовольствии с ее стороны в таком случае речи практически не шло, он это знал. Наверное, он просто не старался, чтобы пленнице понравилось, даже наоборот. Она раскинула руки, для устойчивости сжав пальцами края стола и повернув голову набок, чтобы не сломалась шея. Иногда она еще зажмуривалась, чтобы не таращиться на постылые стены, раз главарь все равно не позволял хотя бы толком взглянуть на себя. Может, она бы и хотела хоть немного рассмотреть его, красивые мышцы рук и торса, вдохнуть хотя бы запах его пота и табака, ведь никто бы не стал отрицать, что он по-своему даже красив: резкие южные черты лица, точеный нос, пронзительный взгляд, смуглая кожа, длинные руки. Только любую красоту уничтожают поступки, любое минутное очарование смывают часы пыток.

В тот раз он слишком торопил, как обычно, не задумываясь, что ощущает жертва. Конечно, ведь есть он — великий и ужасный, и его марионетка из плоти и крови. Его не интересовало, что Салли с самого утра мутило от жары или еще от какой тропической заразы, потому его приход отозвался только тоскливым холодом безысходности: быстрее начнется — быстрее завершится. Тотальная неизбежность. Куда только деваться от приступов паники? Забыть бы все и очнуться, когда он уйдет…

Она стояла, опершись о стол, спиной к мужчине, когда его руки потянулись к пуговице ее джинсов — вот и что-то новое. Обычно он был еще и ленив настолько, что приказывал девушке раздеться самой. Везде он, вокруг нее, а хотелось исчезнуть и раствориться, растаять прибрежной водой.

Салли выдохнула и попыталась представить что-то успокаивающее. Да, вода, течение… Она просто тина, что плывет по течению. Девушка еще раз глубоко вдохнула, сжимая зубы, надеясь, что все обойдется без дальнейших пыток, что он просто пришел к ней, не желая платить в дрянном городишке — Бедтауне — какой-нибудь шлюхе, но интуиция ее редко подводила. Она будто научилась читать его намерения по краям широкой ухмылки крокодила, которая нередко играла садистской наглостью на его самовольном лице.

Пуговица от джинсов звякнула и покатилась по полу, скрываясь где-то между досок, откуда порой выползали пауки и даже змеи. В джунглях ядовитая тварь могла появиться где угодно, так же, как и пираты.

Мучитель оторвал пуговицу; вот еще новую потом искать, если настанет это потом, если он позволит пережить еще один день. Салли только поглядела на его запястья, покрытые черными волосками, руки, где над мощными мышцами выделялись вены. Его лицо оставалось где-то намного выше ее затылка. Он потянул воздух, судя по звуку, облизнулся, точно тигр, наваливаясь тяжестью своего мускулистого тела. Может, и к лучшему, что она его не могла видеть. Страшный взгляд еще больше пугал, вводил в полнейший ступор, не предвещая ничего хорошего. Ее личный кошмар, демон северного острова. И она — бескрылый мотылек, извивающаяся гусеница на тонких ножках.

Через миг она оказалась придавлена к столешнице, сморщившись от подступившей при ударе тошноты. И какая недобрая судьба привела его именно в тот день? Не нашлось проблем с ракьят? Не поймали нового живого товара? Тиран заскучал, решив развлечься со своей «личной вещью», заброшенной в далекий ящик-аванпост у лагуны?

Вот и началось. Девушка неосознанно выгнулась, не сопротивлялась. Она бы вовсе не противилась, если бы его рука не сдавливала сзади шею, отчего накатывало удушье. Кто-то мог получать от всего этого удовольствие. Их еще называли мазохистами, но, очевидно, Салли к таким не принадлежала в силу природных и психологических особенностей.

Пленница только ощущала, как неудобно елозит ее обнажившийся живот по нестроганой столешнице при каждом новом резком движении в ней того существа, мужчины, пристроившегося сзади за спиной. Девушке не нравилось это порывистое скольжение по древесине, как бы ни пыталась она расслабиться и игнорировать окружавшие предметы. Но не так-то это легко, особенно когда не хотелось получать занозы, ведь они могли загноиться, тогда стало бы еще хуже, потому что никому не было дела до ее состояния.

Она суетливо потянула бесформенную красную майку чуть вниз, вроде стало и лучше, если в принципе игнорировать факт того, что снова совершали над ее телом. Да как это игнорировать? Мучителя, его грубые прикосновения рук к ее узким бедрам, его движения… От ужаса кружилась голова, в глазах рябило, по телу стекали душные струйки пота, кидавшие в озноб. Скрипело устало собственное рваное дыхание, воздуха не хватало до кашля. Наваливались волны дикой нездоровой сонливости, отчего утрачивалось чувство реальности и умение давать названия вещам.

А когда длинные пальцы огромной лапищи главаря впились в ее левую грудь, бесцеремонно сминая, сжимая сосок, будто разрывая, то Салли показалось, что грудная клетка ее уже разверзлась, что вот-вот вырвут ее бешено трепыхавшееся сердце, похожее на крошечную птицу, пойманную в коварную западню. И из разорванных артерий хлынет кровь. Казалось, что будет видеть, как алый комок продолжит бестолково биться… Может, это и лучше, ведь тогда все завершится. Но нет, она боялась смерти, хотя не понимала, как выдерживает такую жизнь.

Снова потянула надоедливо задиравшуюся майку чуть вниз, потому что наждак досок, проходившийся вдоль разгоряченной кожи, доводил до истерики. Так бывает: терпит-терпит человек, а какая-то мелочь может вдруг лишить рассудка. Затем она заставляла себя максимально обмякнуть, растечься, словно амеба, потому что так легче, так менее страшно.

«Зачем ему вдруг приглянулся этот грязный стол? В конце концов, в углу матрацы были набросаны, как обычно…» — в голове девушки сами по себе возникали отдельные мысли, разрозненные и малозначительные, отвлекавшие от осознания того, что с ней происходило. Ей не хотелось оценивать все это, она почти забывала, кто находится рядом с ней, стирала и осознание, кем является она. Так, наверное, и проще: вроде и реальность, а на деле — пустота.

Что мешало ему проявить хоть немного жалости к ней? Но он не знал такого слова, ему нравилось ощущать свою полную власть не столько над ее телом, сколько над ее сломленным духом. Она не вырывалась и не звала на помощь. Знал ли он, что мог бы даже понравиться? Вернее, она могла бы смириться, привыкнуть, но он точно намеренно каждый раз делал так, чтобы она его ненавидела, ощущая свое ничтожество, бессилие, будто с нее кожу сдирали. Пленница относительно спокойно выносила все это, ведь он у нее такой был один. Так она подбадривала себя каждый раз, так находила смысл доживать до следующего дня, дрожа от ужаса в преддверии его возвращения. Это все же лучше, чем то, что терпели некоторые рабыни, которых продавали в публичные дома. И за эту «милость» Салли порой хотелось даже отблагодарить главаря, но по-человечески, с какими-то чисто людскими «ритуалами», в любом случае не так быстро, не в этой бездумно животной позе. Но, видимо, не в этот раз…

Единственное, что ее хоть как-то ненадежно и неверно успокаивало: и правда недолго все длилось, можно и перетерпеть. Но она поняла, что самое худшее только впереди… Главарь вроде как заискивающим тоном предложил вскоре «пройтись», когда она сползла на пол, натягивая обратно сдвинутое набок безразмерное белье и джинсы, которые мешком висели на ее тощем теле, а без пуговицы и вовсе обещали сваливаться. Но до одежды ли, когда грядущий день отделен от проходящего неизбежностью страданий?

Девушка задрожала, как последний колос на давно убранном поле. Пытки… Он снова что-то придумал, и желал опробовать на ней, будто она и правда робот, живая кукла. Она уже достаточно изучила все его привычки и могла догадаться о намерениях по случайному слову. То животное непотребство, что творил он с ней на столе, не шло ни в какое сравнение с тем, что предстояло переживать. А пытки изобретает человеческий разум. И одинаково мерзки оказываются оба начала…

***

Вскоре он вел ее вдоль берега, слегка отходя от аванпоста, подхватив за локоть. А у нее ноги заплетались, руки дрожали, лихорадочно стучало в висках, но она не смела ему перечить, и на любое его самое бессмысленное высказывание только кивала, соглашалась с чем угодно, не надеясь, что от этого ей станет легче. Если он решил причинить боль, то он всегда осуществлял свои черные замыслы.

Он ухмылялся, а вокруг него скакали кровожадными мартышками пираты — охрана, потому что перемещаться по джунглям в одиночку оказалось очень рискованно.

Салли уже знала, что отряды ракьят не сидят сложа руки и осуществляют диверсии. Она не могла не желать удачи племени в их борьбе за их родину, но сама больше всего на свете боялась попасть под пули, оказаться посреди перестрелки. Она страшилась звуков выстрелов, свиста снарядов и разрывов гранат. Один раз, довольно давно, ей довелось оказаться свидетелем нападения на аванпост воинов племени. Тогда она сидела под столом вместе с другими перепуганными женщинами, которые ее отчего-то ненавидели. Может, потому что была не местной, может, потому что слишком часто к ней приезжал Ваас, а его воспринимали не иначе как языческого злого духа.

В то нападение одна из рабынь обрадовалась, что за ней пришли воины из деревни, вырвалась из штаба, не думая о своей безопасности. Когда отряд ракьят отступил, перебитый больше, чем наполовину, тело этой девушки нашли у забора аванпоста. Значит, ее убили свои же, видимо, не разобравшись, кто бежит. Этот случай доказал Салли, что нет никакого смысла в попытках строить планы побега, и она даже не пыталась мыслить в этом направлении. Но о чем тогда? О пытках?

В тот день Ваас сначала подвесил ее вниз головой на дерево, туго перетянув жесткой веревкой лодыжки. Еще бродил рядом с секундомером. Оказалось, его внезапно заинтересовало, сколько человек может провисеть, оставаясь в сознании. Видимо, для зрелищных казней требовалось знать наверняка. Прежде чем лишить очередного неугодного пленника жизни, он еще любил произнести громкую тираду, которая чаще всего ничего не значила. Или это только так казалось всем, кто не мог понять. Салли тоже не понимала до поры до времени… И, естественно, мало занимали его слова, когда она раскачивалась на тугой жесткой веревке, ощущая, как с босых ног осыпаются песчинки. Время тянулось бесконечно долго.

Ваас наматывал круги возле нее, периодически похлопывая по щекам пленницу, изучающе склонив голову набок, замечая, что его личная вещь еще в сознании. Салли ждала, когда провалится в небытие, созерцая все более уплотнявшиеся черные узоры перед глазами. Она уже знала, что у Вааса пока нет намерения казнить ее. Впрочем, как бы ей ни казалось, что успела изучить его неуловимый характер, никто не знал, как далеко может заходить его подлость и вероломство. Он обожал давать пленникам ложную надежду на спасение. Например, предлагая убить одному из них собственного товарища вроде в обмен на освобождение. Но лишь затем, чтобы спустить курок, вышибая мозги поддавшегося на уговоры через секунду после того, как тот выполнял условия бесчестной «сделки».

— Ну что, не сопротивляешься? Да! Как всегда, — рассматривал он Салли. — Я смотрю, ты тут неплохо висишь! Не-не-не, не сопротивляйся, мы сейчас разнообразим это дело. Эй, Френки, тащи сюда аккумулятор!

Салли похолодела, хотя кровь приливала к лицу и ее спасал от потери сознания только малый вес тела, которое было даже чересчур тощим из-за вот таких постоянных истязаний. Потом несколько дней приходилось отлеживаться, а никто не заботился о том, чтобы поднести хоть плошку с рисом. Но ныне Ваас замыслил что-то поистине ужасающее, поигрывая клеммами с улыбкой истинного маньяка на лице. Несмотря на жару и приливавшую к голове кровь Салли чувствовала, как ее сковывал леденящий холод, как от встречи с живым мертвецом.

Удары током напоминали скорее не ожоги, а именно удары, будто невидимый кулак прошибал насквозь тело. Девушка вздрагивала, веревка раскачивалась. Джунгли то и дело оглашались ее тонким беспомощным криком — единственное, что она могла себе позволить в такой ситуации. Единственное, в чем еще содержалась ее свобода, хотя лицемерно и бесчеловечно звучало это слово, применительно ко всему ее существованию.

Ваас только больше распалялся, рассматривая то с одной, то с другой стороны ее искаженное муками юное лицо. При этом рассказывали, что обычно он пытал все больше мужчин. Но, видимо, ей так «повезло». Он ее вовсе не воспринимал как человека. И говорил он вроде бы с ней, а вроде и ни с кем, просто, чтобы сказать.

Кожа начинала покрываться в некоторых местах волдырями, от очередного разряда болезненно щелкали зубы, и казалось, что глазные яблоки лопаются. Сколько уже прошло времени? Бесконечность… В голове только заклинил вопрос: «Когда все это закончится? Когда?»

Завершилось все, когда что-то сломалось в системе самого аккумулятора или клемм, и разряд тока получил сам палач: видимо, не рассчитали с изоляцией. Ваас взревел недовольно, впрочем, только смеясь ненормально от произошедшего:

— ***! Френки!

— А… Что?.. Ну, я, это, — что-то бормотал один из своры Вааса, виновато разводя руками, что Салли уже видела через смутную пелену. Кажется, наставали ее последние минуты, и она боялась. Она впилась взглядом в своего палача, как в последнее спасение, надеясь, что он поймет, ведь еще немного — и все, не станет его личной вещи. Но Ваас был занят тем, что срывался на пиратах тирадами из потоков бранных слов. В конце концов, он пришел к выводу, что система еще не отлажена и с аккумулятором идея отличная, но надо что-то доделать.

— Эй, Салиман! ***! Ты что?.. Умереть решила? — только послышалось, когда девушка решила, что все оборвалось в ее короткой земной жизни, настолько невыносимой тяжестью налилась голова. Ведь большая часть боли ютится в голове; не было бы этого центра страданий, так и повреждения рук и ног ощущались бы слабее. Наверное. Вот хорошо быть червяком бесхребетным, у него ни мозга, ни нервной системы, кажется, нет. Но с человеком все сложнее. Салли сначала решила, что умрет и избавится от страданий, а потом в сознание полезли совершенно ненужные мысли о том, что она может попасть в ад. Странные картинки из раннего детства, когда ей рассказывали, что это за страшное место. Снова гореть? Да ее только что Ваас чуть не сжег. Порой мнилось, что остров — это и есть ад, что они уже все там, мертвые, расплачиваются за грехи вечной болью. Ваас мучил ее. Раз за разом.

Снова и снова, без всякой надежды на изменение, ведь это только в сказках герой приходит и спасает прекрасную принцессу из лап чудовища. Но какая она уже принцесса? Она — невидимка, существование которой игнорировали все, никого не волновал ее страх, ее боль и всё, что мог делать и делал с ней главарь. Совершенно никого. И много в мире таких невидимок, не хватает на всех прекрасных принцев.

А где-то далеко бежали поезда, астрономы открывали планеты. А где-то далеко была чужая судьба, намного лучше этой.

***

— Ах ты ж казуар! — на свой манер шепотом выругалась Салли, открывая глаза. Она больше всего на острове боялась этих странных птиц, считая их мифическими чудовищами. Еще они очень напоминали своим гребнем Вааса с его высоким ирокезом.

Салли проснулась, охнув привычно от боли, которая никуда не девалась и во сне, благо обезболивающие щедро отсыпали — это на основе наркотиков сами делали. Девушка понимала, что воспоминания прошедшего дня остались еще одним рубцом в ее хрупком сознании. В своей нормальности, впрочем, она уже давно сомневалась. Да и кому она нужна? Сумасшедшим, может, даже проще, меньше осознание боли. Вот и теперь затуманенный рассудок хоть немного избавлял от ужаса, и ей еще удалось обрадоваться: похоже, что не такими сильными оказались удары тока, значит, ее не намеревались убить. Хотя кто теперь знал, к каким последствиям они привели. То, что здоровье подкошено уже давно, Салли не сомневалась. Но все-таки: Ваас не убил ее. Да еще этого доброго доктора позвали, благо он оказался на не слишком отдаленном аванпосту. Салли даже слабо улыбнулась: все-таки Ваас не позволил ей погибнуть, снова. Или это, наоборот, причина для скорби?

Сквозь щели между досками в штаб аванпоста, куда была перенесена пострадавшая, уже пробивались лучи рассвета. Бенджамин дремал прямо на табурете, для устойчивости расставив ноги, скрестив руки на груди. Они оба знали, что при такой жизни надо использовать любую возможность поспать или поесть. Однако доктор тут же приоткрыл изучающе левый глаз, точно почуяв, что на него смотрят. Салли и правда разглядывала его, точно зверь из норки. И доктор для нее казался своего рода экзотикой: слишком опрятный для их мест, слишком высоко державший голову для мирного жителя. Ни мешков под глазами, ни шрамов на лице. Да еще этот прямой нос и жесткие кудри. Салли невольно ощутила, как у нее покраснели щеки (хотя тело нещадно мерзло), будто увидела не случайного доктора, а настоящую кинозвезду, любимого актера. Странно: ей казалось, что она уже ничего не в силах ощущать, только практически циничное безразличие к себе и окружающим, которым «наградило» соответствующее обращение с ней Вааса. Но оказалось, что не все так безнадежно. Она даже смутилась, очевидно, температура немного спала под действием лекарств, мысли немного прояснялись, хотелось поговорить, вот только темы все равно находились невеселые:

— Бен, ты веришь… в сказки?

— Нет, — сдержанным спокойным тоном отозвался доктор. — А что?

Салли-то было невдомек, что он не желает снова повторять свою ошибку, когда импульсивным высказыванием довел до слез и без того натерпевшуюся лиха девочку. Да еще ощущал себя виноватым, догадываясь, что при таких условиях не сумел оказать должной помощи, что теперь все зависело от случая и того, насколько сумел бы организм пострадавшей справиться с инфекцией. Салли показалось, что доктор просто не хотел сближаться с ней, отчего она решила говорить с собой, раз уж в голове возникли какие-то соображения, и ей позволяли их высказать. Она была готова говорить и в пустоту:

— Я просто подумала… Если бы на острове водились феи, они бы и фей продавали.

Но далее она замолчала, озлобленно продолжая про себя: «Отрывали бы им крылья, сажали в пыльные банки и загоняли бескрылых, обезображенных по завышенным ценам. Я даже вижу порой, как Ваас с наслаждением вырывает их крылья, пачкает свои грязные руки в нежной цветной пыльце, смеется над слезами существа… Как всегда. Ничего бы не изменилось. Будь единороги — продавали бы в конюшни в лучшем случае, а так — на мясо и на рог. Будь русалки… В бассейн к любителям экзотических извращений. Сказок нет…»

— Ими правят деньги, — пожал плечами Бенджамин.

— Поэтому чудес не случается, — сурово оборвала Салли, совершенно не своим, слишком низким голосом, отчего доктору почудилось, что перед ним предстал совершенно другой человек.

— Где есть деньги, нет места чудесам, — кивнул Бен, и понял, что они сумеют найти общий язык. Он и не подозревал, чем может быть чревато его намерение сблизиться с личной вещью главаря.

Комментарий к 3. Личная вещь

Ну что, вы видели? Автор описал впервые именно NC-сцену. Автор в шоке, если честно. Или снова это R? Тогда я запутался.

Перевод эпиграфа:

“А ты … ты меня убьешь!”

========== 4. Предатель ==========

I hate what I’ve become.

The nightmare’s just begun

© Skillet „Monster“

Быть живым проще, чем оставаться человеком. И прежде, чем тело, погибнет именно человек…

Бена уже тошнило от этих бесконечных джунглей, от бирюзово-синей воды лагун и потрясающе рыжих закатов, лиловых рассветов. Мужчина просыпался и не мог избавиться от желания закрыть глаза, чтобы не видеть беспорядочного мельтешения малахитовой листвы, да только во сне ничего иного уже не являлось, будто джунгли пропитали его насквозь, оплели паразитическими лианами, выпивая все соки. С тоской и пренебрежением окинул он взглядом очередной аванпост, на который пришлось отправиться вместе с главарем. Любой пират счел бы это за честь, но Бен только морщился мысленно в присутствии Вааса, а проявлять открыто свои эмоции означало навлечь на себя немилость, потому что ничто не скрывалось от ненавистного главаря. И бесконечной пустотой закостеневали души обоих… Но об этом вообще не стоило думать, да и ни о чем не стоило, а мысли все же надоедливыми клопами лезли в голову.

После инцидента с Салли прошло недели две, может, больше. Бен не видел девочку уже давно. Она осталась там, далеко на северо-востоке острова возле лагуны, где часто грузили партии “товара”, то есть переработанной конопли, которая в достатке росла у восточного побережья. Дальше этот яд отправляли на южный остров к боссу всей этой преступной организации — Хойту. У него находился старый военный аэропорт, снабженный новыми самолетами и вертолетами, хотя немалое количество единиц отжившей свой век боевой техники — несколько БТРов и много внедорожников с пулеметами — осталось в результате присутствия военных разных стран на спорных островах в Тихом Океане.

Что же касалось Бена, то он почти не участвовал в непосредственном трафике наркотиков, не организовывал пути сбыта, не охранял лодки, на которых перевозились бесконечные пакеты с белым порошком. Зато на его долю в этот раз выпала миссия куда более страшная, чем сопровождение какого-либо транспорта.

Порой приходилось обследовать пленников, но не для того, чтобы вылечить их после побоев, полученных при захвате, а для вынесения приговора: годится ли этот образец для продажи. И принесший клятву Гиппократа безвольно отправлял на смерть, передавая главарю пиратов информацию о здоровье очередного похищенного человека, бесследно стертого, вырванного из контекста обычной жизни. Тех, кто покрасивее да помоложе, продавали частным лицам, а если поступал заказ на составные части тела, то шансы очередных пленников выжить приближались к нулю. Хотя Бен не знал, что лучше: гибель или участь, что ждала после продажи? Но вот с ним же случилось это “после”, и он продолжал — как ни странно — жить. Хотя, не совсем, с ним случилось хуже — он стал одним из них, одним из пиратов. Он понял это, когда впервые провел осмотр случайно попавшего на остров одинокого туриста-экстремала. Тогда до доктора еще не дошло, почему кто-то печется о здоровье попавшегося в клетку странника, а рассказать никто не потрудился. Много позднее, как обухом по затылку, ударило осознание этого факта, всплыв совершенно не к месту, лишив на целую ночь столь необходимого сна. Тогда он успокоился только под утро, когда отчужденный холодный голос существа в его голове отчеканил еще одну фразу для записи в несуществующий блог: “Ты можешь ненавидеть всех, можешь предать всех. Только что останется от тебя? Впрочем, если это никого вокруг не волнует, может, и тебя перестанет волновать”.

И кто-то снова умер в докторе, кто-то, похожий на человека, так что ничто не мучило, а во взгляде поселился отчужденный циничный холод, вплавленный в мутную слюду серых глаз. Но встреча с Салли, казалось, немного растопила этот сковывающий лед, только от вспомнившейся человечности делалось в сотни крат больней, особенно, когда вновь везли осматривать пойманный “товар”. Бен старался не думать о своей черной миссии, абстрагироваться от соучастия в страшнейшем преступлении. И, выходило, что как человека он воспринимал одну только Салли, ту одинокую несчастную девочку. А остальных, попавшихся пиратам, даже не пытался спасти. И оправдывал себя: “Ну что я могу? Я даже стрелять не умею”. Без оправдания человек может сойти с ума, если не сделается роботом или бесчувственным ходячим мертвецом, только признание собственного бессилия ничем не лучше. И тем сильнее делалось это опустошающее чувство, чем ближе маячил среди проклятых зарослей очередной аванпост, название которого Бен не помнил, хотя каждая стратегически значимая точка, оккупированная пиратами, для удобства носила какое-то наименование, настолько бессмысленное, насколько может быть сам пункт для умерщвления людей. Ведь не оборону они держали — они занимались истреблением остатков древнего племени, которое все не сдавалось. Гип не желал вникать в то, кто здесь прав, кто виноват, не желал и страдания людей замечать. Да как-то не выходило сделаться очерствелым чурбаном, языческим идолом забытых времен без поклонения несакральности темного света. Но кем он являлся, когда без всякого принуждения, не под дулом автомата, своими ногами выпрыгивал из внедорожника, который пылил минуту назад по дороге, хлопая, как жадной пастью, незакрытой крышкой капота? Кем делался, когда приближался к пленнику, что сидел в клетке посреди аванпоста, словно тигр или леопард?

— Молодцы, придурки! Крепкого м***а отловили! — похвалил в привычном для себя ключе подчиненных Ваас, который уже рассматривал перепуганный товар, огибая клетку. Торговля людьми для наркобаронов являлась скорее вторым источником дохода, непостоянным, зато за раз получали много.

Бен безвольно подходил следом за небольшой свитой главаря, с которым доктор не желал видеться никогда, по крайней мере, как можно реже, а получалось, что чаще многих его вызывали к главному по какому-либо поручению. Будто так наказывала доктора судьба, за его трусость, за предательство тех, кто так же сидел в клетках, называясь его друзьями, знакомыми, коллегами, союзниками… Не суть важно, кем именно приходились ему эти люди, но они находились по одну сторону, и поистине ужасно он их предал, лишь приняв то, что считалось спасением тела. Душа же, вероятно, осталась в бамбуковой клетке, делаясь такой же полой, иссушенной. И кому птица, кому клетка. Кому полет, кому паденье.

Вскоре доктора подвели к пленнику, не забыв наставить на последнего черные стволы автоматов, один Ваас вальяжно скручивал себе сигарету, вероятно, с наркотиком. От главаря всегда пахло дымом и порохом, точно от адского создания, стража одного из девяти кругов, который раздирает когтями грешника. В чем был повинен тот, кто попался в клетку? Не просто же так выпадет такая судьба… Хотя Бен уже давно сомневался, что испытания даются за грехи, что страшной и мучительной смертью погибают только злейшие представители человеческого рода. Ни он, ни, наверное, Салли не успели много нагрешить, чтобы так мучиться еще при жизни. Зато Ваас успел уже натворить такого, что удивительно становилось от того, как его вообще земля носит. Зря Бен вспомнил о Салли, когда его заставили осматривать пленника. “Да и кто такая Салли? — рассуждал Бен, безмолвно делая свою работу. — Просто девчонка, попавшая к пиратам. Не она первая, не она последняя”.

Пленник во время осмотра, который предрекал его участь, ничего не говорил, только вдруг озлобленно выплюнул едва уловимым шепотом так, что один только Бен мог услышать:

— Фашист!

Бенджамин вздрогнул, как от ледяного водопада, который обрушился на него, ничего не ответил, только сжал зубы, однако какая-то его часть вдруг захотела ударить обреченного. Да, именно ударить, вмазать прямо в челюсть, чтобы не разбрасывался словами, раз не знает, откуда все пошло. А откуда, действительно? Всего лишь от вопиющей трусости Бена, его боязни разделить судьбу остальных пленников, о которых он не слышал больше и не пытался спрашивать. Хотя умирают-то все поодиночке и страдания с невыносимыми унижениями переносят тоже индивидуально. Но от трусости он невольно сделался предателем, и потому желал заткнуть того, кто посмел сказать фактически правду.

— Ну, что там? — торопил тем временем хладнокровно спокойный, как рептилия, Ваас.

И Гип, порывисто отвернувшийся от “объекта исследования”, с тем же напускным безразличием ответил:

— Нога сломана. Сердце, печень и легкие в хорошем состоянии. Он не курил, судя по всему.

Пленник, крепкий парень лет двадцати пяти, очевидно, пытался сбежать от врагов и пережил нападение пиратских волкодавов, которые впились в его ногу, сломав, вырвав целый кусок мяса. Рану Бен обработал и зашил в первую очередь, ведь товар не должен был умереть от заражения крови. А вот куда его дальше… Главное, что Бен осознавал, что мог бы соврать, придумать какую-нибудь болезнь, вряд ли пираты сумели бы отличить. Да только Ваас бы легко распознал ложь или жизненный срок пленника сократился бы до “скорой помощи при любом недуге” — пули между глаз. К тому же Бен помнил, как один раз уже попался неизлечимо больной турист, который решил в конце своей жизни промотать все состояние и совершить кругосветное путешествие. Его путь закончился в клетке после вердикта, который вынес Бен, определив, что “образец” опасен для продажи. Ваас тогда поскупился на пулю, не отказав себе в удовольствии медленно выпотрошить несчастного. Но теперь ситуация складывалась намного более паршивая. Гип все больше терял Бенджамина, высыхал и рассыпался, как перегнившая под снегом солома на весеннем солнцем, хотя здесь даже не представляли, что такое зима.

— *** с этой ногой, ноги на корм собакам потом идут, хе-хе, — махнул своим пиратам Ваас, одобрительно слегка кивнув Бену, вполне удовлетворенный результатом. — Тащите его обратно, шевелитесь, тупые м***ки! — затем он подошел к пленнику, который сверлил исподлобья взглядом Бена. Главарь насмехался. — Видишь, приятель, как легко превратить твою жизнь в дерьмо одним коротким словом, — пират с сочувственной издевкой задумчиво покачал головой.

— Да, а ты, ***, думаешь, что она прекрасна, — и дико прорычал. — От плохой жизни ни*** не прутся невесть куда в поисках острых ощущений, – и, захлопнув клетку, повернулся к гогочущим пиратам. – Эй, парни, может, порезать его на органы наживую? Хе-хе, вот уж ощущения будут острые!

— Не лучшая идея, Ваас, — пробормотал мрачно Бен. — От болевого шока…

— Знаю, знаю! — шикнул на него предупредительно главарь. — ***, Гип, отвали и заткнись, когда я говорю!

И Гип замолкал, когда вокруг него улюлюкали пираты, когда пленник не замечал главаря, а только все задавал немой вопрос врачу: “Ты один из них? Ты не похож на них. Значит, я ошибся”. В нем все ошиблись, значит, и к Салли следовало сделаться равнодушным, как к размалеванным девкам из борделя в Бедтауне, чьими услугами Бен стал пользоваться, когда пираты решили, что доктору тоже полагается что-то платить за труды. Но Салли казалась иной…

Где-то мир опрокидывался, где-то артефакты губили планеты, где-то разломы поглощали города, и каменные ангелы рыдали. Только все это выдумки, а перед Беном хуже пропасти разверзалась реальность и сознание омерзительности собственного существования. Слезы покидали глазницы, потому что вместо чистой влаги оставался лишь липкий гной. Он сочился из глаз, выдыхался из ноздрей, его гоняло сердце. Никто не мог отличить его от крови, от воздуха, он невидимой тенью чумы стелился по земле, перелетал от человека к человеку, как смертельный вирус по имени равнодушие.

“Мне вот иногда кажется, что человек рождается почти святым, исполненным Благодати, чистым. И по мере жизни теряет ее и теряет. Сегодня я потерял последнюю ее толику… Но почему еще жив? Я должен выбрать кого-нибудь, о ком буду заботиться. Может, это поможет? Я не хочу в пропасть”, — говорил с самим собой Бен, когда ему приказали загружаться в джип. И не знал, кто в его голове твердит плавным языком этот странный дневник. Может, он уже сошел с ума? Так стало бы легче: убежать от самого себя в самый дальний уголок сознания. Проще было бы умереть, но он боялся. «Как там? “Пока дышу, надеюсь”. Вроде девиз эпохи Просвещения, а пошло все из Античности. Человек, который сказал это изначально, сидел в яме, превращаясь постепенно в едва ли человекоподобную обезьяну. И все надеялся, не желая достойно умереть. Или я что-то напутал? Впрочем, зачем все эти знания… Знай свое дело, остальное не помни, себя тоже забудь, — рассуждал тот Бен, что делался понемногу циником, тот, что не имел отношения к дневнику — единственной нити, что связывала с прошлой жизнью. — Сначала меланхолия, потом медитация о смерти, затем скальпелем по венам… Но тебе, Бен, милее яма». И он злился на себя, панически метаясь по закоулкам размышлений, которые чаще всего приходили именно в дороге, потому что в пиратских лагерях так не бывало, чтобы не хватало кому-то работы. Тем более хирургу: перестрелки с воинами племени ракьят не проходили бесследно для захватчиков, из чего следовал вывод, что не так уж силы неравны. И снова Бен занимался тем, чему его научили в университете и чему сам обучился в результате многочисленной практики, приобретенной по большей части на острове. Но считал, что такая “практика” только вредит ему: с пиратами он не церемонился, не пытался делать менее больно, не искал путей, чтобы потребовать с главарей какие-нибудь медикаменты. В целом, он никого не щадил, ни пленников, ни пиратов, словно вечно спал наяву. Им и правда владела непреодолимая сонливость большую часть времени, звенящая мухами, которые кружили в джунглях, набиваясь назойливо в рот и уши. Так что же заставило так усердно помогать Салли? Может, именно ее стоило выбрать, чтобы не упасть окончательно в бездну? Вроде откупа самому себе: вот и создание, о котором можно заботиться. И будто прочитав мысли доктора, на аванпост к вечеру из форта, что располагался в восточной части острова, пожаловал сам главарь. Вернее, дело-то у него было к командиру аванпоста — он просто пристрелил крупного индонезийца, обвинив в заговоре. Но вскоре Ваас подошел к инстинктивно съежившемуся Бену, который боялся, что его обвинят в соучастии, но речь пошла о другом:

— Ну что, у***ще, сколько лет, сколько зим, хе-хе. Соскучился? Да, приятель, здесь контингент не тот, что там у тебя. Вот видал, а? Я им добро делаю, бабло плачу, ширево даю и шлюх. А они - заговор! О***ли совсем, а? И ни*** не втыкают, что без меня разбегутся не хуже тараканов. Рыжих мерзких тараканов! Так и бывает… Ты им добро, они тебе зло. Потом ты им зло в ответ — сразу ты во всем виноват, ты плохой. Так все и живут, все эти уроды, которые называются твоей семьей, друзьями и прочей ***ней. Безумие, гребанное повторение бессмысленных действий. Но ты-то поумнее, а, одноклеточное? Короче, я к тебе, да-да, прямо к тебе с деловым предложением. Помнишь ту дуру с южного аванпоста “Верфь Келла”? Хе-хе, кажется, этого Келла я когда-то прикончил… ***! Не суть, я о другом! — точно остановил себя главарь, осклабившись.

“Он говорит о Салли!” — вдруг понял Бен, ощущая, как холодеют пальцы, а под сердцем неуютно гнездится тоска.

— Так вот, — продолжал главарь. — Я решил, что будет весьма расточительно, если она околеет после очередной нашей… небольшой “игры”, а ты весьма ловко достаешь, как пескариков, покойников с того света. Короче, буду приглашать тебя поглазеть на пытки, потом будет тебе работа, ну, подлатать ее слегка. Все-таки эта девчонка - подарок мне от Хойта. Нехорошо подарками босса разбрасываться, как считаешь? ***! Гип! Если я что-то спрашиваю, почему нельзя сразу ответить? Совсем о***л тоже? Теперь ты моей милостью пренебрегаешь, ***?!

— Нет-нет, ни в коем случае, Ваас. Я все понял, — машинально выставил вперед согнутые в локтях руки Бен, будто сдавался, ужасаясь переменам, которые происходили на лице главаря. Только миг назад пират был почти мирно настроен (если такое вообще возможно), но уже немного погодя во взгляде его читалось почти неконтролируемое желание вцепиться в собеседника, порвать зубами, задушить голыми руками. Приходилось отвечать, однако доктор ощущал, как земля под ногами тает, погружая его в болото, все глубже в трясину. Салли… Снова глядеть на ее страдания! Ваас решил, что будет отныне таскать с собой Бена каждый раз по приезде на тот аванпост. Для описания того, в кого обещал превратиться, не находилось даже слов. Вспоминался совершенно жуткий рассказ про безумный суперкомпьютер и горстку людей, которым он не давал умереть с одной лишь целью — мучить их. Называлось произведение “У меня нет рта, чтобы кричать”, но мужчина злился на себя: “А у меня есть рот! Есть язык! Почему я не кричу? Почему не могу закричать так, чтобы стало слышно всему миру? У меня нет голоса”.

Так и правда казалось, потому что за любое неосторожное слово Ваас мог убить, измучить, наказать, ведь говорить все, что вздумается, имел право только он. Но даже он в присутствии Хойта очень осторожно подбирал слова и контролировал свое поведение. Бен как-то раз видел вертолет, из которого вышел человек лет пятидесяти в белом костюме. Даже издали неприятно делалось от ледяного, абсолютно бесстрастного взгляда акулы. Вот это и был Хойт, их босс, прилетевший проверить, как идут дела со сбытом товара. В его присутствии поведение главаря разительно менялось, Ваас начинал юлить и паясничать, точно забавная обезьянка, лишь изредка позволяя вырваться сквозь эту маску гневу и ненависти ко всему живому. И, что заметно, после отбытия Хойта пират делался еще злее, срывался на всех без попыток даже найти виноватых и тогда уже ширялся наркотиками покрепче марихуаны, которую курили все в тех или иных количествах. Замкнутый круг, мерзкие правила иерархии без единого шанса на изменение. Впрочем, кто уверен в том, что оно несет хоть что-то позитивное? Бена вот повысили — так посчитали все пираты — ведь теперь он был переведен в форт и стал чем-то вроде приближенного Вааса; теперь его не мотали по всему острову, а посылали прямым приказом главаря, да еще предстояло лечить собственность пирата. Только самому доктору не стало легче от таких изменений, особенно когда везли его по направлению к “Верфи Келла”, где небольшие желтые грузовички, наподобие тех, что возят коробки на складах, грузили на катер у причала свежую партию переработанной конопли.

“Неужели снова будут пытать ее?” — холодел Бен, и трясло его хуже, чем от тропической лихорадки.

Комментарий к 4. Предатель

Перевод эпиграфа:

“Я ненавижу то, чем я стал.

Кошмар только начался”.

========== 5. Бессмысленная гонка ==========

Poussière brulante, la fièvre eu raison de moi.

Je ris sans rire, je vis, je fais n’importe quoi…

© Mylene Farmer «A Quoi je Sers…»

Но в тот вечер ничего не произошло, вернее, так показалось сначала.

Ваас просто решил проконтролировать лично, как идет погрузка товара, потому что в последний визит Хойт был недоволен, ссылаясь на то, что издержки начинают сокращать прирост прибыли. В переводе на простой язык для пиратов это означало уменьшение доз наркотиков и частоты посещения публичного дома, из которого в форт выписывались лучшие девушки, умевшие танцевать стриптиз. Такие шоу устраивались по праздникам, которые не были согласованы с календарным циклом, скорее с очередной победой над ракьят или удачной продажей рабов.

И при таком образе жизни излишки быстро уничтожались, один только Бен не принимал почти в этом участия и зачем-то копил, однажды вдруг осознав, что на службе у пиратов можно неплохо подзаработать. На что только? Может, он надеялся, что удастся выкупить себя? Или, например, Салли, и если не отпустить, то хотя бы оставить себе, чтобы ее не мучили больше? Оставить себе… Спасти или уподобиться врагу в своем благом намерении? Чтобы хотя бы кого-то спасти… Но бесполезно. Остров не отпускал никого, порой делая предателями без воли и права выбора.

И прибытие доктора на аванпост теперь не предвещало ничего хорошего для девочки, а она-то почти радостно кивнула, когда заметила Бена, но говорить не осмелилась, ведь Ваас не позволял, а она была покорна воле этого монстра, что, по здравому рассуждению, оказывалось и безопаснее, чем абсолютно бессмысленное проявление характера. Впрочем, покорность тоже не несла ровным счетом никакого облегчения: главарь являлся той пугающей до ступора породой зла, что не имеет определенных и хоть немного предугадываемых закономерностей своих действий.

Именно поэтому Бен сжался, глядя, как мускулистый мужчина приближался к до дистрофии щуплой дрожащей девочке. Впервые за много дней в душе доктора пробудилось желание борьбы. Сокрушить главаря!

Не глядеть на эти изумрудные пальмы, что кивали кудрявыми головами, соглашаясь с любыми бесчинствами. Не вдыхать гнилостность ила стыли водопадных вод, а выхватить скальпель и полоснуть по шее, перерезав жилы, чтоб враг захлебнулся своей кровью, чтобы в глазах его запечатлелся ужас умиранья и беспомощности, который Бенджамин видел сотни раз в затравленном взгляде пленников. Разве только ударять лучше не колющим, а режущим способом.

Да, в голове доктора совершенно четко нарисовался план молниеносного исполнения приговора, что он вынес Ваасу в тот миг, когда сам стал предателем. Два шага, один бросок, одновременно поднять руку, предварительно перехватив поудобнее лезвие верного инструмента, который надлежало вытащить незаметно. Замахнуться для удара, отведя резко локоть, — и как смычком по струнам, разве только надавливать грубее.

Бен едва сдержал улыбку, ядовитую, ненормальную: нет, это единственное убийство не могло являться нарушением клятвы, потому что послужило бы скорее лечением, удалением гнойного фурункула, готового перерасти в опасное заражение крови. Он уже видел, как падает набок его враг, как давится кровью, а Бен торжествует… А что дальше? Этот проклятый вопрос остановил стольких людей, отвратив от великих дел, судьбоносных странных решений.

Дальше его убьют дюжие молодцы с автоматами, изрешетят так, что только вермишель отбрасывать, только это вовсе не смешно, когда внутренности полезут наружу кровяными трубками и оболочками, если еще вздумают выпотрошить, как паршивого цыпленка.

А судьба Салли тоже могла стать еще хуже, ее убивать не стремились, а вот бесплатная «бывшая личная вещь» пригодилась бы голодным до плотских утех отморозкам, которые от избытка ежедневного адреналина не смотрели уже ни на фигуру, ни на лицо, ни на возраст: хватало того, что женщина. Участь Салли обещала стать хуже смерти…

И в тот миг несчастный доктор понял, что стоит посреди аванпоста, вторя пальмам, что перестукивались высыхавшей листвой в своем монотонном задумчивом покачивании и бездействии средь иссушавшего до самого дна солнцепека. В то время, пока Ваас уже успел уединиться с Салли в штабе, сочтя, что имеет право на законный перерыв в своих наблюдениях за погрузкой товара и раздачей случайных тумаков нерадивым подчиненным. Что происходило в штабе, Бен даже представлять не пытался, прежде всего, он не мог уяснить, как можно вообще покушаться на тело этого несчастного ребенка, девочки. Только для Вааса (да и вообще по островным меркам) шестнадцать-восемнадцать лет — это уже взрослая женщина. А последних пираты за людей не считали. Ракьят тоже объявили не людьми, они попадали под печать тотального уничтожения… А сами-то были не люди — нелюди.

Кем же среди них являлся Бен, в душе которого все еще находилось место состраданию, но не обнаруживалось способности к борьбе?

Но какая борьба?

Представший перед глазами план со скальпелем содержал множество непоправимых прорех: с чего бы Ваасу или его людям не заметить, что доктор прячет некий предмет, не успеть отреагировать при резком выпаде и так далее… Нет, план никуда не годился. Легко нафантазировать, теряя попутно важные детали, легко успеть себя вообразить почти супергероем. Да только ощущал себя Бен почти зачумленным, когда Ваас сообщил ему, что доктор отныне будет «подлатывать» Салли после «небольших игр». Что, если в штабе происходила одна из них? Иначе зачем притащили на аванпост? Сердце доктора тоскливо сжималось при мысли, что ему не хватает скорбного воображения, чтобы представить, какие еще чудовищные по своей жестокости выдумки могли зародиться в воспаленно-больном сознании главаря. И едва ли не слезы — обидные, унизительные для мужчины — наворачивались от сознания собственного бессилия: все случится только так, как прикажут те, кто сильнее, а его доля — только бесплотные случайные картины неосуществимой мести, потому что он — человек не той масти, не того пошиба, не того оскала.

Ваас примерно через полчаса вышел из штаба. Бен ощутил, как ненависть покрывает мелкой испариной высокий лоб, а еще холод озноба заставляет забыть о жаре — он ждал, не появится ли Салли. Что, если она уже лежит, свернувшись бессильным комком боли где-нибудь в углу, там, на грязном тряпье? Но вскоре, как бледная тень, появилась и девушка, выглядывая с пугающе отрешенным лицом из-за косяка двери. Главарь в том времени будто вновь забыл о ее существовании, как об убранной в сундук вещи. Судя по ее безразлично пустому взгляду, она и не стремилась, чтобы о ней помнили всегда. Конечно! Кому нужно поминутное внимание психа с наклонностями садиста? Но в тот день Ваас приезжал не к ней, не ради пыток, а именно на аванпост, она просто удачно оказалась под рукой.

Главарь вскоре наблюдал, как от причала на южный остров, огибая песчаные отмели, отправились два ржавых катера с товаром. Все шло в штатном режиме, только — как назло — не успела одна из допотопных посудин отчалить достаточно далеко от берега, как что-то звонко хлопнуло в ее двигателе, и корабль встал, покачиваясь на волнах. Главарь немедленно разразился потоком брани, однако по виду ситуация его скорее забавляла, чего нельзя было сказать о подчиненных, которых он грозился заставить грести веслами до терявшегося в дымке неблизкого берега владений Хойта. И пираты знали, что главарь способен привести в прямое исполнение даже самую метафорическую угрозу.

Бен же слонялся вдоль берега, рассматривая, как к заглохшему катеру направились две моторные надувные лодки, за движением их следили из-под воды тени акул, точно незримые стражи границ острова, что не позволяли допустить и мысли о побеге.

— Эй, приятель! Не хочешь подзаработать? — внезапно послышался голос. Бен обернулся, увидев возле деревянного причала одного из пиратов, правда, не было похоже, чтобы он был занят какой-то работой. Очевидно, приметил, что и доктор слоняется в липком чаду в ожидании чего-то нехорошего, пока Ваас был занят разрешением небольшого, но малоприятного инцидента с катером.

— А что? — спросил Гип, подходя.

— Я тут раздобыл гидроцикл. Знаешь, клево между отмелями и акулами погонять! Пари предлагаю! Если побьешь мой рекорд — плачу пятьсот долларов! Ну, а если нет — ты платишь!

— Ну и что мне до твоего рекорда? Тебе заняться, что ли, нечем под носом у главаря?

— А я что? Я на посту! — пожал плечами пират, сдвинув красную бандану набок и демонстративно похлопав автомат, повешенный через плечо. — А ты тупо струсил.

— Рекорд и рекорд! Зачем мне все это? Тебе денег не хватает? — уже откровенно злился Бенджамин, не понимая, с какой целью к нему прицепился этот наглый тип. А у перепалки тем временем уже оказались заинтересованные свидетели, которые изучающими, недобро мерцавшими глазами наблюдали за доктором. Он и прежде ловил эти взгляды, указывавшие неоднозначно на то, что он все еще чужак среди бандитов. Только Бен, поморщившись, собрался уходить, как за спиной его раздался смех:

— Уже сбегаешь, петушок?

Доктор остановился, несколько растерянно окинув взглядом пиратов, которые будто сговорились так проверить его, чужака, и вынести окончательный вердикт о том, как относиться к этому инородному элементу. Бен привык не поддаваться на провокации, но в этой стае он не мог ответить пренебрежительным высокомерием, не мог пройти мимо, не мог сбежать, как от группы хулиганов.

«Да пошло оно все. Потону… так потону», — подумал Бен, бросив почти прощальный взгляд на Салли, которая так и стояла возле двери штаба, будто не в себе, но даже в ее взгляде читалось ожидание ответа. Нет, она не хотела, чтобы Бен сбегал от совершенно бессмысленного пари, будто это дурацкое катание на гидроцикле могло что-то изменить. Выходит, для нее могло.

— *** тебе! — нарочито пренебрежительно ответил доктор, как можно более строго уставившись на подначивавшего пирата. — Спорить на пятьсот неохота! Давай двести пятьдесят.

Сошлись на трехстах, затем Бена подвели к слегка потрепанному водному мотоциклу цвета пожарной машины. Бесила глупость сложившейся ситуации, недальновидность и узколобость бандитов и собственная гордость. Впрочем, если он замыслил хоть как-то помогать Салли, то следовало добиться хотя бы призрачного, но статуса в этой мерзкой среде.

— Ну и? — все менее уверенно мрачно отзывался испытуемый. — Где трасса, на которой ты ставил рекорд?

— Да тут, она одна между отмелей! Отсюда до края залива. Найдешь новую — считай, тоже победил! — недобро хохотнул пират, скаля желтоватые зубы.

Бен только нервно нахмурился, затем вскинул брови, борясь со стрессом. Реальность казалась какой-то мутной, наподобие прокисшего желе. Впрочем, такое ощущение преследовало уже давно, не только в тот миг, когда кто-то прокричал «старт».

Что знал Бен о гидроциклах? Только то, что у них нет тормоза, а при поворотах необходимо выжимать ручку «газа» вместе с движением руля. В остальном доктор имел только права на вождение автомобиля, однако ему хватило то ли интуиции, то ли логики, чтобы для начала плавно спустить рычаг, отчего «морской железный конь» не выпрыгнул ретиво из-под наездника.

Когда транспорт рванулся вперед, размышлений о бессмысленности своего поступка не осталось, потому что в первый миг окатило волной воды снаружи, паники — изнутри. Затем пришлось максимально собраться, чтобы не забыть в самый ответственный момент, например, как поворачивать. В конце концов, заботиться следовало только о своей безопасности, случайных отдыхающих, как на пляжах, попасться не могло, разве только акулы, но тут скорее речь шла о сохранности самого участника пари.

Предстояло побить рекорд в три минуты. Вроде как за это время тот пират смог проплыть туда-обратно между всех отмелей до «большой воды», то есть до края океана, пролива, который разделял два острова. Видимо, раньше они соревновались друг с другом и явно сговорились против Бена. Или не против… Смотря как назвать. И что сулили победа или проигрыш? В любом случае, поражение было лучше, чем отказ от борьбы. Если бы только в последней содержалась хоть капля смысла.

Но доктору не до мыслей стало, когда он понял, что песчаные отмели разбросаны в хаотическом порядке вдоль поверхности залива, которая с берега казалась почти гладкой. На самом деле дно в том месте являлось причудливым сочетанием глубоких впадин и коварных островков. А о какой дороге говорил пират, Бен уж понять не мог, вскоре надеясь уже не рекорд побить, а хотя бы не налететь на риф, чтобы не отправиться в пасть акул, которые не позволяли сбавлять скорость, однако они же указывали путь мимо отмелей.

Когда при очередном развороте Бен ощутил, как руль выворачивается в совершенно неверную сторону, на миг отчаяние охватило настолько, что не осталось никаких измышлений. Только взгляд на землю отозвался еще большей тоской — вот же она! Близко! Еще не так далеко от нее успел отойти, а возвращаться нельзя, а надо до скрипа ребер выворачивать руль в другую сторону и направляться прочь от нее, потому что за ним все же наблюдали пираты. Да наверняка наблюдали! Он стал на короткое время для них веселым аттракционом. И некуда возвращаться, потому что увидят, что сошел с дистанции, поднимут на смех, будут дальше издеваться, почитая за труса. И не найдется ему защитников ни среди людей, ни в лице закона, ведь ни того, ни другого не осталось на зловещем архипелаге.

Вскоре Бен уяснил, что уже более-менее разобрался с управлением, он только заставлял свои руки не дрожать, да глаза не ловить слепящий неподвижно расплавленный диск солнца, отраженный от сотен радужных бликов воды, которая разбрасывалась вокруг гидроцикла. А на наезднике не было даже спасательного жилета. Да кого спасать? Акулы всегда поджидали новых «гостей» на обед, расплодившись в этом водоеме в каком-то астрономическом количестве.

Поворот… Главное — не забыть спустить достаточно плавно рычаг газа, чтобы не вылететь прочь с трассы, которая намечалась лишь приблизительно, и Бен чуял, что вполне может заплыть в тупик из груды ржавого мусора, торчавшего из воды то там, то здесь, словно на острове погибших кораблей.

Дыхание сбивалось в хрип, руки и ноги сводило, но Бен знал, что не имеет права возвращаться. Может, все дело в гордости? Это проклятое его качество, переходившее порой в высокомерие и снобизм. Казалось, после того, как поступил с товарищами, приняв условия пиратов, стоило отказаться от самого упоминания чувства превосходства. Но привычки порой сильнее объективных фактов. Но умирать только из-за привычек не хотелось! И его молодецкое «потону, так потону» тоже куда-то запропастилось, когда руль снова вывернулся, а мотоцикл подкинуло на отмели. Кажется, пролетел, прочесав красным днищем некстати возникшую насыпь. Но не остановился!

Зато далее следовал тупик, как и ожидал Бен… Впереди маячили только обломки старого корабля или баржи, ржавые, тянувшиеся из-под поверхности воды отвратительными полипами, как в сказке про Русалочку. И гидроцикл летел прямо на них… В голове пронеслись все возможные ругательства, а заодно прощание с жизнью. Делалось как-то досадно смешно, что вот так оно и бывает, что скоро он свернет шею или станет жертвой хищных рыб, и это будет больно. А ему почти и не страшно, ему все равно, только сердце перестало почему-то биться. Но все происходило в доли секунды, тогда же Бен успел заметить, что обломки складываются в трамплин из листа железа, образуя мост между отмелями. Об обратном пути он не задумывался.

Скорость! Часто она становится врагом, приводит к авариям, разрушает жизни. Но здесь только скорость могла спасти. И Бен не позволял надоедливому рулю выкручиваться — только прямо, чтобы не налететь на отмели и пройтись точно по трамплину. Впрочем, листы могли прогнуться под ним, уйти под воду или сыграть иную подлую шутку. Но на просчет вероятности провала не оставалось времени, особенно, когда металл ударился о брюхо ретивого красного скакуна, а еще через миг Бен ощутил полет, вцепившись в скользкий руль побелевшими от напряжения пальцами. Ни о каких рекордах он в тот миг не думал, время как будто вообще исчезло, как и звуки, но они ворвались бешеным всплеском, когда гидроцикл снова соприкоснулся с поверхностью воды, все ж попытавшись сбросить седока, но Бен уже твердо решил укротить этот своенравный механизм. Больше отмелей на пути не предстало, это означало, что выход в пролив уже близко!

Вот и он! Безграничный простор, на который доктор так долго смотрел с берега, как птица с подрезанными крыльями. Казалось, еще рвануть немного на запад — и уже окажется не так далеко от большой земли. Но если бы! Он и сам помнил, что экспедиция шла до острова около суток, да еще на нормальном корабле, а не на этом недоразумении цвета закатного солнца. Что ждало его в случае попытки побега теперь? Совершенно бесславный конец посреди океана с пустым топливным баком. И то еще в лучшем случае: волны могли опрокинуть и моторную лодку, если не небольшой катер.

На подобные соображения ушло тоже всего пару секунд, они даже в мысли не сложились. Сначала в лицо ударил свежий бриз простора, а потом снова сдавил водоворот осознания своего положения. И точно сотни рук с цепкими ледяными пальцами протянулись от маячившего невдалеке берега с аванпостом. Следовало возвращаться и лучше не думать вообще о том, что где-то есть спасение. Не в тот раз. Бен снова предельно сконцентрировался на своей задаче, довольно неуклюже развернувшись, окропляя себя очередным водопадом брызг.

«Вот я дурак!» — внезапно подумал доктор, бросив взгляд на злосчастный катер с товаром, который уже благополучно медленно двигался, распространяя вокруг плотный запах продуктов сгорания нефти. Но он шел именно по тому единственному пути, который надоедливый пират назвал «трассой». Нет, путь был, конечно, тоже извилистым и, в целом, не сильно удобным по количеству поворотов, но достаточно широким как для гидроцикла, так и для целого катерка. Тогда Бен ринулся обратно, не позволяя себе спасовать и допустить ошибку при возвращении, еще он запретил себе суетиться: уж если время вышло, то он был готов и на второй круг, если потребовалось бы, хотя не хотелось. Доктора снова захлестнула гордость, граничившая с гордыней, он прибавил скорости почти до максимума, когда вышел на финишную прямую до причала. Однако красивого завершения не вышло: на берегу его уже поджидал Ваас с пистолетом, вытащенным из кобуры.

Бен резко сбавил скорость и едва не врезался в бревенчатый настил, но вовремя сумел среагировать, в итоге вылетел на берег у края аванпоста, не рассчитав тормозной путь устройства без тормоза.

На берегу Бен выдохнул и хотел бы счастливо сползти на песок с ненавистного транспорта, от катания на котором уже ломило все тело, но пришлось медленно встать и подойти с повинной головой к главарю, который выжидающе следил с причала, после почти театрально выдержанной паузы заговорив, обращаясь с кривой ухмылкой к пиратам:

— Кто позволил этому г***ку управлять транспортом?

— Ну, это… Пари! На спор! — развел руками пират, начавший спор.

— Может, сделать тебе на спор дыру между глаз? — тут же напустился на него главарь, приставив ко лбу подчиненного дуло пистолета. И неизвестно, чем закончилась бы неприятная разборка, но тут раздался голос Бенджамина, который ощущал как нечто отдельное от себя шевеление губ и языка и создаваемые звуки речи, раздававшейся почти с насмешкой:

— Все еще боишься, что я сбегу? Некуда мне, Ваас, благодаря тебе. Никуда я не сбегу.

Ваас тут же обернулся, на смуглом его лице читалось недоумение, будто заговорил неодушевленный предмет, пират скривился, елейным тоном начиная:

— Бенджамин, Бенджи, а не слишком болтлив ли ты стал? — по мере нарастания потока слов, поднималась и громкость голоса, переливаясь от рыка до шипения нотками сущего негодования. — С какого ***? Думал, ***, если дали управлять крутой тачкой, то уже крутой? Давай другое пари: ни*** водных мотоциклов, а ты так же пытаешься уплыть от акул! Что, неужели не нравится? Уже сдулся, герой?

Бен замолчал, будто из него выкачали все слова, будто опутали клейкой паутиной. Но главарь высказал все, что думал, довольно быстро, для него происшествие стало скорее доказательством, что Бен не сбежит при первой возможности, так что главарь ограничился только тем, что скинул с причала сильным тычком под ребра нерадивого любителя пари, который вскоре выплыл, и все равно не забыл прояснить итоги небольшого матча:

— Короче, это… Трамплин мы не замечали до тебя! Требую реванша!

— Ряха не треснет? — вдруг озлобленно возмутился Бен, уже почти бесстрашно метая глазами молнии, не намереваясь волчком крутиться среди акул и отмелей по второму разу. — Слабо сначала самому по той трассе сгонять! Давай деньги.

— Ты все равно не уложился во время! — понял, что уже «на слабо» не взять, пират, показывая выключенный секундомер. — Три ноль две! Я следил! Так что, ты проиграл пари!

— ***! Ты все еще базаришь? Нет, ты точно тупой! ***! Почему вокруг одни тупицы? — послышался откуда-то голос Вааса, так что пират притих, отползая на свой пост, буркнув:

— Ок, считай ничью.

— Идет, — кивнул сурово Бенджамин.

Доктор пошатывался от усталости, всего три минуты вымотали его как целый день работы. Главное, что теперь он не ловил презрительные взгляды пиратов, будто он прошел какое-то испытание, будто стал еще больше похож на них, пусть чужак, но не тряпка, о которую каждый может вытереть ноги.

Только одного Бен не замечал — с каким неподдельным восторгом за ним следила Салли, старавшаяся быть незаметной среди других нескольких рабынь.

Тем временем постепенно темнело, остров сонно перекатывался к стороне ночи, вращая солнце к западу вершинами холмов. Небо подернулось оперением ярких фламинго. Казалось, что все застыло, каждый куст, каждый лист, словно ничто не происходило. Пираты — хозяева острова, ракьят довольно давно не высовывались. В целом, можно существовать и так. Можно и так, просто плыть по течению, может, оно и не к таким страшным вещам приводит, особенно, когда Гип смаковал победу, пусть мелкую и спорную, но всю его. Можно и так, хотя…

— Снимай аккумулятор. Да, вот этого джипа, — вдруг послышалось возле входа на аванпост, там, где припарковались машины, на которых прибыл Ваас с подручными.

При упоминании одной этой довольно безобидной для нормального человека вещи Бен инстинктивно отыскал взглядом Салли – да, в ее широко распахнутых глазах тоже застыл ужас. Неужели снова? Для чего аккумулятор? И вновь доктора охватило гнетущее чувство бессилия.

Комментарий к 5. Бессмысленная гонка

Дааа! Долго эту главу автор мучил, вообще-то в ней речь должна была пойти совсем о другом, но получилось чуть-чуть экшена. Вы пишите, а то я что-то разленился, вроде бы никто не торопит, вот и я не тороплюсь.

Перевод эпиграфа:

Обжигающий прах, лихорадка завладела моим рассудком,

Я смеюсь, не смеясь, я вижу, что не понимаю, что делаю.

========== 6. История Салли ==========

Open your eyes, he’s never gonna change.

He went through rough things in his life,

Just get out of his range!

I can’t just sit here and watch,

How he hurts you again and again.

How can you still let him touch you?

You mistook him for something he’s not,

And now it’s time to wake up.

© Delerium — Light Your Light

Аккумулятор потащили в штаб, тогда Бен с удивлением отметил улыбку на лице Салли. Он никогда раньше не видел более тусклого подобия этой эмоции, стертой, точно рот старой потерянной куклы. Но даже эта измученная попытка несмелой радости позволила Бену немного успокоиться, видимо, девушка знала что-то, что он еще не ведал.

И действительно — отряд Вааса решил заночевать на аванпосте, чтобы не напороться ночью на диверсию племени, ведь это только на вид джунгли тихо и мирно переговаривались песнями птиц и шелестом трав, но в их недрах происходила борьба. Хотя Бен уже довольно долгое время не наблюдал стычек, а этот вечер выдался вообще настораживающе спокойным: ночью смотрели кино “Пила-2”, потом “Пила-3”. Некоторые дремали, кто не был в карауле. Кто-то не мог спать от наркотиков. Большинство жадно рассматривали то, что происходило на экране, который представлял собой засаленную простыню, натянутую для воспроизведения с проектора. Ужасы на экране в какой-то мере забавляли и Бена своей нереалистичностью, только он подозревал, что для пиратов все хитрые казни Пилы — это не фильм, а руководство к действию. Вот у Вааса, например, было три “хобби”: съемки пленников для выкупа, просмотр фильмов и изобретение новых пыток, которые он тоже часто снимал на камеру.

Бен пытался абстрагироваться от мысли, что, возможно, скоро что-то из этих сценариев кино он будет наблюдать на практике, но удавалось плохо. Он, конечно, радовался, что Салли оставили в покое, но на душе все равно делалось как-то паршиво, потому что даже у этих дисков тоже обнаруживалась своя небольшая, но пренеприятная история.

Недавно Ваас с группой пиратов совершал рейд на большую землю, вроде как проверяли канал, по которому поставлялся живой товар. Главарь крайне редко покидал остров, ведь там, далеко, на большой земле, не такой уж безраздельной являлась его власть. Стало быть, ситуация по своей серьезности требовала непосредственного вмешательства главного. Исход разборок Бен не узнал, скорее всего, все уладили тем или иным путем, но Ваас вернулся на остров с пачкой DVD-дисков… и двумя молоденькими девушками европейской внешности. Кем уж он им представился и что пообещал — неизвестно, но они клюнули и добровольно отправились в самую западню.

Когда их лица испуганно вытянулись, стоило им только ступить на остров и понять, во что вляпались, Ваас только развел руками и глумливо-наставническим тоном ответил:

— Вас не учили в детстве? “Никогда не доверяйте незнакомцам”. А вы, сучки паршивые, повелись на пару слов. Нет, я не сомневаюсь в своей неотразимости. Но такие уж дела… Никогда не знаешь, кем может оказаться твой дружок. Уж тем более, если ты провела с ним всего одну ночь. На что ты рассчитывала, ***? Что я шейх ОАЭ? ***! Это было бы о***нно, — кажется, пират сам на миг представил, отчего слегка скривился, — но как-то не вышло. Ну, а ты, сестрица, — он обратился к другой девушке. — Ты зачем с ней поехала? Думала на халяву словить кайф? Или так боялась за нее? Смотри, вот она, цена дружбы: эта *** взяла тебя с собой, думая, что ты сможешь ее защитить или потому что одной пропадать западло.

Ваас еще что-то долго говорил, издеваясь, но Бен уже не желал слушать, запомнив только выражение на лицах девушек: растоптанное доверие. Главарь не знал равных по вероломству, успев за короткую вылазку сломать жизнь двум юным созданиям, чья судьба затерялась между прутьев клеток.

Вот так и выходило, что даже фильмы вызывали какой-то неприятный осадок, да еще Салли сидела возле ног Вааса, около подлокотника импровизированного трона, сооруженного из деревянного настила и старого выцветшего кресла. И девушка льнула к “царю Северного острова”, как верная собачонка. А Ваас, с интересом натуралиста или профессионала рассматривая пытки на экране, машинально поглаживал порывистыми движениями ее каштаново-русые волосы, зарываясь в них своими пальцами с грязными ногтями и путая, точно шерсть между ушей сторожевых псов, которых он порой хвалил за работу, особенно, если они предотвращали побег очередного пленника.

А девушка, кажется, не ощущала себя униженной. Может, и правильно, потому что падать ниже всего равно уже некуда. Раз выдался тихий вечер и хозяин не пытал, она позволила себе прислониться робко к его ноге и прикрыть глаза.

Бен отвернулся, сгорбившись у края помоста, опасаясь, что возненавидит и Салли, хотя казалось, что только нашел себе человека хоть в чем-то близкого по духу, судя по ее отрывистым словам. Только на каком основании он противопоставлял себя всему этому малокультурному необразованному сброду? Он будто забывал, насколько уже успел слиться с ними, по привычке ставя себя выше других. Может, это и сгубило его в свое время, когда он бросил на произвол судьбы приятелей-этнографов, ни разу не попытавшись с тех пор найти их или облегчить их участь тогда. Впрочем, легко осуждать, а когда надо действовать, многие пасуют, забывают очевидные вещи. Но это тоже лишь самооправдание… Хотя бы морально он решил не сдаваться, по крайней мере, не ощущать себя счастливым от всякой ничтожной милости со стороны главаря.

“Бедная, глупая Салли!” — горько подумалось Бену, но в тот же миг он ощутил на своей спине чей-то пронзительный взгляд и, обернувшись, встретился глазами с девушкой, после чего суждение о ее глупости само собой рассосалось, как туман на рассвете, хотя он даже не сумел описать, что именно выражало ее лицо, но уж точно не слепую покорность.

Расшифровать ее истинное отношение к главарю не представлялось возможным, точно каждый здесь не думал те мысли, что владели им на самом деле, не выражал свои настоящие эмоции, будто Ваас являлся опытным телепатом. Поэтому Бен предпочел погрузиться отрешенно в свои раздумья, пользуясь несколькими часами относительного покоя, снова в голове зазвучал несуществующий дневник: “Сложно сказать, что позволяло мне остаться человеком. Например, главарь этого сброда потерял уже практически все определяющие черты человека, отличался от них разве только какой-то редкостной изощренностью в пытках да достаточно выразительной словоохотливостью. Вернее, все его слова служили, пожалуй, дополнительной пыткой, особенно, когда люди торчали в клетках на солнцепеке, а его тянуло поговорить. О разном… Вперемешку с матом и взрывами психопатического гнева, можно было разобрать, что он твердит какую-то ересь о безумии, иногда о семье, о жизни и смерти, о надежде на возрождение… Для меня все это так и осталось ересью, а Салли, как мне показалось, слушала, и с каждым разом все внимательнее. И быть может, это разное и являлось последним следом человека в этом чудовище. Мне так не хотелось становиться похожим на него, когда от человека только слова и остаются, а ведь человек по делам судится”.

Доктор почти задремал под шуршавший звук фильма и шумные обсуждения пиратов, для многих из которых кино являлось лакомой диковинкой. Салли тоже неподвижно прильнула к главарю. Не хотелось верить, что она настолько сломлена… Но что тогда?.. Бен старался просто не думать, но мысли порой расставляют худшие ловушки, являясь даже в полусне. Да еще эти предчувствия чего-то… Он все боялся за Салли. Наверное, беспочвенно.

Впрочем, вечер оказался не таким тихим, каким обещался.

— Тревога! Ракьят напали на “Берег Хуберта”! Наши запрашивают подкрепление! — вбежал, огорошив новостью, в штаб пират, кажется, как раз тот самый любитель пари.

— Близко подобрались, *** отродья! — немедленно вскочил Ваас, свалив, не глядя, навзничь перепуганную Салли.

Аванпост “Берег Хуберта” находился в нескольких километрах прямо на запад от “Верфи Келла”, воины племени еще никогда на памяти Бена не подбирались так близко ко всецело оккупированной пиратами восточной половине острова. Вообще захватчики зажали племя клещами в центре, самом сердце исторической родины ракьят.

Ваас вместе со своим отрядом пиратов выскочил из штаба, далее слышался только гул моторов. Куда они отправились, сказать не удавалось, потому что главарь крайне редко последние несколько лет сам участвовал в перестрелках, хотя боевые отметины на его теле свидетельствовали о том, что он не всегда только командовал, отдавая приказы насчет того, кто, в каком количестве и куда должен отправиться. На этот раз, возможно, он сам присоединился к подкреплению, в конце концов, стрелял он тоже метко, а ракьят ненавидел больше всех пиратов вместе взятых. Причину Бен пока не выяснил, но догадывался, что с главарем все не так просто, как с рядовыми.

Салли же причина не интересовала, она просто боялась, забившись в угол, глаза ее остекленели, она с ужасом смотрела на сиротливо разверзшийся проем двери, за которым скрылся ее мучитель, она боялась… Неужели за него? Неужели ей сделалось жутко, что если он решил отправиться со своей элитой, чтобы перебить воинов племени, то может не вернуться? Но нет, девушка переживала все-таки за себя.

Доктор здраво решил, что ему самому становится жутко: враги не пощадили бы каких-то случайных и, в целом, безобидных прихвостней пиратов. Впрочем, Ваас весьма умело управлял своей сворой, несмотря на то, что — в отличие от небольшой частной армии мистера Хойта Волкера — пираты не могли похвастаться оснащением по последнему слову техники и вооружения. С другой стороны, у ракьят не было зачастую и того, чем располагали бандиты, но дикари, к коим их причислил Бен, каким-то образом уже лет десять отражали атаку за атакой, совершали часто ночью набеги на лагеря и аванпосты, скрываясь в джунглях. Впрочем, баланс сил все равно неумолимо склонялся на сторону “кривды”, а не “правды”… Хотя какая могла быть правда у дикарей?

“А нет правды”, — подумалось Гипу, и левый уголок его губ пренеприятно пополз наверх в кривой скептической ухмылке, что не встречала ответа в потухших безразличием глазах. За сохранность тушки главаря он не переживал, но так же, как и Салли, понимал, что лучше, если у руля будет по-прежнему Ваас, потому что без него могли произойти неблагоприятные изменения для таких вот полупленников.

Так-то Бен и решил, что особо жаловаться не на что: ему платили, он не голодал, в перестрелках участвовать не приходилось, ему только привозили раненых или его привозили к ним, когда не справлялись своими силами. Стало быть, доктору еще доводилось заниматься своими прямыми обязанностями, а это много лучше, чем в свои двадцать семь лет стать гей-проституткой в каком-нибудь публичном доме на острове или за его пределами.

Рассудив так, Бен мысленно даже пожелал удачи главарю и пиратам, хоть и яро осуждал их, с фаталистичным сожалением признавая, что дни еще одного племени сочтены и это большая потеря для мировой культуры. Может, он втайне тоже ненавидел всех этих ракьят, из-за существования которых полоумные дружки-этнографы пошли на архипелаг Рук. Наверное, цинично, но он слишком устал для напускного и бесполезного благородства, поэтому решил, что, пока есть время и никто не давал указаний, стоит поддержать Салли, которая так и сидела на помосте возле “трона”, закусив губу, покачиваясь из стороны в сторону в тяжком тягучем просеивании времени через жернова ожидания.

— Где ты обычно живешь? — давно хотел расспросить ее доктор, присев рядом и слегка дотронувшись до ее плеча, чтобы вывести из ступора, на что девушка отреагировала, встрепенувшись, словно разбуженная посреди ночи:

— Тут… На дальнем аванпосту, у восточного побережья.

Она снова потухла, уходя в себя, сцепляя руки в замок, обхватывая поджатые колени, точно с уходом Вааса она старалась сделаться как можно меньше и незаметнее.

— Он держит тебя в клетке? — сочувственно продолжал Бен, мягко расцепляя руки девушки, хотя его самого обожгла эта новость. Все-таки на острове шла война, и она была близко от них, очень близко. И если днем и на закате показалось, что ее почти нет, то новое это событие доказывало обратное.

— Нет, — пожала порывисто плечами Салли.

— В подвале?

— Нет, на аванпосту, — уже почти с угрозой резко осадила девочка, вдруг нахмурившись, будто ей не нравился тон доктора.

— И он не боится, что ты сбежишь? — удивлялся Бен, рассматривая мелькание картинок на экране. Никто не выключил проектор, в штабе остались только доктор и девочка. Если не забрали аккумулятор, значит, и один джип остался, значит, Ваас был уверен в скорой победе. И тут уже не столь важно, кто прав, кто виноват, Бену просто не хотелось, чтобы их с Салли жизнь стала еще хуже. И он уже почти начал скучать по тихому вечеру, который был так бездарно прерван вестью о нападении.

Салли же снова сцепила руки, прислонившись сиротливо к пыльной обивке кресла, безразлично она начала рассказывать:

— Если я сбегу, я либо погибну сразу, либо меня поймают и сделают… общей. Он знает, что этого боится каждая рабыня. Зато у меня есть небольшая власть… В обмен… на пытки…

Голос ее дрогнул, она отшатнулась от кресла, будто вспомнила, что тоже по идее ненавидит Вааса, но тут джунгли прорезали отдаленные звуки выстрелов, похожие на перестукивание дятлов или кваканье больших лягушек, но все-таки содержалось в них нечто чужеродное для леса, в корне неверное, дисгармоничное. Салли вытянула шею, вслушиваясь, руки ее дрожали.

— Это какая власть? — намеренно отвлекал девушку Бен, хотя, возможно, задевал самые больные темы, впрочем, почти намеренно: он не желал, чтобы девушка переживала за Вааса. Да, его власть, его порядок помогал им как-то выживать, не считая того, что по его вине они и стали такими “тварями дрожащими” на фоне “права имеющего”. Но как личность последний не заслуживал сострадания. Салли между тем продолжала диалог в том ключе, который как раз не сильно импонировал Бену:

— Даже в его отсутствие ко мне никто не лезет. Боятся, ведь ему достаточно моего слова-доноса… И он найдет повод, как более изощренно прикончить подчиненного.

***

Выстрелы все ближе стрекотали в чаще, становилось по-настоящему жутко. Неужели пиратов кто-то смог победить? Неужели они отступают? Неужели Ваас мог сдаться?

Салли упрямо не хотела в это верить, стоило только представить его решительное злое лицо. Да, вот он, ее мучитель, тот, кто отравлял ее жизнь с момента попадания на остров, однако ни он, ни Бенджамин не знали о ее жизни до попадания в этот ад. Она не рассказывала, потому что одному не было до этого дела, а другой не спрашивал. Ваас не доставал ее вопросами, они словно не существовали друг для друга как личности, вернее, она для него, а он для нее… Она боялась его, но когда он выбежал за дверь, натягивая торопливо бронежилет, Салли ощутила, как холод прошелся по ее телу плетьми тянувшей у сердца тоски и беспокойства.

Бен же своей гонкой на гидроцикле доказал, что не принадлежит к той странной касте интеллигентов-белоручек, которые слабы, как породистые кошки. Однако когда началась перестрелка, он остался сидеть здесь, рядом, в штабе, словно беспомощная пленница, и задавал бессмысленные вопросы.

Что он хотел узнать об отношениях Салли и Вааса? С какой целью? Девушка не понимала, ей хотелось верить, что доктор желает ей добра, к тому же он один из немногих не боялся гнева главаря и смел говорить с “личной вещью”. От смелости или от незнания?

Где-то резким треском бухнул взрыв гранаты, Салли сжалась, закрыв уши:

— Ай! Уже по нам?!

Девочка впилась взглядом во встревоженное лицо Бена, который выглянул из штаба, рассматривая ночную непроглядную тьму, в которой только траурными лентами вились длинные листья деревьев.

— Нет! Вроде еще там, — выдохнул Бен, с которого слетели остатки сонливости.

— Там… — протянула Салли. Ей так не хотелось признаваться себе, что она переживает за этого монстра, за ее личный кошмар. Но Ваас — это Ваас, конечно, он мог убить, мог творить все, что пожелает.

Вот когда он днем снова бросил ее на грязный матрац, о ее согласии речи как всегда не шло. Но в этот раз получилось как-то лучше, чем тогда, на грязном столе. Правда, в порыве страсти главарь прокусил левый сосок “вещи”, но это не шло в сравнение с болью от пыток и неплохо заводило, так что вдоль живота и позвоночника прошла покалывающая дрожь, обострившая ощущения… А еще он потрясающе целовал ее шею, впиваясь в кожу губами и зубами, точно вампир. Какой толк сопротивляться и заставлять свое тело молчать, если априори произойдет то, что хотел главарь? Лучше сделать вид, что изначально была согласна, так даже все остались, в целом, довольны.

Может, зря Салли избрала такой взгляд на происходящее: если бы ненавидела всей душой, то не ждала бы исступленно его возвращения, когда где-то совсем близко снова ухнул взрыв.

Страшно! И эта неподвижная ночь, не позволявшая рассмотреть опасность, что чудилась ныне в каждой тени. Раньше противостояние шло где-то на острове, но в стороне, будто не касаясь ее, а теперь обожгло своим приближением, опалило, как костер крылья мотылька.

Нет, Ваас — это Ваас, а ракьят — это какие-то неведомые дикари, которые убивали пиратов. Да, они были в своем праве, но Салли переживала за себя, ей не хотелось становиться жертвой случайного осколка, шальной пули. Не сегодня, не в тот день, когда даже Ваас не причинил ей особых страданий, даже наоборот… Бен всего этого не ведал, но по нему было видно, что он жалеет девушку, ее добрый доктор. Такой тихий, но, как оказалось, смелый. Совсем другой, нежели Ваас. Но сумел бы доктор ее теперь уберечь от атаки ракьят? Она просила защиты, потому что сама не владела никаким оружием, не обладала достаточной силой, чтобы обороняться. Но Бен сидел в штабе, нервно сцепив руки с видом человека, который не имеет никакого запасного плана на случай взятия аванпоста.

Салли представила, что может стать “женой” дикаря, и ей сделалось противно от одной только мысли об этом, потому что ракьят ничего не знали и не понимали, они были под властью жрицы их древнего культа — некой Цитры, а Ваас знал и оценивал. В этом девушка не сомневалась, много разных вещей он рассказывал. Нет, лучше быть с ним, потому что тень его величия могла хоть как-то оградить ее, а его беспощадность отгораживала от жестокости со стороны всех остальных. Являлось ли все это самоутешением? Конечно…

— Вроде стихло! — прислушивался Бен.

И правда — из звуков остался только легкий свист перегоравшей лампочки, да бесконечное жужжание мух, которые норовили полакомиться кровью и подгнивавшими фруктами, миску с которыми раскидали при вести о нападении. Салли только заметила это, решила, что лучше не оставлять беспорядок до возвращения Вааса. Ведь он вернется, обязательно! И все будет по-прежнему. Ужасно, но хотя бы без этой невозможной неопределенности.

Девушка встала, медленно начала подбирать бананы, но руки и ноги стали словно деревянными, а в голове крутились нестройной пленкой воспоминания прошедшего дня. И то, как пальцы мучителя совсем не больно перебирали ее волосы, хотя любой бы счел унизительным это снисхождение. И Бена, который несся среди рифов и акул… Ради кого? Может, ради нее? Или доказывая что-то себе? Бен казался почти неземным, таким далеким, отстраненным со своими тяжелыми веками, гордым носом с горбинкой, копной черных кудрей, длинными, почти аристократическими, кистями рук, через кожу которых виднелись зеленоватые вены. Салли, застыв с миской в руках, невольно залюбовалась, но ее сокрушал тон доктора. За что он так ласково с ней? Ведь она не заслужила, ничего не сделала ему хорошего, одни неопрятности приносила. Девушка с горькой иронией подумала: “На мне пробу ставить негде: по всему телу клеймо. Жалости одних, отвращения других”.

— Вроде возвращаются, — прислушалась Салли, ей почудился гул машин, что пылили по грунтовой дороге, переваливаясь через ямы.

— Ты ждешь его, что ли? — в голосе доктора прозвучала почти досада.

Неужели он ревновал? Салли не хотелось казаться перед ним совершенно сломанной рабыней, болванкой для удовлетворения похоти. Нет, она являлась человеком, и хотела доказать это хотя бы доктору, просто ее собственная личность обычно лежала где-то на дальних закоулках сознания, особенно, когда прибывал Ваас, потому что он поглощал волю, разум, саму мысль о сопротивлении. Бен оказался иным, хотелось казаться перед ним более сильной, поэтому Салли почти приободряющее отозвалась с некоторой гордостью, хотя со стороны это все равно выглядело как робкое бормотание себе под нос:

— Мне повезло, что я не мужчина, а Ваас — не гей, — затем Салли вспомнила кое-что, еще одну страшную историю острова. — А то у одного киллера из Бедтауна рабы-мужчины долго не живут. Ему ума не хватает, наверное. Или деньги некуда девать, хотя сам на развалюхе приезжает. И новых покупает.

— Ты говоришь “повезло”? — бросил на девушку полный недоумения взгляд Бен.

Повисла неловкая пауза, посреди которой снова донесся звук выстрелов, уже дальше, доложенный случайным ветром, и гул работавших двигателей тоже почудился. Все еще никто не возвращался. Странное это чувство… Ждать возвращения тех, кто ненавистен, но не настолько, насколько то неведомое племя.

— А что, сесть посреди улицы и зареветь в три ручья? — зло бросила девушка, нахмурившись из-за развалившегося диалога. — Если бы слезы что-то изменили! — поставила миску обратно на стол возле “трона”, исподлобья сверля внимательными глазами собеседника, почти наставнически продолжая. — Так что и тебе повезло. Давай лучше называть это так.

Снова гнетущая тишина, долгая настолько, что неважны показания стрелок часов — сердце свое время отмеряет. Ночь тянулась и тянулась, черная, как вдова, одинокая и бесприютная, как сирота. Только о берег плескались волны в вечном повторении одного и того же бессмысленного действия, о чем так часто говорил Ваас, называя это безумием.

Салли снова взяла в руки миску, прошлась по периметру штаба, как зверь в клетке. Бен сидел неподвижно на своем месте, только дышал глубоко и шумно, явно тоже заставляя себя гасить стресс. Салли не могла больше говорить, только нервно переминалась с ноги на ногу, хватаясь за желудок, который сводил адреналин, да еще голову сдавливал невидимый обруч.

Девушка сжала зубы, не понимая, из-за чего она так волнуется, чего и кого ждет. Но остаться вообще одной в этом мире… Хотя теперь появился Бен. Может, он мог бы защитить в случае гибели Вааса? С Беном Салли готова была остаться, она это поняла еще в тот день, когда доктор лечил ее раны. Стать его женщиной. Целовать ласково и осторожно его красиво вычерченные губы, гладить нежно эти прекрасные руки, зарываться пальцами в кудри…

У Вааса тоже когда-то были черные густые волнистые волосы, только он их сбривал с большей части головы, оставляя только гриву-ирокез, как у казуара. Да и слово “нежность” с ним вообще не ассоциировалось. Другое дело Бенджамин. И имя такое певучее!

Но он не понимал ее, он ее жалел, потому с ним приходилось вести себя осторожно, показывать себя с лучшей стороны. С Ваасом было проще… Хотя…

Ночь разорвал звук приближавшихся машин, мрак покромсал свет фар. С такой смелостью по острову разъезжали только пираты, которые считали себя хозяевами, беззаконно, жестоко.

— Пшли на*** все отсюда! — первое, что рявкнул Ваас, когда снова появился в дверях штаба, скидывая бронежилет.

Живой! Только чужая кровь на левой щеке, покрытой щетиной и грязью. Значит, он лично принимал участие в перестрелке. Сердце Салли забилось быстрее, но всякую радость своего появления главарь душил на корню, будто намеренно желая, чтоб ни одно существо не смело к нему привязываться, по-человечески переживая за него. Живой! И снова ненавидимый, особенно, когда резко взмахнул рукой, раздраженно отшвыривая Салли, отчего девушка пошатнулась и только стараниями Бена не упала, выронив миску с раскатившимися фруктами, которые вскоре растоптали сапоги главаря, размазав по дощатому полу штаба.

— Так, Гип, там зацепило двоих. Короче, займись уже делом! Салиман можешь взять с собой! ***! Какого *** аккумулятор сажали? — старательно остужая свой дикий пыл, чуть тише приказал Ваас, вырубая проектор с фильмом. Его интересовали карты острова, которые тут же притащил один из подчиненных. В штабе развернули вполне современное оборудование, вроде ноутбука и навигаторов. Очевидно, главарь обдумывал план нападения на дикарей, ответная жестокость которого обычно раз в сто превышала агрессию отрядов племени.

— Пойдем, Салли, ты мне поможешь, — кивнул Бен, мягко приглашая девушку выйти. Последняя, ссутулившись, покинула штаб.

“Добрый доктор вылечит наши раны. Но кто исцелит наши души?” — слегка обернулась девушка, прежде чем следовать за Беном.

Ночь уже не казалась холодной, даже наоборот: сковывала духота, жалила, как щупальца медузы, и Салли почему-то едва сдерживала слезы обиды. Но чего она ждала? Как иначе мог приветствовать ее мучитель? Впрочем, то чувство непоправимой несправедливости зародилось раньше, намного раньше… Может, стоило рассказать доктору? Вероятно, стало бы легче. Или нет…

Раненых оказалось немного, от попадания пуль в бронежилет только синяки оставались. К Бену обратились только потому, что он оказался удачно на аванпосте. Так что, помощь Салли почти не потребовалась, да у нее и навыков надлежащих не имелось. Доктор забрал ее скорее для того, чтобы закончить оборванный диалог. Когда пираты разошлись по своим постам, а в штабе продолжали совещаться главарь с командирами нескольких отрядов, Бенджамин, тяжко вздохнув, спросил Салли, посмев даже погладить ее по плечу, без приставаний, по-дружески:

— Салли, как ты его терпишь?

Девушка нахмурилась, выжидающе внимательно рассматривая лицо доктора. Она умела читать эмоции по малейшим движениям глаз, бровей, уголков губ, даже слабое освещение не делалось помехой. Только это помогало ей вовремя угадывать, как вести себя с Ваасом, чтобы не получить оплеуху за неповиновение. Пришлось научиться понимать с полуслова, вот и теперь она угадала, что настало время поведать все доктору, он готов слушать любую правду:

— Тебе рассказать с самого начала, с того момента, как я попала на остров?

— Если тебе от этого станет легче, я готов слушать, — отвечал ей Бен, будто говорил с маленьким ребенком, а точнее со слабоумной, что несколько разозлило Салли. В ее душе вдруг встрепенулась некая черная птица, ударив безобразными крыльями, подняв бурю, отчего Салли скороговоркой каким-то чужим отрывистым тоном ответила:

— Мне? Мне уже все равно. Значит, нет смысла рассказывать, — она отвернулась. — Терплю… Или просто живу, коротаю жизнь. Все как будто жду чего-то, все надеюсь: вот завтра что-то изменится. Но ничего не меняется. ***во, правда? Очень ***во, когда ничего не меняется. Ну, а Ваас… Кое в чем он, пожалуй, опытнее и интереснее Алекса с первого этажа… Или не первого? Ну, это еще было там… Давно. Разве только Алекс меня не пытал. А отец, бывало, и бил! Думаю, этот Алекс стал бы такой же ничтожной пьяной свиньей через пару лет, — лицо Салли искривила неприятная гримаска усмешки. — Так что… Ваас еще не самое худшее, что могло попасться. Он хотя бы не жалок. Док… Если ты думаешь, что ***вая жизнь бывает только на этом острове, то ты беспросветно наивен.

— Но здесь тебя каждый день могут убить! — невпопад ужаснулся Бенджамин, не понимая перемены, произошедшей в поведении собеседницы.

Конечно, куда ему понять, ведь это что-то вроде защитного механизма, привычка, не позволявшая раскрывать душу, в которой зародился однажды этот черный фрегат с красным зобом, крючковатым клювом и теряющимися во мраке черными крыльями.

— Там тоже могли, — съеживаясь, садясь на ящик у развешенных рыболовных сетей, продолжала Салли, слишком по-взрослому глядя на недоумевавшего Бена, но вновь она сделалась испуганной беспомощной девочкой. — Хотя там было только одно хорошо… Не пытали… Ох, лишь бы не пытали! Там могли избить. Но что там, что здесь я ощущаю себя невидимкой, человеком, до судьбы которого никому нет дела! Выброшенная кукла…

Девочка почти заплакала, растирая слезы по невидимым в полумраке веснушкам, плечи ее дрожали. Зачем этот доктор затронул самую ее больную тему? Нет, не факт рабства являлся таковой. До этого она пережила куда больший шок, предательство, после которого не каждый и вовсе останется человеком. Ваас как-то раз говорил, что “семья убивает”… Он выдавал в своих бессмысленных тирадах слишком много того, с чем Салли невольно соглашалась.

И стоило только немного пожалеть себя — она вот так расклеивалась. Нет, лучше ненавидеть себя, лучше, чтобы все вокруг ненавидели. Может, Ваас тоже желал ненависти, потому что только она поддерживала и заставляла дальше существовать, выгрызать у этой жизни каждый новый день?

— И ты смирилась с этим? — гладил ее по плечам Бен, мягкий и ласковый, точно плюшевый медведь, не несущий никакой опасности. Так непривычно, так странно. Как такого целовать, даже нежно и ласково? Растает, как видение!

— Ты все-таки хочешь услышать историю с самого начала? — снова послышался сиплый, твердый своей апатичностью голос взрослой женщины.

— Может быть. Если тебе не больно вспоминать, — предупредил собеседник.

— Это не воспоминания, это реальность, — безапелляционно осадила девушка. — И она длится и длится по сей день, повторяется и повторяется! — она глубоко выдохнула и бесстрастно начала связно повествовать, раз уж пришло время. — Привезли на корабле, в трюме, точно груз, я даже думала, что ослепла, когда меня вывели на солнце. Потом держали в клетке вместе с другими девушками. Они все истерили, а я так, тихо скулила. Жалко себя было. Да противно так от этой жалости! Сто раз себя прокляла, что в тот вечер вернулась домой. Но знаешь… Меня бы везде нашли, продана уже… Меня продал за карточный долг… родной отец, — Салли опустила глаза, зачерпнула рукой горсть песка, просеивая его сквозь пальцы. — В клетке сидели не очень долго. Тех, что посимпатичнее, быстро разобрали частные покупатели, тех, что попроще, растащили по публичным домам, кого в Бедтаун, кого дальше отправили… А меня покупать не хотели… Будто я хуже остальных. Не знаю, может, и хуже, — задумалась девушка, морщась, будто увидела омерзительное насекомое. — Может, за то и терплю… Пираты думали оставить в лагере как “общую”… Бесплатную! — голос ее дрогнул, будто говорила та Салли, испуганная девочка. Но снова этот хрип измотанной женщины, которую уже ничем не удивить: — Это верная смерть через пару лет… Вот тогда-то я страху натерпелась. Особенно, когда меня выгребли из клетки… Думала, как умереть, чтобы не терпеть… — но тут она сорвалась почти в шепот, тихий визг, скуление раненного щенка, крупные горькие слезы покатились из ее глаз. — Эти руки… Грязные грубые руки, много рук… — она выдохнула, прищуриваясь, глядя на штаб. — А потом пришел Ваас, напомнил, что я все еще товар, поднял меня за шею, рассмотрел. И сказал, что я буду его “личной игрушкой”, — рассказчица нервно дернула плечами, будто поведала о чем-то обыденном. — Так я и стала “куклой”…

— Ты была рада его появлению? — с тайной обидой или просто печалью спрашивал Бен.

— С чего ты решил? — отвернулась Салли, рассматривая море, залив и светлевший на востоке горизонт. Хотелось спать, но не удавалось от пережитого недавно всплеска адреналина.

— Да так… интонация твоя… — замял тему доктор, садясь рядом на песок.

— Не… Не особо… — пробормотала девушка, но с неуверенным воодушевлением посмела продолжать. — Просто… Я сразу почувствовала, что он как-то отличается от них. Решила, что лучше уж принадлежать ему, чем быть общей… Понимаешь? Это тот случай, когда речь не о самоуважении вовсе! Я просто хотела жить… А в ту ночь он даже не делал мне больно… ну, почти… я не сопротивлялась…

Она неуверенно замолчала, она вспоминала их “первую ночь”. И не могла сказать о ней ничего плохого, что пугало. По крайней мере, это было не тем нелепым дрыганьем, которым они занимались на старом диване в отсутствие родителей этого Алекса в квартире парня. Да еще Салли от этого дрыгания не получала ничего, но по неопытности не понимала, думала, что так оно у всех и бывает. Оказалось, что по-другому случается. Хуже всего, что доказал это тот, кого она ненавидела, ее мучитель. Помнится, когда он выгреб ее из клетки и отбил от прочих пиратов, то даже улыбнулся ей, погладив снисходительно по щеке, спрашивал потом еще что-то у Хойта, который вроде как сделал несчастную девушку “подарком” главарю за успешно распроданную партию рабов.

“Бесплатный бонус от фирмы” — вот как это называлось. Салли поморщилась — как ни называй, а тошно звучит. Но Ваас… Он пожалел ее! Только потом узнала она цену и его жалости, и его жаркой страсти — пытки. Одного из его излюбленных “хобби”, один из способов устрашения и вызывания неприязни к себе.

— Только наутро я поняла, что значит быть его “личной игрушкой”, — решила все-таки продолжить девушка, но голос пропадал. — Док… Удары током — это ужасно… Лишь бы не пытали! Не могу… Когда он приходит. Я каждый раз сжимаюсь, точно до размеров булавочкой головки. Зачем ему все это? Зачем?.. Вот это больше всего угнетало поначалу, я думала, что сойду с ума. Как думаешь, док, я уже сошла с ума?

И на лице девушки заиграла ухмылка, глаза ненормально расширились, кончик языка облизнул губы. Кто это существо, что вырвалось на поверхность? Это какая-то иная Салли, она такую не знала!

— Нет, Салли, ты… Все будет нормально! — врал, не краснея, Бен, хотя Салли прекрасно отгадывала, когда кто-то лжет. Ваас не врал, но скрывал что-то… Что-то, что словно гнойная заноза выщербляло его душу и разум. Он старательно обходил все темы касательно его биографии. Салли не имела права спрашивать, но и свою не раскрывала. Вот перед доктором разоткровенничалась, а оказалось, говорить об этом больнее даже, чем вспоминать. Повелась на сердечную улыбку доктора…

Девушка устало поглядела на штаб, где все еще горел свет, слышался голос главаря. Странно, что кто-то считал его ненормальным, ведь он очень разумно командовал своими пиратами, большинство из которых не отличались ни умом, ни образованностью. А еще ракьят распускали слухи, будто он трус, потому что редко сам лез в первых рядах на врагов. Только трус не станет криминальным авторитетом. Хойт Уолкер — босс — вон вообще никогда не высовывался без охраны из своей “крепости” на южном острове, но все его боялись, одного взгляда этих по-акульи бесстрастных глаз в сетке небольших морщин. Именно из-за Хойта… Да, это был его корабль, что привез пленников, притом доставил сначала на южный остров. То, что там вообще оказался Ваас, являлось большой удачей, наверное.

Салли размышляла, что получила или потеряла от жизни на острове, вспоминала Вааса. Нет, его свирепые зеленовато-карие глаза не хранили той же бесстрастности и расчетливости, что неизменно спокойный взгляд Хойта. Но оба содержали отпечаток маньяка. Излюбленной казнью Хойта вообще было сожжение… А Ваас… Что Ваас? И что она? Кто она? Кем была?

«Но все-таки он не злой, — молча рассуждала Салли, сознавая, что доктор ее не поймет. — Он не сдает меня в аренду, как делают некоторые наемники со своими “женами”. Он собственник… И он пожалел меня тогда. Это такая роскошь для меня, оказывается. Не отдал всем, а сделал своей… Пожалел. Ну, что я еще могла желать? Я благодарна ему, я не сопротивлялась… Но лишь бы не пытал! — в сознании вновь расправлял крылья черный фрегат. — Однажды я сойду с ума. Может, он этого и добивается? Но к чему здесь жить долго? К чему сохранять в целостности личность? Здесь можно жить, недолго, страшно, но не надо хранить на “черный день”, не надо думать о будущем, потому что его нет. И нет тех, кому я могла бы завидовать, как там. А там я извелась от этой мелочной зависти: вот дети с нормальными родителями, идут по улице, улыбаются, сытые уроды, ждут, когда им купят новый гаджет. А мне оставалось ждать только, что меня хотя бы накормят, хотя бы соседи пожалеют, как обычно. Здесь я не ощущаю этого вечного голода. Ну, а что меня ждало там? Работа посудомойки в лучшем случае, но с нее меня как раз выперли в тот вечер, когда узнала… Проклятый отец!.. Из школы и так выгоняли несколько раз, переводили в классы для проблемных подростков. Универ и приличная работа — это все для них, благополучных. Рано или поздно я оказалась бы все там же — на “панели”. А так… Здесь один Ваас, и он делает, что ему вздумается. Почему я не могу заслужить иного? Нигде, совсем нигде… Меня нигде нет! Меня нет! Нигде… Я — его тень, я только его тень, все здравые мысли в моей голове – его, безумного…».

Комментарий к 6. История Салли

Вот, собственно, про Салли информация, про ее прошлое еще будет. Глава вышла большая, но тут же диалогов немало.

Как обычно, надеюсь почитать Ваши отзывы!

Перевод эпиграфа (“рыба”, художественного нет, кто найдет или сделает - буду рада, ибо песня интересная):

Открой глаза, он никогда не изменится!

Он прошел через грубые вещи в его жизни,

Просто выйди из своего диапазона.

Я не могу просто сидеть здесь и смотреть,

Как он причиняет тебе боль снова и снова.

Как можно еще позволить ему прикоснуться к вам?

Вы приняли его за того, кем он не является.

И вот теперь пришло время проснуться!

========== 7. О людях и не-людях ==========

We come from a world of oblivion, bad dreams,

I got all I need strapped right to my hamstring.

I’m not really bad, I’m just made up of bad things.

© Hollywood Undead „Day of the Dead“

“Продал родной отец… Родной отец, — эти слова набатом гудели в голове Бенджамина до самого утра, хотя вроде удалось заснуть, увернувшись в спальный мешок. — Если и есть ад, то я вряд ли найду в нем отличия от такой жизни. Мне кажется, там такое же сборище уголовников, которые вечность подвергают тебя всем возможным издевательствам. Различие только в рогах и копытах, в остальном есть риск перепутать”.

Бенджамин не любил просыпаться, его уже не страшил даже голос главаря. Пусть орет на всех вокруг — значит, есть от чего так орать. Бен уже не боялся за себя, ему и терять-то нечего было, он ни к чему не стремился уже. Рассказ Салли поверг его в еще большую тоску, ведь раньше он и не задумывался о том, что такие, как она, тоже могут что-то чувствовать, к чему-то стремиться, а величал их презрительно “быдлом”.

Бенджамин забывал, что не у всех такая начитанная интеллигентная семья, как у него. Но жизнь сыграла с ним злую шутку: существуя на острове, он сам делался не лучше тех, кого раньше презирал, и воспоминания о семье тоже мучили его: «Возвращение… Да что меня дернуло отправиться в экспедицию? Работы не было после универа, ага, а они взяли, потому что врач без практики немного просил. Вернуться… Но что я смогу сказать всем, кто меня знал? Что я скажу родителям? Маме?! Бенджамин… “Сын боли”. Мама! Я — боль твоя, я — предатель».

И наяву или во сне метались тени жадной пропасти подсознания, готовые утащить в бездну безумия.

Утром пираты, словно ночные кошмарные видения, оживленно сновали по аванпосту, но доктора вроде никто не звал, поэтому он лежал в душной полудреме, рассматривая небо над головой, не сличая сон и реальность.

Вспенивался лес ароматом рассвета, точно море, расцветшее листьями волн. Казалось, мир извивался в агонии, не выдержав алевшего ожога лучей, когда ветер пролег стройным рядом вздымавшихся гребней, объединяя родственным сходством пену воды и кудри ветвей.

Вокруг поднимали пыль сапоги людей в красных майках, гудел погрузочный аппарат, забивая новый катер “товаром”. Бен думал, кто все эти люди, не понимая, почему он один из них: “Столько вещей, которые никто из нас не ощутит, не испытает, не переживет, например, никогда не услышим крик рождения своего первенца, никогда не испытаем теплоту обычной человеческой жизни, серой, но, может быть, менее серой, чем наше существование на пике страстей. Мы никогда… — но самобичевание перерастало нередко в самооправдание. — Я знаю только одно — все дается на время… Все дается на время, дружба, любовь, сама жизнь… Уходит что-то одно, появляется иное… Может, в этом нет ничего страшного, совсем ничего, просто ты щепка в океане, совсем не сопротивляешься течению…”

Внезапный прилив непрекращавшейся злости на себя заставил порывисто подняться. Духота давила на мысли, а стрелкам часов предстояло еще немало отметок преодолеть до полудня, с океана не приносило в тухловатый залив свежего бриза.

— Привет, Бен! — вскоре помахала ему Салли, когда доктор немного привел себя в порядок и умылся. Даже среди пиратов он пытался выглядеть прилично, хотя от вечной жары от них всех несло потом, который при скоплении народа наводил невозможный для дыхания смрад. Хотя вроде бы вода была, о чем свидетельствовало нехитрое занятие Салли, сидевшей на чурбачке возле одной из построек: девчонка с невозмутимым видом полоскала в треснувшем красном пластиковом тазу разноцветное тряпье.

— Ты как? — спросил ее после ночного диалога доктор, видя, какие глубокие темные круги под глазами залегли у девушки.

— Да… работаю вот, как обычно, — пожала плечами она, с меланхоличным философским видом перетирая в жидкой грязной мыльной пене мужские трусы с изображением пальм. Такое занятие мало чем отличалось от точно таких же постирушек на большой земле. Только Бену делалось еще более неуютно от контекста: только вчера Салли снова брал силой главарь, потом позволил ей смотреть кино на правах домашней зверушки; с ночи еще потряхивало от страха перестрелки, все казалось, что ракьят бродят где-то поблизости. А вот она, Салли, юная девочка с веснушками — сидит себе, точно сотни других женщин, и еще находит в себе силы отстраненно слегка улыбаться ему, Бенджамину, который решил поддержать беседу:

— И что ты делаешь обычно?

Салли еще шире улыбнулась, видимо, удивляясь, что кому-то вообще интересно, как она живет-выживает, чем коротает долгие дни, она даже выдержала паузу, с удовольствием рассказывая Бену точно захватывающую историю:

— Ну… Рис варю, маниок вымачиваю… То же, что и остальные женщины, — махнула она рукой, но увидев, что доктор с интересом слушает, продолжала: — Мужчины мясо разделывают, освежевывают животных после охоты. А рыба тут намного лучше нашей. Свежая, прямо из воды… — далее, не меняя тона, она добавила, чуть вскинув брови: — Правда, один парень полгода назад умер от паразитов, но ведь никто не знает, в какой они рыбе могут оказаться.

Бен не знал, плакать или смеяться от такого повествования, он уже давно заметил, что его все чаще тянет на громкий истерический смех от всего, что он видел. Там-то, в прошлой жизни, он половину счел бы сразу невероятной дикостью, а тут научился мириться со всем этим, даже не вспоминая, что якобы весь мир уже использует те же стиральные машины. Или его весь мир был слишком узок, или его миру бесстыдно лгали. Там же его учили не общаться с детьми алкоголиков, а здесь одна из них вдруг почудилась ему единственной родственной душой.

— Да я уже заметил, что здесь сплошная проверка теории вероятности, — невесело усмехнулся Гип, на что лицо Салли вдруг снова покрылось непроницаемой маской деланного безразличия и почти снисходительности: то выражение, с которым она сумела все поведать о себе, значит, снова речь должна была пойти о той жизни до продажи в рабство:

— Там тоже была, Бен. Маньяк в подъезде, вор в подворотне, неплотно закрытый люк на улице, дерьмо в дешевом кафе, химический завод недалеко — чем не проверка? А в последние годы Детройт вообще чёрти чем стал.

Бен неловко замолчал, когда Салли опустила пониже голову, делая вид, что нет в жизни важнее занятия, чем оттирание пятна с очередной красной майки — видимо, обстирывала весь аванпост. В конце концов, женщины там не только постелью отрабатывали свой хлеб. Что доводило Бена до безотчетного ступора — такие порядки существовали не только на острове, здесь же в своей гротескности они просто лучше просматривались для таких вот близоруких к окружавшему миру, как он.

“Тогда я понял, в каком примерно районе жила эта девочка и задумался, а изменилось ли хоть что-то для нее? — делал доктор запись в несуществующий дневник. — И этот остров — нигде и всюду, как расплата за нашу несвятость”.

— А еще я здесь майки крашу по трафарету! — улыбнулась радушно Салли, отчего солнце заиграло на каждой ее озорной веснушке. Может, именно из-за них не нашлось на нее покупателя. А к лучшему или к худшему — кто скажет?

Бенджамин чем больше знакомился с ней, тем меньше понимал, кто смеет ей причинять вообще боль. За что?..

— Пиратские? — поддерживал беседу доктор.

— Ага! — энергично закивала девушка, поднимаясь и вскоре выплескивая воду из таза, развешивая белье на проводе, продолжая. — Привозят самые дешевые с большой земли… Вообще сюда товары привозят, ты же заметил, что тут ведь все есть: и чай, и сахар, и мыло! Косметики только нет, не для кого.

Она явно храбрилась и пыталась находить даже в этом средневековом строе свои положительные стороны.

— Ну… Кое-чего явно не хватает, — не забыл напомнить Бен, обращаясь громким голосом как бы к собеседнице, а на деле доводя до сведения пиратов, что надо бы добыть побольше необходимого всем товара. — Антибиотиков, например. Часто слишком использовать приходится.

Главарь, деловито обсуждавший что-то на причале с наемниками Хойта, прибывшими с южного острова, на миг и правда обернулся, но махнул рукой, однако Бен понял, что его услышали. В этом содержалась его небольшая власть. Да и вообще он, почти как воин, владел жизнью и смертью, но в ином ключе.

Салли все еще улыбалась, даже присутствие Вааса ее не пугало, она оживленно отвечала:

— А я вот беру трафарет и краску и рисую череп белый… Недавно баллончик граффитера нашли! Это весело! — отчаянно доказывала она себе, но запиналась. — И помогает… Отвлечься.

Внезапно донесся грубый прокуренный голос проходившего мимо караульного:

— Эй, Гип, не особо лезь к шл*шке Вааса, а то еще прострелит тебе башку или что пониже…

Ему вторил другой пират, расхаживавший в красных шароварах, поглаживавший свежевыбритый череп с татуировкой и поигрывавший ножом с видом маньяка:

— Хе-хе, или подвесит за это “что пониже”. Помнится, одного ***ого ракьят так и казнили на днях.

— А вопил-то! Как паршивый кот, воин на***. А-ха-ха! — разразились хохотом несколько пиратов.

Салли примолкла, точно пришибленная, только молча с озлобленным упорством довешивала белье, и читалась в ее движениях ненависть к каждой поганой тряпке. Бен стоял, словно соляной столп, не зная, как снова отогреть, вернуть ту лучистую, практически по-детски чистую улыбку на лице девушки. У доктора на душе скребли не кошки, а существа более неприятные, нематериальные, черные, теряющиеся очертаниями голодных теней:

“Они называли ее самыми гадкими словами. Боюсь, что и не одни они посмели бы применить такие эпитеты к бедной девочке, будто она сама выбирала такую судьбу, будто выбирала, где родиться. И что она могла? Вечно сопротивляться Ваасу? Убить себя, чтобы не выносить все это унижение? Как будто за грехи отцов всегда расплачиваются дети. А мы никогда не видим их, этих детей, а если видим, то брезгливо отворачиваемся. Откуда берутся все эти неблагополучные семьи? И почему мы смеем называть себя цивилизованным миром в таком случае?”.

***

Но в голове Салли мучительно кипели иные мысли, ее не интересовала судьба казненного ракьят, ее не шокировал жесточайший способ казни. От пиратов она ничего не ждала, никакой милости к врагу. А вот Бен… Помнится, в детстве, лет до двенадцати она еще читала книги, робко надеясь однажды вырваться из того мрака, в котором родилась. С годами, по мере прогрессирующего алкоголизма и игромании отца, мечты юной девочки таяли, сморщивались, как пожухлая осенняя листва. Потом еще появился некий Алекс, которого она вспоминала с не меньшим отвращением, чем отца, и надобность в книгах вообще отпала. Но из далекого хрупкого детства она все же сохранила в памяти несколько сказок Андерсена. Две самые яркие засели в душе, как разноцветные мозаичные осколки: “Русалочка” и “Девочка со спичками”. И вот теперь, глядя на Бена, девушка отчетливо видела его — неведомого принца с затонувшего корабля, вот только она не являлась прекрасной русалкой-спасительницей. Ей жизнь отвела роль героини второй сказки, которая прокручивалась и прокручивалась в ее голове: вот идет замерзший босой ребенок прямо по снегу, пытаясь продать в канун радостного праздника спички. А вот Салли, она вспоминала, как сидела лет в десять в канун Рождества в коробке, греясь с блохастыми щенками доброй дворняги, потому что отец нажрался в стельку с компанией таких же мужланов, так что о возвращении домой не шло и речи — она уже тогда четко понимала, что это опасно.

Падал мокрый снег, словно мелкие колкие кружева, пронизывал ветер, не спасал шарф и порванные перчатки. Хотелось плакать, но от слез сделалось бы еще холоднее. И мимо нее шли люди с подарками, сотни разноцветных коробок пронесли мимо нее. Она вспоминала сказку и хотела в ту ночь так же замерзнуть насмерть и отправиться к тем, кто ее ждал и любил. Кто-то же ее любил! Ведь не бывает так, чтобы никто! Это слишком нечестно!

Душа ее кричала, но небеса молчали, не пуская к тем, кто ее любил.

Пойти к ним казалось просто — лишь отделаться от этого измученного тела.

Но потом вдруг девочка испугалась, вскочила, заставляя себя не спать, потому что равнодушная радостная толпа с разноцветными обертками в руках уж начинала смешиваться с лихорадочными снами. Тогда ее приютили соседи, она сама позвонила к ним в дверь, ее пустили в дом, они же подали даже судебный иск, но дело почему-то развалилось, отца не лишили родительских прав. И замкнутый круг продолжался, повторяясь чередой бессмысленных кошмаров.

Порой Салли корила себя за эту малодушную жажду жить, вырывать зубами даже сухие кости, даже случайные минуты, но понимала, что эта нечеловеческая любовь к жизни — единственное, что спасало ее с момента прибытия на остров. И все бы ничего, она даже к Ваасу начала понемногу привыкать, но тут появился прекрасный Бенджамин с его неземным великодушием, его утонченной красотой. Несмотря на условия на острове он всегда оставался довольно чистым и опрятным, а элегантно очерченные его губы изрекали плавные речи. И кто она по сравнению с ним? Русалка с рыбьим хвостом, который страшно показать. Да только морской Ведьмы не находилось, чтобы даровать пару стройных ног, а голос у Салли отнял Ваас: девушка сорвала его от пыток, из-за которых или благодаря которым и узнала, что мир населен еще такими инопланетянами, как Гип. Но кто она на его фоне?

Салли мучилась, доктор считал, что она злится на пиратов, которые обзывали ее неприятными словами, но высказывания пиратов не ранили ее, тревожило иное: “Бен тоже жалеет меня. Я жалкая… Жалкая! Только из жалости он может проявить ко мне симпатию. Как это мерзко — быть жалкой. Да лучше быть злой, остервеневшей, но я именно жалкая, бессильная. Бен… Ты такой же, как Ваас. У него просто свое понимание жалости было, видимо”.

***

Салли слегка вздрогнула, Бен недовольно проводил взглядом караульных, которые еще перекинулись парой пошлых жестоких приколов относительного того места, за которое они подвесили воина ракьят. Да плюнули в сторону Салли, глянув предусмотрительно на Вааса, который все еще решал какие-то дела с представителями Хойта, не возжелавшего на этот раз покидать лично свою крепость.

Бенджамин же побагровел от гнева, сжав кулаки. Вновь хотелось ему убить главаря, и вновь ему делалось жутко от того, что могли бы совершить с ним и Салли прочие пираты. Замкнутый круг бессилия обручем боли сдавливал голову. Любая, даже самая бесполезная, безнадежная борьба, в сто раз лучше бездействия и априорного признания проигрыша.

Зато Салли пожала плечами, снисходительно вскидывая брови, всем своим видом пытаясь успокоить доктора:

— Всегда они меня так…

— Выродки! Зверье! — негромко шипел Бен, а правая рука его будто ощупывала воздух в поисках скальпеля — единственного доступного ему оружия.

— Это люди, — вдруг совершенно серьезно глухо отвечала Салли, будто вновь в ее душе расправлял крылья черный фрегат с вынутым окровавленным сердцем. Да, она ненавидела пиратов, но не считала их нелюдями или зверьми, не глядела свысока, хотя, наверное, потому что слишком боялась.

Бенджамин скептически окинул взглядом обитателей аванпоста:

— Ну и, что тут за люди?

Доктор расценивал большую часть своих новых “пациентов” как куски биомассы, которые подошли бы для экспериментов лучше сотен невинно замученных лабораторных мышей, но Салли имела на этот счет, как ни странно, совсем другое мнение:

— Давай покажу.

Для начала она указала на высоченного африканца с непроницаемо черной кожей, которую до половины лица скрывал красный шарф, а на выбритом затылке играли, лоснясь в каплях пота, солнечные блики. Выглядел пират свирепо, один его вид заставлял отшатнуться — шрамы, мускулы, дикий взгляд. Казалось бы, не человек, а машина убийств, но Салли знала больше Бена:

— Вот это Хал, он воюет с двенадцати лет. Свое настоящее имя никому не говорит, он вроде из Африки, поговаривают, что даже из нормальной семьи, убитой. Но его с двенадцати лет подсадили на наркотики и научили не задавать лишних вопросов, поэтому у него тоже лучше ничего не спрашивать.

— Как это… с двенадцати лет? — рассматривал отвернувшегося пирата Гип, а слова вязли в недоумении. Салли буднично вопрошала, будто погоду узнавала:

— Ты не слышал о детях-солдатах? У него еще клеймо есть… Хотел — не хотел, а сбежать уже не мог, бывшие свои убили бы. Не всем удается попасть тайно в Штаты и все такое… Он еще говорит, ему повезло, что он очутился на этом острове свободы. О! А это Джон.

Она кивнула украдкой на прошедшего мимо караульного с автоматом, низкорослого коренастого малого с раскосыми затуманенными глазами, один из которых подергивался нервным тиком.

— Это тоже не его настоящее имя? — оборачивался Бен.

— Конечно, — кивала Салли, грустно полуулыбаясь, застирывая уже вторую партию одежды, пенившуюся и пузырившуюся, точно жерло вулкана, грязной водой в тазу. — Он с Филиппин. Стал ширяться, когда его ферму в ходе земельной реформы забрали под поля для гольфа. А это Чен. Он еще себе псевдоним Джеки взял. Ну… Чтобы звучало.

Мимо прошел рослый парень, довольно молодой, крепкий, похожий на монгола или жителя северного Китая. Выглядел он неплохо, болтал мало, может, язык плохо знал, только поправлял с каким-то виноватым видом красную пиратскую кепку, и как только прикасался к этому опознавательному знаку банды, сразу как будто веселел.

— Ему что мешало жить? — даже с ноткой грусти вздохнул Бенджамин.

— А он просто не существует, — пожала плечами Салли. — Пятый ребенок в семье китайских крестьян. Сдали на потогонную фабрику. Он говорит, что там то же самое рабство, надо работать всю жизнь, чтобы купить паспорт, чтобы стать гражданином, а так — тебя не существует. Но это еще повезет, если купишь, а так работаешь за еду. Вот тоже радуется, что сбежать помогли.

Салли рассказывала воодушевленно, хоть негромко, однако ее совершенно не ужасали сведения, которые она доносила до ушей собеседника.

Мимо вновь прошел с ржавым АК наперевес африканец, смерив Бенджамина безразличным взглядом, а Салли дал понять красноречивой ухмылкой, что без запрета Вааса он бы с ней не стал церемониться.

— А… что этот Хал теперь? — спросил Бен вполголоса, неуверенно рассматривая его, не представляя, что за история была у этого человека.

Салли удивленно вскинула брови:

— Что это тебя он заинтересовал вдруг? — пожала плечами, усиленно скребя по допотопной стиральной доске потными грязными тряпками. — Как все. Убивает ракьят и развлекается с рабынями, — девушка протяжно вздохнула, на миг опуская глаза, отчего ее напускное приподнятое настроение исчезало, но с небрежным пафосом всезнающего подростка продолжала. — Ты чем-то шокирован?

— Да так… ничем, — отмахнулся доктор, усаживаясь на землю рядом с девушкой в ожидании поручений. Ему не нравились такие дни затишья и вынужденного безделья, он не мог избавиться от навязчивых мыслей о том, кем он становится. К счастью, дела находились довольно быстро, но не в это утро, поэтому-то мужчина коротал время с Салли, только от рассказов ее делалось еще более тоскливо.

Девушка пристально поглядела на него, тогда Бен заметил, насколько “говорящие” у нее глаза, кроткие и грустные, вот только мутные, расколотые, как зеркало, нездоровыми красными трещинами. Она тихо продолжала:

— Бен, все это зло коренится по ту сторону изготовления американских кроссовок.

— Много ты знаешь… — отвернулся невольно Гип, его вдруг окутала беспричинная неприятная озлобленность. Много понимало будто это создание из трущоб Детройта! Еще судило о том, какой мировой порядок правильный, а какой — нет. Хотя, нет… Не о том она говорила. И Бен прекрасно знал сам, что “дышащую” подошву кроссовок фирмы Nike дырявят специальными отверстиями двенадцатилетние вьетнамские или китайские дети. Об этом, правда, умалчивали, о многом вообще нигде не рассказывалось в официальных источниках. И казалось, что мир прекрасен, мир становится безопасным, все до тех пор, пока не начиналась где-нибудь война или до очередного захвата корабля пиратами. Но все это существовало где-то далеко, почти в другом измерении, пока Бен сам не столкнулся. А Салли, выходит, ничему не удивлялась, видела и в том якобы замечательном мире только его изнанку.

— Ваас рассказывает, — охотно раскрыла секрет своих сведений собеседница. — Это он много знает, а я обрывками слушаю, — почти с восхищенным мечтательным блеском в глазах продолжая. — Знаешь, сколько он всего понимает? А его считают долбанутым на голову.

Бенджамин не желал слушать о том, какими умственными способностями обладает его главный враг, который уже скрылся из поля зрения, проводив наемников в штаб аванпоста. Снова загудел генератор, видимо, включили оборудование, планировалось нападением на ракьят, расширение влияния пиратов вплоть до полного уничтожения племени. Бен только про себя отметил, что через несколько дней у него прибавится работы, значит, он сумеет убежать от вечно выжигавшего изнутри сознания своего предательства. Но он решил сменить тему разговора, наугад махнув ненавязчиво рукой в сторону первого попавшегося пирата, толстоватого по здешним меркам мужчины с квадратным подбородком:

— Ну, а этот дюжий парень что тут забыл?

— А, ну это Билл, — без интереса слегка скривилась Салли. — Не знаю откуда, но и правда отморозок: убил свою тещу гантелей, ну, а дальше подался в бега. Так что… У Вааса наемников профессиональных немного, — Салли облизнула губы, вытаскивая из воды красные кисти рук. — По большей части в группах, контролирующих высоты. Знаю вот командира отряда снайперов Алвина, — девушки поежилась. — Он страшный человек, это правда. Не знаю, почему из Швеции сюда поехал. Да, а на аванпостах все, кто автомат научился держать. Вчера еще какой-то прибыл, называет себя Кость, вроде как есть такое русское имя Костян…

— Это Константин, — поправил ее Бенджамин, который родился и провел свое детство в России, а к какой стране принадлежал душой — так и не ведал.

— Тебе виднее, — кивнула Салли, голос ее вновь беспричинно стал выше и тоньше, как у маленькой девочки, а речь менее плавной. — Короче, Кость тоже ничего, вроде покатился три года назад, когда украл какую-то ***, пока ниче такой, только дерганный. Ну, как все. Кстати, Хойт сам из ЮАР. И его отец бил в свое время в детстве, — девушка оглянулась опасливо и пригрозила Бену пальцем. — Только ты это никому… Он не рассказывает. Врет свою биографию, будто он такой аристократ.

— А ты откуда знаешь тогда? — удивился происхождению их ужасающего босса доктор.

— Ваас много чего знает… — пожала плечами Салли, снимая с себя ответственность за сказанное. — Только не говорит Хойту, что знает, ведь умеет, когда надо, хитро промолчать, — но вновь она заговорщически прошептала: — Ты тоже больше молчи. Всегда молчи перед теми, кто сильнее.

***

Салли разговаривала с Бенджамином, отвлекаясь от дикой боли в руках. Вода обжигала трещины на пальцах, словно кипяток.

День ото дня приходилось обстирывать весь аванпост, а грязных вещей находилось много. Три другие рабыни занимались тем же, но они вели себя подчеркнуто холодно с “личной вещью”, не считая нужным даже разговаривать с ней. Кажется, им казалось, что с ней жизнь обошлась лучше, чем с ними. Впрочем, друг с другом говорили только двое, третья была украдена у ракьят и твердила, что за ней однажды придут воины, что ее спасут, а если жрица решит, что позор можно смыть только кровью, то рабыня была готова и на смерть, но только после решения их духовного лидера.

Салли казалось, что ракьят — это не племя, а какая-то секта, уж очень странно вела себя та девушка, о которой она тоже кое-что знала. Откуда-то знала почти обо всех, наверное, от природы память была хорошая, а применить ее для получения знаний не удалось, и мозг, работая вхолостую, складировал случайные факты про незнакомых людей, многие из которых представляли для нее опасность. Например, тот же Хал или Кость, который пару раз пытался к ней подкатить, но ему втолковали, что именно к этой не стоит, есть три другие. Видимо, за это “три другие” ненавидели Салли, зато их не пытали, у них на теле не оставались шрамы от прикосновений клемм аккумулятора. По зубам могли дать спьяну, они и сами пили и покуривали марихуану, когда им давали, зато не подвешивали вниз головой.

И все-таки Салли им не завидовала, хотя она и принадлежала главному подонку всего северного острова, но ключевое слово — главному. Наверное, отвратительно сознавать все это, но она не пыталась забыться, кое-как приспосабливаясь. Она храбрилась, когда указывала Бену на пиратов, даже делала вид, что посмеивается над ними, хотя на самом деле страшно боялась, что однажды она может наскучить Ваасу, и он отдаст ее обитателям аванпоста. Но все-таки она не делила род человеческий, как добрый умный доктор, на людей и быдло:

“Да, лучше не попадаться им, они и правда выродки. И я тоже… Все верно, именно выродки — родились не там и не теми. А у тебя, Бен, что, великая миссия здесь, раз ты так легко судишь людей?”.

Комментарий к 7. О людях и не-людях

Судя по опросу в группе, новую главу все-таки ждали. Есть что сказать?

У меня там дальше кое-какое действие намечается, но не боевик.

Примерный перевод эпиграфа:

Мы родом из мира забвения и кошмарных снов.

Со мной всё, что мне нужно, я вооружен до зубов.

Я не просто ужасен, я соткан из зла.

========== 8. Акулий фильм ==========

Tu voudrais

D’un autre monde

Je te sens

La proie d’une ombre

Illusoire, il faut me croire.

© Mylene Farmer «Il N’y a Pas D’ailleurs»

Ночь падала неверной красой, как созвездия в глаза умерших, что сквозь времена углядели грядущие дни. Но смолчали живым, чтоб не нарушить обет, данный смертью перед жизнью. А в мире подлунном уныло качались петли на пальмах волей ветра, как маятник страшный. И чьи-то следы с песка слизывало море жадной ладонью, обрекая на забвенье. Если кто-то из обитателей аванпоста вообще существовал, заслужил жизнь…

День ото дня повторялось одно и то же: люди проходили мимо, словно тени. И только звезды метались по небосводу, стекая годовым кругом сочленений далеких миров.

Бен ощущал себя не злым, но озлобленным, пропитавшимся нарушением клятвы. Он желал, чтобы в рядах Вааса при грядущем нападении на ракьят случилось как можно больше жертв, не подлежавших лечению. Пусть гниют на палящем солнце, пусть крокодилы разрывают тухлые оболочки, выедая трубки потрохов.

Рассказы Салли не убедили Бена, что вокруг него вроде как просто сильно заплутавшие души. Ему все казалось, что каждый может изменить все, не сорваться в пропасть, просто не желает, но потом он ловил себя на мысли, что сам-то ничего не делает. И тут же оправдывал: он — это другая история, он не по своей воле попал в банду, да еще он решил заботиться о Салли, насколько позволяли ситуации. Только самому себе не верил «добрый доктор». Душа разучилась плакать и стенать, только выла немного ветром зимним меж проводов — а иначе нельзя, а иначе совсем отцветет, да останется садовый зеленый мак-колотушка, долговязый и бесполезный, как и весь образ Гипа, шелестевший меж пальмовых листьев. Меж прожаренных рыбьих тушек с оторванной чешуей, без плавников (стесали, чтоб нечем уплыть им, безногим, из ада костра).

И глаза их лопались от жара, наливались белыми бусинами в мутной пленке. То, что смотрело и направляло, делалось только полым пузырьком, который за ужином через гнилые зубы пиратов выплевывался вместе с перемолотыми костями. Ваас же приказывал доставать ему мясо, раз уж пришлось задержаться «его светлости» на аванпосте в преддверии стремительной атаки на запад. Кажется, они вознамерились взять храм Цитры, то есть обезглавить племя, уничтожив духовного лидера. Но так Бен понял, опираясь на слухи и обрывки разговоров пиратов, истинный план главаря оставался весьма туманным и зловещим. Однозначно: снова пролить чью-то кровь, напрасно или ненапрасно — немного другой вопрос. Бен даже не мог сказать точное направление, потому что к картам острова его не подпускали особо, как и к любым средствам связи.

От всей этой безысходности хотелось накуриться, тем более в лагере всегда витал конопляный дурманный дым, особенно по вечерам: спали обычно немного, подзаряжались как раз наркотиками. Сначала Бена даже пугало, какие у всех жутко красные глаза, точно у злобных ящеров-драконов из легенд, потом привык, заставляя себя не срываться до употребления запрещенных веществ, хотя давно пора было, наверное. Что еще делать, когда нет возврата назад, а впереди только жадные жвала созданий из темной бездны? Закурить и забыться, похоронить свою человечность, как сделал Ваас, не различать добра и зла, как поступала Салли. Но память пробуждала совесть, как волна песок разравнивала, уносила и приносила видения новые, мешая и накладывая на старые, точно пленки истертые, которые уж и на острове не использовались. Кассеты уходили в прошлое.

Ваас, кажется, любил посмотреть кино, не особо различая жанры, но нередко он притаскивал откуда-то новые диски, поражая обитателей аванпоста, часть из которых такие чудеса прогресса видела достаточно редко, развевая вечную атмосферу повторения бессмысленных действий. Нередко посреди фильма, как и было в последний раз, пираты, казалось бы, без причины куда-то срывались небольшим отрядом, потом возвращались то с добычей, то с боеприпасами, иногда в чужой крови и, словно не прерываясь, продолжали просмотр, сопровождая действия героев живейшим обсуждением.

Гип не мог дать точную характеристику этим людям. Все известные ему слова вроде «дикий» или «скудоумный», разбивались о стену абсолютно непонятного культурного контекста, точно световые лучи проектора о грязную простынь, на которую переносились в потускневших красках картины из известных фильмов. Но чудились совершенно чуждыми, уродливыми в своем искажении.

Уже дня три Ваас не покидал аванпост, и каждый вечер-ночь удостаивал свободных от караулов пиратов «премии» в виде фильма, Салли больше не пускал с того раза, когда она сидела покорной рабыней у трона, который на время пребывания главного так и остался в штабе.

Пираты на аванпосте вечером, обычно в кругу из одних мужчин, в небольшой постройке курили марихуану, играли в карты, а теперь добыли проектор и, натянув порванную простыню, смотрели фильмы.

— Гляди! Че это? — восторженно восклицал филиппинец, рассматривая вдруг появившийся на экране портрет галактик и космоса, который прорезал некий летательный аппарат внушительных размеров. — Вот это громадина!

— Ого, «Звездные войны»! — узнал вдруг Кость, глупо захихикав, точно совершил невероятное открытие. Он, кстати, еще не успел понять, что в присутствии главаря лучше вести себя потише, отчего ему прочили недолгую жизнь. Впрочем, каждого из них могли запросто убить при нападении местных, да и наемники Хойта не истребляли непрофессиональное отрепье только потому, что Ваас обладал якобы абсолютной властью на северном острове, вернее, потому что босс позволил.

Недозволительным казался и голос, и морок, и хлад, и зной, когда сильные мира титанами поворачивались, точно ковыряя ножом в свежей ране, отчего исходила ночь на нет, отчего только и наставало утро, истекала краской алой розы покрашенной заря, сонные мысли в головах перебирая, в двух шагах от неба, только далеко от рая. Но темнота мотала минуты «Звездных войн» под переговоры завороженных спецэффектами пиратов.

Салли, не имея возможности попасть внутрь постройки, с беспокойным повизгиванием маленькой собачки, подпрыгивая, вертелась возле щели в стене, подглядывая за фильмом, там ее увидел Бен, бродивший бесцельно возле воды.

— Ого, смотри, смотри! Этот Император — ну вылитый Хойт! И тут темная сторона Силы! — неугомонно начала рассказывать девушка, подскочив к Бену, едва переводя дыхание от экзальтированного восторга. — Я в детстве смотрела, но тут… Как давно я кино нормального не видела!

— А кто тогда Дарт Вейдер? — чуть снисходительно улыбнулся Бен, надеясь так поддержать беседу, не воспринимая всерьез параллели.

Салли задумалась и нахмурилась, будто речь шла о чем-то невероятно серьезном:

— Получается, что Ваас… Нет, ну, а что? Он предал свое племя. И стал служить Хойту. Чем не Император и Вейдер?

Девушка выдала один из секретов главаря настолько непринужденно и безоценочно, что собеседник даже смутился, не зная, как реагировать на тот факт, что Ваас… тоже предатель, что, впрочем, ощущалось при каждом упоминании племени, когда горькая ненависть буквально ураганным шквалом накрывала его.

— Он вроде как испанец, нет? — неуверенно пробормотал Бен, то ли пытаясь перевести разговор в другое русло, то ли не понимая, что могло быть общего у этого смуглого, похожего на турка, человека с неразвитыми полинезийцами.

Но Салли и это каким-то образом разузнала:

— Нет, то есть, да, испанец вроде, с этим туманно, а вот что точно… Он раньше с ракьят жил, долго. А их жрицу, Цитру, почему-то сестрой даже звал. Я не знаю, он не любит об этом рассказывать, будто неприятное что-то… Может, она его сестра и правда, — но Салли помедлила, как ни в чем не бывало продолжая: - А, может, любовница. Или и то, и другое, — девушка вздохнула, словно виня косвенно в своих бедствиях жрицу племени. — Будто все из-за этой женщины.

— Что все? — запнулся Бен, хлопая глазами разбуженным в полдень филином.

— Его жестокость, — Салли глянула сквозь щель в стене на Вааса, который восседал на троне и громко срывался бранной тирадой, видимо, как всегда, без причины то ли на Костя, то ли на Чена. — Его… безумие.

— Да с чего бы… — фыркнул скептически доктор, подогнав все под рациональные рамки, не желая даже немного понимать, что привело Вааса к такому звериному подобию человека. — Наверное, на наркоту подсел, да так и сбежал к Хойту.

— Ты так просто все объясняешь, — невесело улыбнулась девушка, в свете прожектора блеснули золотыми бликами ее глаза. — Да… Достаточно малого, чтобы подсесть, ну, а кто знает, с чего подсел… — она продолжала небрежно, как будто дурочка — показывала свою крутость. — Я вот почему теперь тоже курю, когда дают? Вроде выкурил немного, и все — забываешь. Все забываешь…

***

Бенджамин все улыбался, чем-то похожий на ту добрую дворнягу, с которой Салли довелось встретить однажды в детстве Рождество — такой же извиняющийся взгляд и даже так же услужливо приподнятые края губ. Только собака не смотрела со снисходительностью, в отличие от доктора.

Он, наверное, думал, будто Салли так приятно говорить о том, что она постепенно становится такой же наркоманкой, как все пираты. К счастью, на таких, как она, товар тратили редко, иногда перепадало «с барского плеча» от самого главаря, когда он вспоминал о личной вещи.

А остальные обитатели аванпоста хорошо, если еду не отнимали: домогаться или избивать ее боялись, а вот объявлять бойкот или иначе издеваться считали своим долгом. По этой причине девушка и была удивлена внезапному расположению к ней со стороны доктора и цеплялась за короткие минуты общения с ним, как утопающий за соломинку. Быть изгоем не по своей воле — это ее удел, она давно поняла, с детства, с самой игровой площадки, хотя она плохо помнила первые годы своей жизни. Память хотелось совсем утопить, стереть, поэтому и не отказывалась от наркотиков, но зависимость пока не проявлялась. И не говорила Бену, что желает забыть, чтобы не слышал он голос вопиющей отравленной озлобленности:

«Забыть… Эту тварь, которая звалась отцом! Эту жизнь, всю, от начала до конца. Лучше стать куклой и плыть по течению, быть тенью Вааса, чем дрожать от злобы при каждом воспоминании и этой бесконечной зависти перед теми, у кого все хорошо, тем, кого не бросали, не били, не продавали! Почему им повезло, а мне нет? Почему? Что в них лучше? Две головы? Четыре руки? Особая метка на лбу? Чего нет у меня, что есть у них? Почему они надежные, а я проблемная всегда была?»

***

Вскоре Бенджамин оставил Салли за ее неплодотворным и не совсем безопасным занятием по подглядыванию за фильмом. Из постройки доносилась музыка, знаменитая мелодия, лживая и приевшаяся своим пафосом. Всегда герой обладает какой-то силой, «джедай», избранный, а Гип хотел бы помочь всего одному существу, но не находилось даже примерных идей, как это осуществить. Выходит, жизнь делит людей на «главных героев» и «массовку»?

Быть может, по этой причине Бен кино не смотрел, или считал, что это ниже его достоинства, не хотел находиться в одном помещении с этим сбродом, зная, что такие же проигрыватели использовались при трансляции видео с казнями, пытками и пленниками.

Видео снимали на недешевой аппаратуре, Ваас ловил от этого кайф. Потом нередко сливали в Интернет, когда речь шла о казнях. Когда о пленниках — посылали родственникам с требованиями выкупа, только никто не возвращался с острова домой — пираты получали деньги, а потом продавали дальше в рабство. Любой фильм с некоторых пор отдавал для Бена тленом всей этой боли, а в джунглях, даже в свежих бутонах, чудился запах гнили, как от гноящейся раны или старого бинта, горелого мяса…

Вместо фильмов, в короткие минуты чего-то под названием досуг, доктор читал. Книги являлись недостижимой роскошью на острове, но как-то раз Бен оказался в беленом опрятном доме на вершине холма, что находился на самом западе острова. Там обитал весьма странный старик-химик Доктор Эрнхардт, давно уже подсевший на результаты своих экспериментов с галлюциногенными грибами, хотя должен был только пиратам их поставлять.

Бен отправился к нему за какими-то медикаментами, которые химику удавалось получить из того, что росло на острове. В своих фармацевтических способностях Гип полностью уверен не был, а когда нашелся человек, компетентный в этом вопросе, пришлось убедить пиратов, что несколько километров на джипе в объезд территории ракьят — это для их же блага.

В общении Доктор Э. оказался довольно приятным, в какой-то мере даже интеллигентным, только пугали его такие же, как у врагов, мутные глаза в багряных прожилках и испещренные морщинами трясущиеся руки, вечно перепачканные землей. Однако Бену удалось не только получить необходимое для пиратов, но и позаимствовать с согласия хозяина кое-что для себя.

Книги! Всего три, но зато содержали стихотворения, а поэзию можно перечитывать вечно, несколько раз, запоминая наизусть, но не хватало времени, даже на то, чтобы пролистать до середины хоть одну. В доме химика содержалась шикарная библиотека, однако большая часть перешла ему от прежних хозяев просторного дома, которые давно покинули остров или умерли — их след терялся.

Многие потомки первых колонизаторов поспешили перебраться с острова на большую землю, когда Рук Айленд утратил свое стратегическое значение и стал одним из осколков в архипелаге спорных островов тихоокеанского региона. Однако наследие цивилизованных (в понимании Гипа) людей осталось: несколько церквей в полуразрушенных городках в одну улицу, заправочные станции, закрытые бары, да еще мешки с мусором, отравлявшим реки и почву…

Доктора в ночь просмотра кино интересовали именно книги, он бережно перелистывал страницы, не замечая насмешек со стороны караульных, которые вообще вряд ли умели читать. А Бен помнил, как осторожно, с любовью, вытаскивал три потрепанных корешка из стопок, разложенных возле витражного окна вокруг плетеного шезлонга Доктора Э.

Помнил, как перелистывал страницы, будто прикасаясь к давно забытому, в тот миг точно исчезал равнодушный до цинизма Гип, появлялся снова спокойный и задумчивый Бенджамин, который уделял время не только наукам, связанным с его профессией, но и тому, что являлось наследием всей человеческой культуры. Он еще тогда размышлял, с оглядкой на привезших его пиратов, отбирая, что он возьмет с собой:

«Читать Мандельштама в переводе? Нет, это бред какой-то. Да и Бродского тоже. А вот Китса, наоборот, на английском лучше всего. Быть билингвом очень удобно. Надо было еще выучить французский, чтобы Бодлера понимать, впрочем, о чем это я?.. Здесь?..

Но какая поразительная библиотека в этом доме, и как мало тех, кто мог бы ее оценить. Мистер Эрнхардт тоже уже редко читает, все больше грибы курит, — он глянул на коллегу, и вновь тоскливый ужас пронзил сердце. — Неужели и я тоже останусь здесь на всю жизнь?».

***

Слова медленно сплетались в стихи при свете тусклого маячка на причале — месте, где никто не тревожил в окружении ветхих снастей и оплетавших дум. Быть человеком слишком сложно, а стихи вечно будили нечто слишком живое, слишком хрупкое для жерновов этого острова. От них случайно приходило осознание, что каждая смерть — это потеря для целого мира, горе для чьих-то родителей и товарищей. И просто нечто страшное, могущее настигнуть в любой миг и его, хотя он научился не примерять на себя чужие смерти, не ужасаться боли, просто проходить мимо. А теперь вспомнил, как это неправильно, впрочем, если пропускать через себя кончину каждого незнакомого человека, можно сойти с ума.

— Поздний клев? Или к утру так рано готовишься, ты же тот еще тормоз, эй, Гип? Ха-х, да у тебя и удочки нету, — отвлек от едва различимых в свете лампочки пожелтевших страниц грубый голос.

«Вот привязался-то он ко мне!» — узнал пирата-спорщика Бенджамин, поежившись, словно с ним сам главарь разговаривал. Затевать дискуссию или снова попадаться на какое-нибудь пари мужчина не желал, пообещав себе собрать в трехэтажную конструкцию все известные ему непечатные выражения и обрушить ее на пирата в случае, если продолжит задирать.

Кстати, вспомнилось, что Салли не упомянула в своем рассказе об охране аванпоста у лагуны, что за история тянулась за этим субъектом, даже имени не назвала, так как он на тот момент не появился в поле зрения.

Пират закурил, отходя на самый край причала, затем бросил папиросу в воду. Доктор неуютно заерзал на деревянном ящике, на который вполне удобно взгромоздился, рассчитывая так задремать, лишь в оправдание перед самим собой листая припасенные книги. В целом, его обволакивала тягучая лень, когда речь шла о том, что касалось продвижения души к высоким эмпириям, но он себе не признавался.

Бен выдохнул, надеясь, что пират просто пытался задеть его, но не получив ответа, отстал. Так, наверное, и правильно: те, кто слабее, всегда молчат, делая вид, что это — единственный способ справляться с обидами. Лаять брехливой собакой без возможности дать отпор — глупая тактика. Или это только еще одно оправдание бездействия?

Оглушало перестукивание пальм, точно планировали побег, передавали шифровки азбукой Морзе. Скрежетали волны, утягивая рыхлый песок, у причала бились два ржавых катера, да не насмерть, да не на винтах заглушенных моторов, а так — борт о борт. И казалось, что острова нет, что он провалился, как в могилу, в дыру на чертеже мира, проделанную нерадивым учеником на контурной карте, у которого все реки текут в обратную сторону. Как время здесь в возвращение поры древних чудищ, одним из которых был Ваас. Ну, а свита его — мелкие бесы, лешие да водяные. И над «златом чах» Кощей по имени Хойт, почти такой же бессмертный. На каком дубу, в каком звере только спряталась заветная иголка?

Но это все сказки, а быль сонно стояла на краю причала, мешая Бену задремать до рассвета. Он-то, в отличие от многих, все еще не желал пробовать наркотики, из-за чего ему требовался сон, как обычному человеку, а пираты, видно, становились зомби.

Тревога мешала читать, ноющая, нудная, привычная. Только вода у причала шевелилась, словно живая, в соленых изгибах снова маячили тени хищников. Бен видел их отчетливо даже ночью, даже в свете фонаря, они приближались к причалу, а вот пират, кажется, не смотрел на воду, все больше высматривая возможную активность противника.

«Акулы! Окликнуть его, что ли? Да ну еще… Видит, наверное», — неуверенно встрепенулся доктор, глянув на ненавистного спорщика, который по всем признакам не видел, что вокруг пристани кружат две или три мощные челюсти, и все еще стоял беспечно на самом краю, неизвестно, на что рассчитывая.

Джунгли гудели тревожным ветром, Бен встал с места, глубоко вдохнув, в нем будто двое боролись: «А, ну и пусть. Сам виноват, если его сейчас покусают или вообще съедят, я посмотрю и не буду рисковать. Но если не совсем съедят, то тебе, Бен, не выспаться, накладывая швы. Хотя с чего ты решил, что акулы прямо так нападут?»

Довести глубокомысленный спор с самим собой до конца не удалось, потому что вода возле причала, как раз там, где стоял любитель пари, вспенилась, и из нее, словно Кракен, выскочила, поднимая пенные брызги, огромная рыбина с не менее огромной челюстью и двумя рядами загнутых зубов.

Рассмотреть ее не удалось, да и желания не возникло, потому что тело как-то само дернулось вперед, длинные руки схватили пирата за плечи, дернув резко назад, подальше от края.

Чудом двое повалившихся навзничь мужчин не скатились в воду, прямо в пасть к хищным рыбам. Бен только видел, как щелкнули челюсти погружавшейся обратно в воду акулы, как розовела ее беловатая в пятах глотка, а ошметки мяса, застрявшие между зубов, уже дорисовало воображение, взыгравшее в потрясенном разуме.

Удар о доски причала немедленно отозвался жгучей болью между лопатками, а нежданный груз сверху вообще не позволял вдохнуть, из-за чего потемнело в глазах.

Пират отчаянно бранил все на свете, очевидно, тоже немало опешив, взмахивая руками и ногами, не выпуская дробовик, с которым охранял свой пост, может, думая в первый миг, что его атаковали со спины, потому Бен получил ощутимый тычок локтем в грудь. Доктор на автомате что-то бормотал, дабы его опознали как своего, тем временем уже сбежался народ, решив, что и правда снова ракьят нападают. Но как только все поняли контекст произошедшего, разошлись по старым местам.

— **ые идиоты! К воде близко не подходить. Особенно ночью, — только вкрадчиво бросил невозмутимо главарь, удаляясь снова в штаб.

Спасенный из чистой филантропии пират-спорщик тоже резвым кузнечиком вскочил, как будто и не грозила ему опасность пару секунд назад, впрочем, при такой жизни предотвращенный несчастный случай не рассматривался как нечто, заслуживающее внимания и пребывания в долговременном шоке.

Ведь это Бену не повезло приложиться спиной о жесткое облупленное дерево, так что доктор так и остался лежать, неуверенно перекатываясь из стороны в сторону, не в силах перевернуться хотя бы на живот, чтобы подняться. Казалось, что воздух поступал в легкие по засоренной шершавым сахаром соломинке для коктейлей. Только и оставалось, что какое-то время глядеть на водопад звезд, который смешивался с рябью в глазах, рассыпавшейся бессовестными плясками незримых призраков, что вставали еженочно, ежечасно, неупокоенные души сгинувших в зеленых могилах, черных дырах природы.

Доктор сглотнул, пытаясь отползти подальше от воды, ему все еще чудилась огромная пасть акулы — жадный рот, которого больше мозгов в покрытой гладкой влажной кожей голове.

Внезапно он увидел, как кто-то склонился над ним, протягивая руку, знакомый хрупкий силуэт. Но Салли в свете тусклой лампочки выглядела какой-то чужой, точно одна из тех теней, которая однажды уйдет по морю за границу миров, когда отомстит своему убийце.

— Бен! Ты герой! — заявила девушка, помогая Бену подняться. Мужчина рывком, превозмогая боль, встал на ноги, отчего дышать вроде как стало легче.

Салли отвела доктора подальше от злополучного причала, усадив на прикинутый плотной тряпкой ствол дерева, служивший скамейкой возле штаба под лестницей, предназначавшейся для снайперов, которые наблюдали за джунглями с высоты, периодически прикладываясь глазом к окулярам винтовок.

Бен на какой-то момент провалился в липкий кокон, в котором одной целью являлось восстановление нормального дыхания. Доктор надеялся, что удар легких был не очень сильным, хотя мускулистая туша, придавившая его, оказалась немного тяжелее, чем могло показаться.

Впрочем, когда Бен заметил акулу, он вообще не анализировал ситуацию, мозг работал на автомате. Мысли в такой ситуации излишни, тут-то и появляется настоящий человек, все его рефлексы и возможности.

— Ты как? — беспокоилась за него Салли.

— Вроде жить буду, — усмехнулся хриплым шепотом Бен, проверяя, нет ли крови во рту, но вроде не было.

Бен немного приходил в себя после потрясения, которое он переживал явно более эмоционально, чем пират, хотя жертвой-то стал бы он, а не доктор. Тем временем дверь штаба нежданно-негаданно распахнулась, донесся голос Вааса:

— Ну, все. Пора!

Смотрели фильм, смотрели, а потом вдруг настало время для чего-то, будто у главаря в голове прозвенел какой-то загадочный таймер. Что более удивительно, пираты прекрасно поняли, что именно «пора», высыпав почти строем за главарем, нацепляя бронежилеты и схватывая оружие. Доктор нахмурился, устало потухли его глаза: вот только сам едва отошел, так еще привезут раненых, скорее всего.

— Гип… — привлек внимание деловито торопившегося куда-то главаря доктор.

Бен опасливо обернулся, Ваас будто прочитал его мысли, с кривой ухмылкой бросив напоследок:

— Надеюсь, не понадобишься!

В глазах пирата зажегся огонь, он явно собирался уничтожить кого-то, он уже предвкушал, как будет убивать.

Главарь с группой пиратов скрылся за границей аванпоста, точно уйдя со сцены. Как потом оказалось, в ходе разговора с наемниками Ваас не сумел вытребовать у Хойта БТР, так что пришлось перекраивать заново план нападения на племя. Мистер Уолкер не особенно баловал обитателей северного острова, у него на южном племя ракьят уже не обитало, а на северном его интересовали только пять полей конопли, которые стерегли от посягательств лучшие пираты Вааса.

Последний же истреблением остатков племени занимался, опираясь на свои ресурсы, крайне редко получая какую-либо поддержку от профессиональных головорезов босса. Однако даже со своим сбродом добился слишком много. Может, племя просто совсем не умело обращаться с оружием, может, тактика Вааса реально вела его к победе. Бен не задумывался, и какая-то — может, еще живая — часть его души сопереживала дикарям, но более крупная боялась за свою шкуру, и где-то посередине расположилось жалостливое чувство заботы и ответственности по отношению к Салли.

Последняя провожала своего мучителя тоскливым тревожным взглядом, а Гип осуждал себя за то, что невольно желает удачи этим извергам в истреблении племени, которое не желало покидать землю своих предков. Может, Бен просто не мог понять боль этих людей, которые не желали сдаваться, сбегать с острова? Вряд ли они совсем не могли найти способ, а раз уж давали отпор, значит, решили стоять до конца. Гип же никогда не мог в полной мере понять, что такое Родина, почему порой за каждый метр ведется борьба. Он не ощущал принадлежности ни к одной стране, ни к одному народу. Вроде как «человек мира», но так ли это хорошо… Словно дерево без корней.

«Где ж ты моя… Земля Обетованная?» — порой думал он.

На аванпосте воцарилась относительная тишина, но ночь налилась новыми ядовитыми соками тревоги. Салли сидела на лавке возле Бена, покачиваясь вперед-назад, сиротливо обняв себя руками. Порой посматривала на проходивших мимо нее сторожей. С ними велась жестокая игра на уровне негласного знания: каждый раз, когда Ваас сам принимал участие в перестрелках, караулы аванпоста глумились молчаливо над «личной вещью», как бы намекая, что случайная пуля может повлиять не только на главаря, но и на статус его вещей. А у мертвых на этом острове отбиралось все, так как и живым не хватало… Бен уловил этот ужас, эту тревогу, подумав: «Тупицы! Кто вами без Вааса руководить будет?».

Доктор, пользуясь отсутствием главаря, по-дружески приобнял Салли за плечи, точно надеясь укрыть от несуществующего ледяного ветра. Девушка подняла на него взгляд, и в свете гудевшей длинной лампочки над дверью штаба мужчина заметил, что Салли смотрит на него вовсе не по-дружески, внимательно разглядывая его губы, точно желая — но не решаясь — страстно поцеловать.

Бен невероятно смутился, даже потряс головой, мягко отстраняясь от девушки. Ему почудилось в ней какое-то совершенно незнакомое создание, которое не вписывалось в выстроившуюся в его голове концепцию несчастной девочки. Наверное, Салли поняла его смущение, но словно потухла, всматриваясь в джунгли, болезненно ожидая прибытия главаря, каждый раз ужасаясь его возвращению.

А он мог и не вернуться на аванпост, мог и сразу в форт направиться. Может, он сам и не лез в открытое противостояние, все-таки под пули редкий дурак с охотой полезет, а он не был трусом, просто жить еще не надоело. Если б не видеть смертную тоску в его озверевших глазах. Но это иное, а Салли не за него переживала, а за себя, в это Гип уверовал твердо и не осуждал. Им обоим оставалось только ждать, коротая бессонные ночи, стиснув зубы. Вести могли не приходить день, два, неделю… И часы тянулись в бесконечном ожидании того, кого они ненавидели больше всех пиратов вместе взятых.

Бен хрипло закашлял, воздух постепенно возвращался в мехи легких, Салли вторила ему в ответ, сгибаясь пополам, ее накрывали волны стресса.

Бен не находил слов, чтобы утешить, ругая себя за это. Он только задумчиво рассматривал море, на вид спокойное, но только недавно он убедился, сколько опасностей содержала бесконечно повторяющая бессмысленные движения синева.

В голове роились, как мотыльки над лампой, посторонние мысли:

«Ношу эту жизнь как награду. А большего не надо. Но кителя пустого недостаточно, чтобы быть достойным медали. И как на плаху поднимаясь, день ото дня отходить ко сну. Я видел достаточно крови, чтобы не проливать новую».

А издалека ветер снова доносил колотящие сотнями обезумевших дятлов звуки автоматных очередей… Снова кого-то убивали, вновь мир терял кого-то… Кого на этот раз?

Комментарий к 8. Акулий фильм

Кто-то ждал эту часть? Отпишитесь, если дошли, я тогда буду знать, что можно и нужно дальше писать.

Вообще получается сборник эпизодов, изначально это все планировалось как сборник драбблов вообще, но потом обросло сюжетом. Кажется, дальше две главы жути будут…

Перевод эпиграфа:

Ты бы желал

Другого мира.

Я чувствую тебя,

Добыча тени

Призрачной, мне следует верить.

========== 9. Новые ботинки. Осколки безумной вакханалии ==========

It’s a red night, if it’s wrong or it’s right.

And if I don’t fight it’s like being buried alive.

© Hollywood Undead «From the Ground»

Прошло около двух дней тотальной гнетущей неизвестности. Бена начали посещать робкие мысли, что если главарь уже убит, то они с Салли смогут сбежать, пользуясь неразберихой по случаю смены власти. Даже созрел определенный план, в котором участвовали два старых катера, монотонно покачивавшиеся на легких волнах, трогавших гладь залива, что издалека представал совершенно неподвижным, точно гигантское зеркало.

Доктор представлял, как они, беглецы, будут дрейфовать в открытом океане в ожидании помощи, от этого ему делалось жутко, но он был готов рискнуть, лишь бы не оставаться на острове. Лишь бы не видеть, как Ваас снова пытает Салли, перед тем «уединяясь» с ней в штабе. О других пленницах Бен старался не думать, не хватало на них сострадания в почти атрофировавшейся душе. Лечил их иногда, но редко, скорее неохотно обезболивающие отдавал, а что с ними делалось дальше - не следил и не задумывался об их судьбе, практически не различая внешне, не запоминая лиц. А Салли… Что он в ней нашел? Может, она была самая несчастная из них? Или не до конца отупевшая от такой жизни, потому что ей вечно приходилось угадывать, как подстроиться под настроение главаря? Сложно сказать, но Бен решил заботиться по мере сил именно о ней. И еще жалел, что она питает к нему не совсем дружеские чувства: «Она, наверное, привыкла, что мужчину можно отблагодарить только своим телом. Но я не такой, я просто ей друг, человек, которого не надо благодарить. Да, я хочу таким остаться хотя бы в рамках крошечного мира из нас двоих».

Доктор настолько уверовал в свое предположение о смене власти, что уже подходил к причалу, аккуратно пытаясь пробраться к катеру и разобраться как-нибудь в его управлении. Впрочем, его то отгоняли караульные, которые все четко помнили приказ о том, чтобы хирург не получал доступа к средствам связи, то сам он боялся подступиться, шарахаясь, как облезлый дворовый кот.

Вот снова он крался, считая, что его шаги не слышны и караульные заняты перебранкой по пустячному поводу. Он подозревал, что выглядит нелепо, когда при свете дня пытается спрятаться между рыболовных сетей, но отсутствие Вааса придавало ему смелости.

«Так. Два катера. Один можно взорвать! А на втором уплыть!» — озирался Бен, потом понимал, что не знает, как взорвать второй катер, зато он в стрессовой ситуации сумел за считанные минуты выучить путь из лагуны между отмелей, за что стоило сказать «спасибо» спасенному пирату-спорщику, который ныне где-то бродил, вероятно, не решаясь соваться на причал. Зато Кость пристально хлопал своими мутными мелкими глазенками в обрамлении поросячьих ресниц, поэтому окликнул Гипа, едва успел доктор высунуться из своего убежища:

— Че творишь? С *** тут ошиваешься? — спрашивал новоиспеченный пират, который из английских слов знал по большей части только нецензурные, но быстро просек, что Бен его понимает и на русском, впрочем, на родном языке он тоже мат предпочитал литературным выражениям.

— Да я, — неловко повел руками Бен, но немедленно соврал не краснея: — Рыбу собрался ловить!

Кость что-то пробормотал в ответ, но расстреливать на месте не стал, да и не за что было. Гип выдохнул, относительно успокаиваясь, продолжая красться к воде, увидел вскоре все, что ему требовалось от двух водоплавающих жестянок: «Если продырявить бак с топливом и поджечь сначала что-нибудь подальше от него, то будет время отойти от пристани! Или наоборот лучше не привлекать внимания, но бак надо непременно продырявить. Сейчас? Проклятье! Ножа-то у меня с собой нет. Скальпель! Да, надо всегда носить его с собой, спать с ним, сделать потайной карман на майке. Головорезы ничего не заметят. Но Ваас… Он все сразу раскусит. Надо бежать, пока он не появился. Может, даже этой ночью. Однако что делать с охраной? Допустим, мы отчалим, но пираты откроют огонь. Нет, надо придумать другой план, другой… Другой… Какой к черту? Я не знаю! Выхода нет?».

Бенджамин отошел от пристани, сгорбился на песке, сжимаясь комком недовольства и нервов. Каждый раз, когда план побега казался ему безупречным, находились сотни причин, которые могли его задушить еще на первой стадии. От этого доктор злился и едва не плакал от бессилия.

Порой сопротивляться течению невозможно, а горные реки бьют о камни, дробя кости, вынимая душу. И души уходят в камни, как табуны отживших лошадей, что падают в траву, сливаясь в песке с новыми горами. Если лошадь предать, то она станет скалой, одиноко застынет в поле. В ней жизнь сделается трещиной в породе, а большим она и не является. Всего лишь песчинка, только тростник. Только почему делят ценность людей на разные градации, на разные миры?

Бен встряхнул кудрявой головой, нахмурив лоб, услышав робкие всхлипывания. Это была Салли, сомнений не оставалось. Мужчина повернулся и заметил, что девушка сидит посреди аванпоста, не плача, но тихо поскуливая.

— Что случилось? — подошел к ней доктор.

— Ботинок украли… Или… Или потеряла! — кривились губы Салли. Она выглядела потерянной, испуганной, раздосадованной, отчего весь налет взрослости с нее сползал, как старая краска с облупленной стены. Кажется, она совсем не знала, что предпринять, как приспособиться к сложившейся ситуации. Обмотанная вокруг стопы наподобие портянки тряпка вряд ли могла служить хорошей защитой. Это только ракьят поколениями ходили без обуви, не опасаясь наступить на змей или ядовитых пауков. А если и наступали, то, наверное, считали, что такова воля духов природы. Может, рабыня из племени и спрятала где-то несчастный башмак. С какой только целью? Но мстительность женщин порой хуже открытой вражды мужчин.

— Я думал, ты на стекло напоролась, — успокоился Бен, но девочка потерянно и почти испуганно воскликнула, пристально заглянув в глаза:

— Так напорюсь! У меня других нету! Не знаю, сколько у тебя пар обуви, а у меня это одни были! А на стекло знаешь, как больно?!

Проблема со стороны могла показаться шуточной и незначительной, но для Салли это стало неразрешимой. Она подозревала, что новую пару обуви ей никто не предоставит. Чтобы купить, у нее не было денег, а чтобы обменять, не хватало мало-мальски ценных предметов. И поэтому она, очевидно, устав от бесполезных поисков, села по-лягушачьи посреди аванпоста, тихо скуля. Это вообще стало ее характерным звуком, почти опознавательным знаком, потому что громко выражать свои чувства она боялась, а не выражать их совсем ей не хватало сил, сколько бы ни пыталась казаться равнодушной ко всему.

Гип вздохнул и решил, что раз уж побег не удался, он хотя бы украдет для девочки со склада сапоги или кроссовки, благо, он знал, что на аванпосте были лишние вещи, которые хранились в пристройке возле штаба.

— Скоро вернусь, никуда не уходи, — заверил мужчина Салли грозным решительным голосом, значительно поглядев на нее сверху вниз. И твердым шагом направился к пристройке.

— Бен! — донесся слабый оклик девушки, однако мужчина твердо решил доказать себе, что он не безвольная и бесполезная тряпка.

Бен решил, что влезть через окно не удастся за неимением такового, значит, оставалось только нагло вломиться через дверь. Он оглянулся на караульных: склад никто особо не сторожил, потому что по большей части снятая с убитых одежда казалась не слишком привлекательной добычей; выдавалась обычно новичкам, которые стекались на остров со всех концов света, и пополнение банды пиратов происходило чаще, чем обновление рядов ракьят.

Бен помялся с минуту, но вспомнил растерянный взгляд Салли и решительно дернул крюк задвижки.

Мужчина юркой куницей просочился в темную щель, прикрыв за собой дверь. Он казался себе ниндзя и почти гордился собой за то, что его хотя бы не застукали при проникновении в чулан, где было свалено тряпье, в котором Гип немедленно начал копаться, наткнувшись вскоре на один левый ботинок, поискав еще немного, он нашел и правый. Аккуратностью пираты никогда не отличались, но все-таки совсем неразборчивую свалку не стали устраивать. Бену еще мешала темнота, новоиспеченный вор ощущал, как у него в животе все переворачивается от страха, да по спине ползет легкий холодок. В своей жизни он очень редко что-либо нарушал, но теперь ощущал почти наслаждение и внутреннее освобождение от этого самовольства в лагере врагов. Однако скоро понял, что не знает, как выбраться незамеченным из постройки, и внезапное сумасбродство стало казаться самой глупой затеей, на которую он когда-либо соглашался.

Доктор схватил свои трофеи, считая, что мужские сапоги уж точно подойдут на ноги невысокой Салли. Оставалась одна серьезная загвоздка — выйти из здания, не привлекая внимания караулов.

Бен несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, припоминая, что так можно успокоить нервы, а холодный рассудок ему не помешал бы в сложившейся ситуации. Какой уж тут побег! Какой уж тут скальпель! Может, он вовсе не Салли помогал, а себя проверял? Но рассуждения пришлось оставить, потому что до ночи сидеть в кладовке Бен опасался. Его могли хватиться, а вечером непонятное шевеление во тьме расценили бы как вторжение и пристрелили бы, словно бешеную собаку, которых иногда уничтожали, не пуская на аванпост, а вакцины от страшной болезни на острове практически не было.

Бен решил, что все достаточно проанализировал и выглянул через щелочку в приоткрытой двери, обрадовавшись, что никто не задвинул щеколду. Пираты бродили, высматривая врагов в джунглях, некоторые отдыхали, некоторые суетились с новыми пакетами белого порошка. Они не ждали, что кто-то десантируется на них сверху, поэтому центр лагеря не сильно охраняли. Это Бен решил использовать как преимущество, ему ведь немного надо было — только выйти и нырнуть куда-нибудь в штаб или за штаб, чтобы все решили, что он просто откуда-то тащит старые сапоги.

Мужчина сжал кулаки, плотнее прижимая к себе добычу, подумал о Салли, вспоминая ее растерянный взгляд. И снова приоткрыл дверь, думая, что ему удалось бесшумно выйти, хотя в последний миг петли предательски заскрипели, но Гип уже оказался снова на солнце, которое резануло по глазами чужеродной яркостью. Горе-вор решил еще щеколду незаметно задвинуть, чтобы никто ничего не заподозрил. Но откуда бы взяться удаче на стороне сдавшегося? Он сам в нее не верил. А то, во что не верят, редко является к усомнившимся.

— Ну и… Какой *** тебя занес теперь сюда? «Рыбу ловить» собрался? — послышался вдруг за спиной насмешливый голос Костя.

Бен поежился и обернулся на парня, державшего ржавый АК, уголки губ хирурга нервно подрагивали, изображая улыбку. Хотелось бы знать, какое наказание следовало за подозрение в краже никому не нужного хлама с чужого плеча. Но прочитать что-либо на непроницаемом лице головореза не представлялось возможным, да еще глаза вышедшего из темноты искажали картину мира, накладывая на нее сетку помех, как на экране сломанного телевизора.

Кость продолжал, пожевывая край папиросы, которую не успел зажечь, но держал во рту. Он опустил голову, смерив нейтральным взглядом нелепо схваченные вещи в руках вора, спросил небрежно, растягивая лениво слова, точно наслаждаясь своим превосходством:

— Это ты для той *** Вааса?

— Нет, для себя, — переминаясь с ноги на ногу, врал неубедительно Гип.

Никогда ему еще не было так жутко, по сути, он рисковал головой, хотя сделал за время после освобождения из клетки все, чтобы не оказаться в подобной ситуации. И так глупо повелся на «щенячьи» глазки какой-то девчонки! В голове гудели колокола, в животе перекатывался холод, но Бен держался, решив, что если бы за нарушение полагался расстрел, то его бы сразу убили. Но нет, Кость еще поговорить надумал, нехорошо рассмеявшись:

— *** тебе! Не ***ди! Знаю я все, — пират помрачнел. — Зря ты к ней лезешь, убьет он ее, может, нам еще даст попользоваться. Какого *** к живой дохлятине лезть? Ок, гони деньги. Двести долларов!

Когда Кость назвал условия сохранения жизни, Гип успокоился немного. Значит, мелкие кражи случались, значит, ничего жуткого за это не происходило. Или это пират попался не самый злобный. Все-таки Кость попал на остров не от общей склонности к садизму, а потому что решил, что это наилучший для него вариант избежать уголовной ответственности.

Только парень, очевидно, попался жадный и пронырливый, хотя при ближайшем рассмотрении оказался не намного старше, чем Салли. Но он пропадать на острове не намеревался, поэтому сразу «взял на пушку» провинившегося доктора.

— А ты не о***л, амиго? — невольно выругался Бен, растерянно посчитав, сколько у него осталось сбережений. Нет, в банде ему платили неплохо, он даже удивлялся поначалу, но, кажется, его ценили за работу и не трогали так же, как Доктора Э., который вообще неплохо устроился в своем доме на холме.

— Эй-эй, словечками Вааса тут не разбрасывайся. Он это не любит, знаешь ли, — как будто испытав суеверный ужас, оглянулся Кость, а потом приосанился, всем видом стараясь показать, что он — важная персона. — Я тебя типа крышую! Сделаю вид, что не видел!

— ***! Кость! Отвянь от этого ***! — окликнул кто-то парня и тот, криво усмехнувшись, отстал, чему Гип удивился, но задумываться не стал, опасливо прикрыв свою добычу краем выцветшей красной майки. Значит, его проникновение на склад являлось доморощенным представлением, «секретом Полишинеля».

Одно хорошо — доктор больше пока не опасался за свою жизнь. Он старался забыть о своей уязвленной гордости, о том, как комично выглядел весь его образ картонного героя. Поэтому поспешил к Салли, которая выглядывала с порога постройки, что служила штабом, а ныне кухней, как всегда испуганно наблюдая, словно мышь из норы в доме, где сто котов.

— Здорово ты его осадил! — улыбнулась девушка, подходя к Бену, восхищенно глядя на него, наивно.

— Вот! Возьми, — доктор протянул, как гостинец маленькому ребенку, сапоги, добытые ценой множества убитых нервных клеток.

Девушка оглянулась на нескольких женщин, которые сверлили ее потухшими взглядами, видимо, в них вскипало еще больше ненависти к «личной вещи», у которой теперь, оказывается, появился второй покровитель. Бен испугался, не оказал ли он «медвежью услугу», так открыто отдав то, в чем нуждалась Салли. Слишком уж много народу видели это.

Не успела девушка надеть поношенную измятую обновку, которая напоминала по всем признакам знаменитую картину Ван Гога, как из-за забора аванпоста донесся рев мотора армейского джипа.

Все, как по команде, подняли головы. Салли вытянулась, точно оловянный солдатик или суслик, не завязав оборванные шнурки. У всех в головах, очевидно, мелькнул вопрос, кто прибывает. Ваас?

Воздух скрипел, наливаясь внезапным молчанием, только пыль разносилась, отрываясь от колес. На зубах вязло ожидание, тело хотело двигаться, чтобы отвлечься от этого момента замирания. Поэтому кто-то резко начал толочь пяткой песок, кто-то жевать сигарету, а Салли просто выставила вперед дрожавшие руки. Ждала ли она возвращения Вааса? Или ужасалась этому событию? Вряд ли сумела бы дать однозначный ответ.

Но на аванпост приехал не главарь, даже из его «свиты» никого не показалось, отчего многие оказались сбиты с толку, как будто все ожидали, что за те два дня без информации случится нечто глобальное. Особенное напряжение от неопределенности витало, конечно, вокруг Бенджамина и Салли. Доктор решил, что если прибывшие объявят о смерти главаря и смене власти, то он, пользуясь общим замешательством, сгребет в охапку девушку и потащит ее через джунгли. Куда угодно! Хоть на верную смерть.

Мнения Салли он как-то не спрашивал. Губы ее дрожали, она нервно покусывала нижнюю, то складывая ладони, то взмахивая ими, как птица с подрубленными крыльями.

Джип въехал на центр, развернулся. Водитель перекинулся парой фраз с командиром аванпоста, который вскоре потерял весь интерес к прибывшим. Махнул рукой и отправился по своим делам. Пират за рулем джипа остановил взгляд на Бенджамине, обращаясь теперь к нему с нескрываемой радостью в голосе, будто отправляясь на праздник:

— Док, залезай. Салиман тоже захвати. Кто из них тут Салиман?

— Зачем, собственно, вам Салли? — выпрямившись, подошел чуть ближе Бен, но, словно неприрученный зверь, держался на расстоянии, все еще не зная наверняка, что за новости принес гонец. Вполне вероятно, что уже произошла смена власти, хотя никаких внешних признаков это не выдавало. Но следующая недовольная реплика пирата развеяла все сомнения:

— Приказ Вааса доставить вас обоих в форт. Заткнись и лезь.

— Но Вааса с тобой нет, как я должен верить? — все еще упирался доктор, уже больше для того, чтобы позлить, чтобы выплеснуть хоть куда-то свое разочарование, хотя он не мог точно сказать, почему вообще решил, что главаря непременно убьют в этой на вид внезапной вылазке.

— ***! Ну ок! — процедил сквозь зубы пират, доставая рацию, находя канал и говоря. — Прием! Ваас… Тут у нас недоверчивый завелся. Говорят, что я, мол, не от тебя приехал.

Вылетевшую из рации бранную тираду, перемешанную с испанскими словами, Бен не спутал бы ни с чем, да и подделать ее никто не мог, так что пришлось поверить и нехотя загружаться в кузов. А они ведь уже почти решили, что главаря больше нет. Но оказалось, что он даже лично в перестрелках не участвовал, судя по разговорам водителя и пирата на месте пассажира. Теперь под контролем пиратов находились все аванпосты, все части острова за исключением храма Цитры и маленькой деревни ракьят, за два дня они нанесли сокрушительный удар по оставшимся позициям врагов, смели их, словно лавина, поток сели. Видимо, оставалось только готовить одно большое надгробие для остатков племени, отчего сердце Бена тоскливо сжалось. Но какая-то гадкая эгоистическая часть обрадовалась, ожидая прекращения противостояния. Надоело каждый раз вздрагивать от страха при звуке автоматных очередей, да еще от диверсий и проникновения лазутчиков.

Зато Салли побледнела, сойдя с низкого крыльца, точно ее вели на казнь. Бенджамин не сразу заметил это, спокойно запрыгивая в машину и помогая взобраться Салли. Только в дороге, глядя на безмолвную девочку, Бен стал догадываться, что их везут именно на «праздник» в пиратский форт, который устраивался по случаю победы. Может, еще предстояло несколько столкновений, но сопротивление ракьят на вид было сломлено.

— А я для чего понадобился? Есть раненые? — громко спрашивал пассажира Бенджамин, перелезая к нему поближе вдоль кузова с двумя лавками вдоль бортов, через которые можно было упасть при резком повороте автомобиля, поэтому пассажиры крепко держались, за что удавалось.

— Не, там, где мы были, ближе было до Доктора Э. Он всех починил, — оптимистично отозвался пират, беспричинно скаля зубы, снимая самодовольно красный шарф со смуглого лица индонезийца.

Бен от таких слов только порадовался за коллегу, за то, какой он разносторонний человек, несмотря на свое пристрастие к грибам, но Салли почему-то сделалась белее мела, умоляюще глядя на друга, тоскливо и жутко — через борт на дорогу, стелившуюся пыльной змеей. Настроение безысходности передавалось доктору. Его тоже начинала охватывать, казалось бы, беспричинная тревога, но оба знали, что если Салли везут прямиком к главарю, то ничего хорошего не остается ждать.

Оставшуюся часть пути на север вдоль восточного побережья все провели в молчании, только по правую руку волны плескались о песок, вынося ветки и водоросли, да крупные крабы воздевали к небу клешни.

***

Чтобы добраться до форта, пришлось пересесть на небольшую моторную лодку, так как сооружение скрывалось за деревьями на островке, который был отделен от остального острова нешироким проливом. Чем именно раньше являлось это сооружение, Бен установить не сумел. С одной стороны первой бросалась в глаза огромная бурая от ржавчины вышка, более всего похожая на элеватор. С другой — вокруг всех строений возвышалась массивная бетонная стена с колючей проволокой, которая встречается обычно возле правительственных секретных объектов. И несмотря на наркомански пестрые граффити, покрывавшие ее серость, было видно, что построена она задолго до прибытия пиратов, которые удачно приспособили ее под свои нужды.

Возле железных ворот бродили тяжеловооруженные охранники с ручными пулеметами. В эту элиту, наверное, мечтал попасть каждый дураковатый «Кость» с аванпоста. Доносился хрипловатый лай сторожевых собак, огромных, мускулистых, непохожих на тощих облезлых динго, которые сновали по Рук Айленду, сбиваясь в волчьи стаи. Но все преграды расступились, когда прибыли Бен и Салли в сопровождении пиратов. Их не считали чужаками. Но кому от этого легче?

Салли шла впереди доктора, ступая, как деревянный человечек, как механическая кукла с неотработанным механизмом, но точно неведомая сила тащила ее вперед, накинув незримую петлю на шею, будто паук сматывал нить, продвигаясь по сетям к увязшей в них жертве.

Сначала ничего не происходило, только доносился запах гари, отвратительно тревоживший обоняние. Как только вошли внутрь, оказавшись на подобии средневековой площади в окружении нескольких утлых двухэтажных домиков, стал яснее источник едкого дыма — в самом центре полыхал колоссальный костер в два человеческих роста, добавляя жару к зною джунглей. Вокруг него под жуткую музыку, орущую из высоченных современных динамиков, скакали пираты, некоторые сидели на продавленном диване, который тоже был изрисован граффити, будто каждый здесь пытался самовыразиться от полноты чувств после очередной дозы. На подобии помоста к похотливому восторгу мужчин типичная представительница древнейшей профессии довольно ловко и профессионально извивалась вокруг шеста, который, судя по виду, служил вдобавок для того, чтобы привязывать пленников перед казнью или на пытки.

Бен и Салли переглянулись, не ведая, чего ждать. Сам главарь все еще не появлялся, вроде как он обитал в огромном ангаре в торце крепости.

Вскоре и он вышел, согнав с помоста женщину, сам встал перед публикой как непревзойденный оратор. Пираты немедленно повернулись к нему. Возможно, многие его ненавидели, вероятно, никто не стал бы мстить за него в случае убийства, все прекрасно помнили, как легко он пускает в расход починенных. Но при всем этом его слушали, точно попали на сеанс гипноза. Главарь говорил что-то о полном поражении ракьят, о победе. О кровопролитии…

— О да! Мы как раз вовремя! — загорелись глаза привезших невольных «гостей» пиратов, и в общем гуле тонули слова, съедался смысл. У Гипа кружилась голова, а во рту ощущался солоноватый привкус, то ли как от слез, то ли как от крови, он даже невольно пощупал свою спину, ожидая ощутить там воткнутый нож. Но с чего бы? Он себя давно уверил, успокоив: не такая он важная птица, чтобы вести его на казнь за несколько километров или готовить покушение. Опасность представляли только ракьят и собственная глупость, способная ввести в немилость командиров.

Когда Бен вынырнул из внезапно опутавших, как кокон, раздумий, Ваас уже спрыгнул с трибуны, устраиваясь на том самом разрисованном диване «в портере» с бутылкой какого-то алкоголя, который после принятия наркотиков играл скорее роль освежающего напитка для «поддержания эффекта».

«Чтоб тебя передозой сегодня накрыло! И половину из этих подонков. Я тогда лечить не буду и под дулом автомата», — в сердцах подумал Бен, хотя знал, что Ваас отличался крепким здоровьем. Потому что человек с некрепким давно бы уже помер от образа жизни, что вел главарь.

Подчиненные периодически и помирали: кто от передозировок, кто от антисанитарии, кто от сопутствующих зависимости заболеваний. Но курили, нюхали или кололись все. Варьировалась форма употребления и степень зависимости. В форте вообще содержался целый огромный подвал с разложенными штабелями белыми пакетами на полкило-килограмм каждый. Бен так и не понял, для чего они — на продажу или для внутреннего пользования. Создавалось впечатление, что свой же товар не употреблял один только Хойт, что логично для дилера. А Вааса он на том и сделал цепным псом…

Но Бен не ощущал никакой жалости к главарю, совершенно уверенный, что тот виноват во всем сам, несмотря на любые предположения о том, что связывало его и Цитру, об их истории порой слагались самые фантастические предположения, ни одно из которых не отражало реальности. Казалось, что это было занозой, которая отравляла главаря в течение уже многих лет, а наркотики он использовал, чтобы заглушить боль.

Может, все обстояло намного проще: просто подсел, поддавшись однажды на провокацию Хойта, и покатился, готовый на все ради новой дозы, став ради этого самым опасным человеком на северном острове. Но в обоих версиях зияли дыры в логическом обосновании, так что Бен просто выбрал удобную позицию, считая себя самой несчастной жертвой обстоятельств. Ваас-то настоящий предатель, а он, Бенджамин, бросивший своих друзей, — просто жертва. Но что он мог, без силы, без навыков?

За такими напряженными раздумьями, которые настигли его при очередной встрече с главарем, Бен провел некоторое время, выпав из происходящих событий, а когда встряхнул головой, заметил, что вокруг главаря уже образовалось что-то вроде гарема: несколько девиц из Бедтауна. Возле его ног, как собачонка, сидела с потерянным видом Салли. Главарь, отвратительно глумясь, вытирал о ее волосы руку, когда случайно слегка опрокинул бутылку с вязкой жижей (предположительно) рома. Бенджамина едва не стошнило, он задрожал от гнева и возмущения, но подойти не решился.

На него не обращали внимания, а жестокий праздник был в самом разгаре. Гип не желал смотреть на безумную вакханалию и уставился на огонь. В груде мусора и автомобильных покрышек заметил два расчлененных обгоравших тела. Наверное, привезли, как охотничий трофей, убитых врагов. Пламя слизывало и покрывало копотью оболочки, ошметки кожи и одежды.

Доктор закрывал глаза, потому что каждая увиденная им картина этого «бала сатаны» доводила его едва ли не до потери сознания. Хотелось согнуться пополам и выплюнуть все это как непереваренную дурную пищу, которая растекается потом в луже рвоты желчью и перемолотыми кусками покрасневшего мяса с морковкой. Но нет, реальность так легко не вытащить, не очиститься от нее.

И доктор думал, а не слиться ли ему со всем этим безобразием? Как иначе не сойти с ума? Он как раз заметил парочку, пирата и размалеванную девицу, которые без стеснений, чисто символически отойдя от центра сборища, пристроилась возле забора в тени. Но Бен не мог представить, что так же схватит первую попавшуюся продажную девицу. Уж точно не на всеобщем обозрении. Да еще здесь все еще находилась Салли.

Ближе к вечеру большая часть вроде как укромных (в бесстыдном понимании пиратов) мест была занята такими же щедрыми клиентами девушек из Бедтауна. Так что спрятаться Бену оказывалось негде, он уже потерял из вида Салли, только шатался вокруг костра, точно зомби, одуревая от жара и вони, иногда прикладываясь к неведомо как оказавшейся в его руке бутылке дешевого алкоголя, отдающего сивухой.

Ему чудилось, что он в аду, на самом дне, потому что ни на что иное безумная вакханалия не походила, служа отвратительным преувеличением таких же «невысокодуховных» сборищ в цивилизованном мире.

Вот уже ночь зловеще удлиняла тени, некоторые пираты попадались мертвецки пьяные, некоторые дергались возле динамиков под долбящий дабстеп. Пара человек в ходе праздника устроили поножовщину, еще несколько и правда допились и донюхались до передозировки, но Бен, как и пообещал себе, не стал им помогать, точно совсем забыл о какой-то там клятве. Но с какой радости он должен был оставаться добрым для всех? Он сам пытался напиться, но захмелеть не удавалось, вскоре он осознал, что его терзает единственный вопрос: «Где Салли?».

И будто его кто-то услышал. Дверь ангара растворилась, из нее выкатились две полуголые незнакомые девицы, исчезнувшие тут же из виду, а затем вышел неторопливо сам Ваас, который держал, как арестанта, за локоть нетвердо шагавшую рядом Салли. Даже издалека было видно торжество от осознания своей бесконечной власти, написанное на лице главаря, и неподвижное, как у статуи или фарфоровой куклы, лицо «личной вещи».

«Он снова пытал ее?! Что?! Что было в этом треклятом ангаре? Почему я опять оказался где-то далеко… Хотя… Что я мог сделать», — пронеслись потоком сбивчивых мыслей разномастные эмоции от негодования до бессилия, от которого руки опускались, а пальцы расцеплялись так, что недопитая бутылка выскользнула и покатилась по земле к костру, вскоре треснув и влившись в бушевавшее пламя.

Но Бен ошибался: для Салли самое худшее было еще только впереди.

При появлении Вааса пираты немного притихли, при легком взмахе руки главаря кто-то немедленно приглушил и музыку. В форт начали прорываться звуки леса, которыми оказался вечерний заунывный похоронный вой диких псов и в ответ жадный, сытый, агрессивный лай сторожевых.

Ваас подошел к сцене, остановился подле нее, потом грубо подхватил Салли, оторвав от земли, подкидывая на высокий постамент. Девушка повиновалась, но все равно немного неуклюже взобралась, едва не потеряв равновесие, не понимая, что от нее требуют, но дрожа всем телом, что было видно даже невооруженным взглядом.

Доктор подходил все ближе, а Ваас затевал какое-то представление, решив приберечь его под конец или придумав только что.

— Какие люди! Гип! Подходи! Ты как раз вовремя! — издевательски радушно приветствовал улыбкой крокодила пират. — Подходи! Смертельный номер, специально для тебя! Не веришь, ***? О***ть! Ты мне не веришь?! ***!

— Верю, — бормотал в ответ доктор, пристально наблюдая за Салли, которая крайне неловко себя ощущала в центре всеобщего внимания, которое приковывала сцена. К тому же девушка оказалась практически без одежды: только в купальнике не по размеру. А пираты ждали зрелища.

Девочка встретилась взглядом с Беном и на глазах ее почти выступили слезы, она просила защиты у него, поддержки. Но он стоял подле сцены и просто гадко ждал! Что он мог? Что мог… И так каждый день, каждая новая смерть. Ничего не мог, совсем ничего, никакого первого шага, никакого плана.

Ваас тем временем указал, что делать кому-то из своих, и пираты потащили к сцене из разных концов форта опустошенные бутылки. Салли стояла посреди настила, почти обнаженная, хрупкая, с некрасиво торчавшими сквозь источенную желтую кожу ребрами. Она уже догадалась примерно, в чем будет заключаться «гвоздь вечера». По щеке ее скатилась слеза, но всего одна, больше жалеть себя она не позволила, сжав зубы.

Когда пираты били бутылки и старательно раскидывали осколки по всей сцене, перед Беном предстала другая Салли — непоколебимая, окаменевше спокойная, глядевшая с презрением на своих палачей. Но это продолжалось слишком недолго, ровно до тех пор, пока ни раздался приказ главаря:

— Вперед! Пошла, шалава!

Девушка сделала неуверенный шаг, но когда босая ступня коснулась немедленно впившихся в нее осколков, девушка замедлилась, прижимая сиротливо сжатые кулачки к груди.

— Салиман! Ты оглохла на***? ***! Я тебя по ушам вроде не бил! Может, тебе жестами показать? — вскочил с дивана Ваас, ухмыляясь, на этот раз помахивая выхваченным из кобуры пистолетом, указывая направление и одновременно напоминая, чем чревато неповиновение.

Девушка зажмурилась, шипя от боли, но покорно пошла, неуверенно пошатываясь, точно канатоходец без страховки. Стекла впивались в ее ступни, за ней оставался кровавый след на досках и битых бутылках, каждый шаг отзывался болью, которая искривляла юное лицо. Но она мужественно дошла до конца сцены и там остановилась, умоляюще поглядев на Вааса. Однако разве надеялась она на то, что в его черном сердце осталось место милосердию или здравому смыслу? Особенно после такой попойки. Главарь снова привстал с места:

— Нет, я не понял, че застыла? Обратно давай!

С приоткрывшихся губ Салли сорвался тихий-претихий стон. Страх все еще пересиливал боль.

Ваас заставил Салли ходить по битому стеклу еще несколько раз вперед-назад по сцене. Босиком. Вскоре жертва реагировала именно так, как нравилось главарю: молчала, едва уловимо скуля, не стирая с чумазых впалых щек катившиеся градом слезы. При каждом шаге плаксиво беспомощно морщась. Лишь изредка глядела на Бена, который замер возле разрисованного дивана, точно сраженный ударом молнии. Каждый новый ее взгляд, исполненный мольбой и отчаяния, — новый удар каленого прута, вьющегося хлыста. Доктору казалось, что его привязали к позорному столбу и беспощадно пороли. А Ваас заставлял смотреть. Может, в этом содержалось наказание для обоих пленников? Но за что? Понять бы…

Только в стеклах отражалась ночь, теряясь в тусклых каплях рома и крови.

— Что Вы… Что ты делаешь с ней? Зачем?! — только шептал Бен, но сам уже тоже не смел перечить, чуть не плача от этого вида. — Да как тебя земля носит!

— Осколки… — еле слышно пробормотал Ваас тем же тоном, что выли динго в джунглях, протяжно, жутко, заупокойно, без расчета на слушателя, а вот продолжал в обычной наглой развязной манере «царя и бога»: — Да, ***, Бен, я все слышу! Не нравится представление? В чем дело, Бен? Ничего, погоди, скоро прибавим тебе работы, — главарь снова поднялся с места, вскидывая руки, как дирижер, приказывающий вступить оркестру. — Эй, Салиман! Спиной ложись! Да! Давай, моя марионетка! Ты ведь уже признала, что ты марионетка? Мы отлично веселимся! Да или нет? А, Салиман?

— Да! — закричала она, ощущая, как осколки впиваются в кожу, в мышцы, но покорно медленно опускаясь сначала на колени, а потом на спину, что со стороны выглядело даже красиво и пластично, если бы только не знать, какую боль терпела девушка, выполняя этот танец для своего хозяина. А Бена поражало, что на нее не нацелен даже пистолет, который Ваас давно убрал. Но разве добровольно она подчинялась?

— ***, как легко сломать человека… Жалкие твари. Жалкие, — бормотал главарь, но уже шепотом, не желая, чтобы его слушали. И снова в его голосе звучал бесконечный-безначальный вой цепного волка. Но что от его душевных ран Салли, тело которой теперь сплошь покрывали раны от отточенных острых граней?

«Я все слышал!» — мстительно подумал Бен, готовый зубами перегрызть глотку врага. Хоть бы какой оборотень укусил! На небе как раз наливалась отравленным яблоком полная луна. Но то лишь сказки, а их закинуло в такую темную быль, что хоть реви, хоть молись — а чуда не случится.

Салли подняться уже не смогла, панически вздрагивая, опасаясь, что Ваас заставит ее дальше идти, чего она уже физически не выдержала бы. Но главарь скучающе встал с места, размял плечи, кажется, не совсем довольный своим представлением. Может, у него просто сменилось настроение, оно и так скакало, как полоумная саранча, что немудрено при употреблении веществ. Пират подошел нехотя к Бену:

— Ну все, док. Тебе есть работенка. Мне не нужна сломанная марионетка, — но губы растянулись в широкой ухмылке варана. — Хе-хе, вот теперь-то ей и понадобятся твои ботинки новые, — Ваас навис над собеседником. Неизвестно как ему это удавалось, ведь Гип был выше как минимум на полголовы, но точно сжался, когда главарь восклицал, размахивая руками, точно жерновами или пропеллерами-лезвиями: - Да, Бен, ты ведь всегда добро делаешь, да, ***, ты же о***но добрый, альтруист на***! И все только ради себя делаешь, зараза, — Ваас словно с осуждающим напутствием разочарованно покачал головой, бросая странный взгляд на неподвижно лежавшую Салли. — Бенджи, Бенджи, какая же ты гнида на самом деле.

«Ботинки! Стекло… Ревнивая сволочь! Кто ему донес? Ваас!!! Вот кому я однажды подсыплю яд. Когда-нибудь», — пронеслись все мысли в голове.

Не хотелось верить, что девушку подвергли такому истязанию только за то, что Бенджамин посмел принести ей новые сапоги. Почему же тогда пытали ее, а не его? Или все просто так совпало? Но Ваас всегда знал, о чем говорил, что имел в виду.

Главарь распорядился перенести девушку в комнатушку одной из пристроек. Там-то Бен полночи, почти до утра, обрабатывал множественные раны Салли, вытаскивал стекла, обмывал и обеззараживал, накладывая бинты и пластыри. Порезы были разные, глубокие и неглубокие, различались по ширине и длине, но каждый из них сочился кровью, особенно те, что испещрили ноги бедной девочки. Видимо, долго еще ступни обещали болеть, отзываясь при каждом шаге ощущением, будто ходит она по острым ножам и булавкам.

И все из-за одного вечера, из-за короткой прихоти одного психа. Разрушить легко. Бабочка долго переживает превращение из гусеницы в летающее создание, но достаточно пары секунды, чтобы грубо оборвать крылья, навсегда закрыв путь к небу.

«Хоть бы не было столбняка!» — надеялся на лучшее Бен, потому что вакцины на острове не было.

— Извини… Пожалуйста, извини! — только бормотал доктор, но ему приходилось причинять новую боль, когда он зашивал особенно глубокие раны на спине. Повезло, что не на живую, Салли хотя бы дали обезболивающее, которое слегка затуманило ее разум.

И вот снова доктор сидел на шатком табурете возле убогой раскладушки, скрестив руки, ожидая улучшений, но на этот раз он не мог заснуть от терзавшего его чувства вины.

Ваас дал понять, что бесчеловечная выходка произошла не просто так. Ревность? Или предлог помучить? Бен терялся в догадках, хотя вообще не желал об этом думать и вспоминать, радуясь, что уже все позади. Хотя какая там радость… Одного взгляда на Салли хватало, чтобы пробирало так, будто кто-то оглоблей огрел по спине.

***

Ближе к рассвету, который тускло полез в щели ставней и выбитых окон, девушка проснулась, едва ли нормально задремав. Но она сочла необходимым что-то сказать именно теперь.

— Бен… Послушай, — дыхание ее прерывалось, кажется, начинались озноб и жар. — Если вдруг однажды я «залечу» от этого чудовища, ты же сможешь избавить меня… от этого?

— Салли… я… я… — Бен замялся, закусив нервно изнутри губы, теперь уже его пронзила внезапная дрожь. Он приобрел достаточно опыта в обработке различных ран, даже наконечники стрел нередко вытаскивал или клыки диких животных, один раз даже человеческий зуб пришлось из кисти одного умника выковыривать, но с женщинами он практически не имел дела. Но Салли… Да, эта тема была запретной меж ними, хотя оба знали, что такое может произойти. И оба боялись того, чем это чревато.

— Если нет, — голос Салли сделался твердым и безразличным. — Убьешь меня. Подсыпешь яд под видом лекарства, у Доктора Э. их хватает, я знаю.

— Но Салли! Не надо! Все будет хорошо, ты скоро поправишься, — лепетал слабо утешавшие бессмысленности доктор.

— При чем тут это? — фыркнула девушка, тяжко вздыхая. — Бен… Стоит зажить одним ранам… Он нанесет новые. Пошло оно все! Нахрен! К черту! Эй, Бен! — голос Салли делался громче, ускорялся, низкий, грудной, а потом она перешла на безразличный шепот: — Слушай, принеси мне от Доктора Э. что-нибудь вроде перветина. Кость рассказывал своим дружкам, что в пятнадцать лет подсел на это дело, потом лечился, потому что отупляет быстро, щас ширяется вещами подороже. А мне не дают.

— Салли! Ну какой перветин? Зачем? Ты с ума сошла? — всплеснул руками собеседник в негодовании.

— Нет, Бен. И в этом проблема. Я хочу сойти с ума. Одна девка рассказывала, что полгода не выходила из запоя, даже не помнила, со сколькими и как… А нет, Ваасу нравится, что я в здравом уме. Он не желает, чтобы я не понимала то, что он делает со мной.

— Не надо. Лучше не будет! — не находил верных слов доктор. Хотел бы успокоить и приободрить, но сам в петлю не лез только из-за Салли.

— Кость рассказывал еще, что его друзья-перветинщики поумирали быстро от отека мозга. Вот и будет вроде как медленный, но быстрый яд. Или нет на острове аналога? Дешевого… — холодно и спокойно рассказывала девочка.

— Но ты ведь хотела жить! Ты всегда мне говорила, что хочешь жить, — пытался воззвать к несуществующим доводам Бен.

— Я? Я?! Я родилась мертвой! — вдруг прорвался озлобленный возглас, девушка едва не вскочила с места, будто неведомая сила подшвыривала ее. Вместо плаксиво изогнутых губ проступил зверский оскал, но потом она встряхнула головой и словно проснулась, но продолжала незнакомым низким грудным голосом: — Ладно, пусть эта слабая дурочка еще поживет, посуществует.

Вскоре она заснула, словно не просыпаясь вовсе. А Бенджамин тряс головой, не понимая, кто только что говорил с ним, словно в слабое тело, пользуясь болезнью, вселился злой дух и устами Салли выражал свои идеи. Но Бен являлся рационалистом, что на острове звучало почти как насмешка. Однако он испугался, совершенно суеверно, едва находя объяснение и сам не желая верить:

«Кто? Кто это был? Кто со мной говорил сейчас? Нет, это не Салли! Неужели у нее началось расщепление личности? А у тебя, Бен, не так? А? Что молчишь, Гип?»

Но доктор не ведал, какие еще мерзостные злоключения приготовила для него судьба.

Комментарий к 9. Новые ботинки. Осколки безумной вакханалии

Надеюсь, это пока не NC-21? Вроде ничего такого, но автору было гаденько на душе… Кто-то осилил?

Перевод эпиграфа:

Это кровавая ночь, правильно это или нет,

Не бороться - всё равно что быть похороненным заживо.

========== 10. Маньяки бывают разные ==========

I just wanna bleach you,

And I just wanna eat you,

And tear your soul out…

© Hollywood Undead “Fuck the World”

Рассвет конопатил щели меж деревьев душными испарениями. Солнце плавило небо, стекая в волны. Но никому не было дела до светил и небес: только мелкие мысли, только темные чащи вместо дум и стремлений властвовали в головах обитателей форта, где догорал страшный костер, в котором дымились среди покрышек почерневшие кости.

Разрисованные граффити двери ангара скрипнули на ржавых длинных петлях, являя чудовище, то есть самого главаря, который вышел, щурясь на солнце, как кот. Не представлялось возможным определить по его растянувшейся на лице ухмылочке, испытывал ли он похмелье после ночной оргии. Да сам точно не мог сказать: болит голова или просто шея слегка затекла, поэтому на всякий случай приложился к бутылке какого-то крепкого алкоголя, отозвавшегося привычным жаром во рту и гортани.

Выглядел главарь довольным, еще бы: они победили ракьят. Почти что…

Единственное, что омрачало чад бесчеловечного веселья, — оставшийся неприступным, хорошо охраняемый и обнесенный каменной стеной Храм Цитры. В остальном, только деревня Аманаки — последний оплот сопротивления — затаилась в лесах, как зверь в грозу. Полное сокрушение племени было не за горами, значит, и уничтожение Цитры вместе с ним. Оставалось только напасть, например, с воздуха, пустив в ход вертолеты. Ваас желал этого падения ракьят уже давно, очень давно представлял, как кровь жрицы потечет по заросшим мхами каменным плитам. Да, наверное, так и представлял. Но Цитра… Это Цитра.

Одно ее имя будило рой воспоминаний, которые он глушил наркотиками и ненавидел. После очередной дозы мог веселиться, смеялся над казнями, отмеряя минуты в повторении бессмысленных действий своего земного срока, почти не замечая, какие страдания причиняет случайным жертвам из-за… Впрочем, он больше, чем жрицу, ненавидел собственную память. Поэтому отметал картины тех времен, когда он был в племени, его неотъемлемой важной частью. А потом… Никому не стоило знать, никто не имел права вторгаться в его разум, тем более в такой отличный солнечный день. И никогда! Никогда не узнавать! Незачем. Когда ничего не исправить, то лучше не знать вообще.

Он прошелся вдоль форта, рассматривая свой “замок” и опохмелявшихся пиратов, а так же более-менее трезвые караулы, наорал по привычке на пару подвернувшихся, потом поглядел налево, на двухэтажную хибару с нелепой решеткой выбитого окна. Кто-то там обретался, помимо привычного состава.

Ваас для прояснения мозгов отхлебнул еще немного из горла пузатой бутылки и постепенно восстановил в памяти, что накануне приказал привезти с прибрежного аванпоста одну рабыню, которой он дал имя Салиман. Номер с разбитыми стеклами припомнился, когда взгляд упал на сцену, где с видом примерной хозяюшки подметал облезлой шваброй многочисленные осколки щуплый паренек в красных шароварах, висевших на нем мешком.

Стало быть, Салиман накануне ходила по осколкам по приказу Вааса. Эта мысль показалась какой-то отстраненной, будто главарь не до конца уже понимал вечно затуманенным рассудком, что терпят жертвы во время пыток, будто ему казалось, что им так же весело, как ему.

Для проверки своих догадок Ваас направился к строению, где в подвале покоился проклятый желанный товар, красиво расфасованный на белые пакеты. Но на втором этаже на дрянной раскладушке и правда неподвижно лежала девушка в бинтах и пластырях, которая пробудилась при звуке шагов в тяжелых бутсах.

— Кто это так с тобой? — Ваас как будто удивленно поднял брови, но усмехнулся, рассматривая дело свои рук.

— Ты… вчера… на празднике. Битые стекла, — пискнула Салиман, не ведая, имеет ли право “личная вещь” на слова.

За ответ на “риторические вопросы” Ваас мог и оплеуху отвесить, а если не отвечали на настоящие вопросы, то тоже выдавал тирады о том, что его не слушают. Зачем? Так уж выходило, настроение и восприятие людей бешено скакали: на смену вспышкам гнева приходили моменты заинтересованности, потому что следить за движением двуногих насекомых, за тем, что водилось в их головах, тоже являлось чем-то вроде развлечения. Особенно, когда удавалось манипулировать полученными знаниями, без усилий поворачивая ту или иную ситуацию в свою пользу и вновь наслаждаясь абсолютной властью, от которой он и правда чувствовал себя “царем и богом”. Все до очередного визита Хойта. Но вспоминать о нем не хотелось еще больше, чем о жрице племени. Без них порой было очень весело, но только в его понимании всякая радость заключалась либо в причинении боли физической, либо в унижении моральном, либо в новой дозе.

Остальное, еще оставшееся от сознания и разрушенных убеждений, казалось черной пропастью, от которой несло тленом и гнилью, порой оттуда вырывались слова, ядовитые, для сторонних слушателей нередко бессмысленные. Знали бы они… Но им-то что! Они — это либо чурбаны-пираты, с которыми только ширяться и девушек лапать, либо пленники, которым в клетках плевать с высокой колокольни, что говорит похититель. А из бездны все лезли и лезли жадные жвала да когти, и никто их не видел (может, это просто так ломки представали.) Наверное, из-за этого никто не слышал его настоящего смеха — только издевательства и ухмылки, которыми он “одаривал” Салиман:

— Ах, это я! Надо же! — он чуть склонил голову набок. — Какой я, однако, ***!

Ваас помнил, что в форте накануне все отлично развлекались, он, конечно, себя тоже не обделил. Но в результате каких манипуляций разума он дошел до такого, что его “марионетка” ходила по битому стеклу, он вспоминал с трудом, и слегка удивлялся себе, потому что обычно женщин, даже пленниц, не особо пытал, ведь для них находилось другое применение.

Потом начала всплывать история с сапогами, которую доложил какой-то толстомордый пират, слышавший ее от какой-то девки с дальнего аванпоста. Стало быть, виноват был Бен, по здравому рассуждению. Но кто в котле сумасшествия вообще говорил о здоровье? Ваас вспомнил, что доктора он почему-то миловал и решил, что это надо непременно исправить.

— З-за что ты меня так… ненавидишь? — стуча зубами, всхлипнула Салиман, снова напомнив, что рядом кто-то есть. Она казалась странным созданием. Вроде тряпичной куклы, как у ребятни из деревни Аманаки: когда с ними носятся дети, теребят их, возят в пыли, они дергаются и почти кажутся живыми. А стоит только бросить где-нибудь в углу, делаются тусклыми, серыми, несуществующими. Девушка эту игру принимала, наверное, из страха, делая из главаря своим подчинением еще большего монстра, потому что он научился смаковать ее боль, причинять страдания тогда, когда она не заслужила. Зачем? Просто так, не тратя на нее ни капли мертвых чувств.

Когда-то он являлся совсем иным и не ведал, что ненавидит ныне больше: Цитру, о которой трепетно заботился и яростно охранял, или прошлый образ самого себя.

— Ненавижу? ***! О чем ты, сестрица? — но маска смеха сползла с его лица. — Ненавижу я Цитру! А ты… — он махнул рукой, как будто для пустого места не находилось определения. — Цитра, Цитра… Что? Хотела союз сильнейшего воина и жрицы? ***дь ты, а не жрица! В чем дело, Салиман?.. Тебе, *** мелкая, повезло, у тебя не было сестер или братьев.

“Личная вещь” безмолвствовала, затравленно смотря в глаза. Ваас забывал каждый раз ее лицо с большим подростковым носом и россыпью веснушек, смотрел все время, словно на незнакомого человека. Ребенок какой-то! Но что с того? Просто “личная вещь”, которую подарил мерзавец-Хойт, притащив из Детройта за карточный долг ее отца. Проклятая несправедливость… Проклятые родственники…

Отличие от многих пленниц — она сама не совалась во владения пиратов.

Странно, но казалось, что она помогла в процессе превращения человека в отвратительного демона, который способен только на повторение бессмысленных действий. И она виновата! И все. И никто. И он. Все, кроме него. Никто, кроме него. Все зависело от взгляда, от стороны, абсолютных вещей в мире не осталось со дня сотворения человека. Но если все вокруг повторяли, оставались ли они, безумные, вообще людьми? Иногда хотелось стать другим. Но каким уже? От этого просыпался еще больший, жгучий, разъедавший, как серная кислота с маслом, гнев, ярость — ничего не изменить! И, что хуже, внешне ничего не требовало изменения — ширево, казни, власть, остров. Одно и то же! Умереть от скуки! Люди на самом деле сходят с ума только от двух вещей: от разрушения ценностей и скуки.

Оставалось продолжать развлечения, например, облить бензином и поджечь пленного ракьят или провинившегося пирата. Любимая казнь Хойта — сжигать в клетках. Кто сказал, что аморально, жутко, ужасно, неправильно? Кто устанавливал границы добра и зла? Цитра? Но предавшие не имеют на это право. А иные границы добра и зла он не ведал; однажды их не стало вовсе, поэтому намеренно уничтожал осколки, смешивал. Ведь белое всегда превращается в черное, если втоптать в грязь.

Если нет границ, то ничто не запрещает. И незачем менять. Все отлично, все весело. Только внешне… Что, если он давно умер, просто забыл об этом?

Он часто казался себе центром мира, что волен сдвигать континенты и играть судьбами людей, но по окончании действия очередной дозы вспоминал, что это не совсем так, и бесился…

Возвращаясь из дебрей нескольких параллельно снующих потоков мыслей главарь снова понимал, что находится в одном помещении с еще каким-то созданием, которое напоминало девушку и совершенно беспомощно ожидало любой участи.

— Ну, ты и скелет, Салиман! Нарасти хоть немного мяса, а то с тобой е***ся уже тошно! — небрежно бросил Ваас, выходя от девушки, которая только облегченно выдохнула, обрадовавшись, что мучитель покинул ее на какое-то время.

Вот, малого же человеку оказывалось нужно для кратковременного счастья, а что делать с гигантской черной дырой на месте сердца, они и не задумывались. Оставалось разобраться с доктором, довести до его сведения кое-какую малоприятную информацию. Часто Бена хотелось убить на месте, потому что это существо по странному недоумению еще считало себя человеком и пыталось вести себя как человек. Но выглядела эта игра погорелого театра настолько карикатурно, что хотелось бы просветить Гипа насчет собственной комичности.

***

Бен отошел под утро от Салли, чтобы умыться, осторожно подойдя к бочке с дождевой водой, где иногда все-таки смывали грязь пираты. Все тело ломило, неприятной болью отзывался копчик от ночи, проведенной на жестком табурете, поясница тоже оказалась не в восторге. Мужчина видел мир, как через какой-то густой овсяный кисель, разминая ноги и руки.

Когда в слегка влажной майке он возвращался к несчастной пациентке, заметил, что навстречу ему идет сам Ваас, отчего доктор ссутулился и попытался поздороваться, едва не согнувшись в подобострастном поклоне:

— Доброе утро!

Но вместо ответа его лицо испытало на себе удар увесистого кулака, а в солнечное сплетение прилетел носок сапога. Мир перевернулся, пошатнулся, запрыгал сотнями разноцветных звездочек, среди которых отчетливо проступило зверски спокойное лицо главаря, который, шипяще прицокивая, начал, нависая над сбитым с ног доктором:

— Тебя кто просил? ***! Ну ты ***! Жалеешь ее, м***ла. А виноват ты! — Он ткнул кулаком в грудь собеседника, попытавшегося подняться. — ***! Х*** твоя жалость. Я ее вытащил из клетки, а ты пытаешься стать ее героем? — Ваас задохнулся от негодования, проводя по ирокезу. Но скривился, отчего становилось ясно, что это не более, чем игра, новое издевательство. — ***, Гип, это вообще против всех правил! Есть вот тут, — он постучал указательным пальцем по своей голове, — какое-нибудь понятие о правилах? Думаешь, если мы все здесь е***ые на голову, то их не может быть? Да это ты самый е***ый! — главарь развел руками. — Избранных, знаешь ли, запирают в психушке. У них там через палату то царь, то бог…

«Да-да, там тебе самое место! “Царь и бог”», — зло подумал доктор, не вполне понимая от первого шока, куда пришелся удар, вроде как по губам, рассек нижнюю. Больше всего поражало, что гнев главаря срикошетил с таким запозданием, хотя накануне пытали именно Салли, речь явно шла о ней. И что хуже всего, Гип понимал, что пират в чем-то прав: он и правда вытащил из клетки девочку, а доктор считал себя благородным человеком за добычу каких-то старых ботинок. Но все это мелочи, на острове все оказывалось вывернуто наизнанку, и не оставалось возможностей адекватно судить.

Да, Ваас вытащил Салли, но лишь затем, чтобы сделать “девочкой для битья” в прямом смысле слова. Однако, окажись в тот день какой-нибудь Бенджамин возле клеток — и самый страшный кошмар Салли стал бы реальностью. Множество грязных рук… Да, на них Бен насмотрелся достаточно: грязные руки, лица, сердца и мысли, как и все джунгли, которые иссушали горячими лучами равнодушного светила траву на косогорах, превращая ее в шумно гудящее на ветру сено.

Ваас закурил, задумчиво с удовольствием выпуская дым и по привычке подергивая мощными плечами, будто скидывая с них ношу. Бен нерешительно сидел на земле, точно не помня, как падал или оседал. Главарь будничным, почти деловым тоном небрежно бросил:

— Эй, Гип! Наш типа кореш из Бедтауна (тоже е***ый на всю голову) требовал кого-нибудь подъехать вроде тебя. Бак Хьюз зовут. Или еще Бамби Хьюз. Короче, если заблудишься, спросишь такого там…

Ваас как-то странно поморщился при упоминания некого субъекта, что уже выглядело очень нехорошо, так как обычно он нейтрально реагировал на своих подчиненных.

Доктор медленно, как в обществе дикого хищника, поднялся, не совершая резких движений под пристальным взглядом главаря, который полминуты просто таращился на доктора, то метая молнии темными глазами, то просто как на пустое место, а потом докурил, кинул в сторону окурок и пошел восвояси. Могло быть и хуже: хотя бы сигарету о лоб не потушил, как любили люди его пошиба. Так что доктор покорно слизал кровь с губы, пошел обратно к Салли, чтобы забрать свой рюкзак со всем необходимым и заодно продезинфицировать припухавшую ранку.

Могло быть и хуже… Покорное признание зла, принятие его неизбежности. Но что еще остается? Лезть под пули? Сражаться, ничего не умея? Скальпелем, что ли, шеи всем перерезать? Бен не ведал, сумел бы вообще. Причинить боль легко — хватит нескольких грамм металла или одного осколка гранаты, а лечить потом долго. Но он ненавидел пиратов, однако каждое новое бездействие все больше и больше стирало с него истлевшую маску Бенджамина, обнажая кривую усмешку безразличного Гипа с потухшими глазами. Вот и “непротивление злу силой”, они с Салли не сопротивлялись. Вроде душой боролись, не действием. Но либо силы духа оказывалось мало для чуда, либо без оружия чудеса не творились. Только слова в голове казались пока привычными, отраженными, как от толстых стен древней гробницы: “Скоро я поверю, что правы буддисты. Человек перерождается. Тех, кого наша вера отправляет в ад, круг перерождений забрасывает в такие места, как этот остров. И так вечность, жизнь за жизнью, повторение бессмысленных мучений. Не знаю, где есть больший ад, что на Земле. Не знаю, какой порок обошел стороной этот остров. И в чем так провинился я? Или Салли… Но смог бы я уже вернуться к нормальной жизни или нет… Я не уверен”.

Стоило только войти в двухэтажную хибару, бросив косой взгляд на ровные ряды выложенных наркотиков в пакетах, Бен застал поразившую его картину: его встретила Салли. Ноги ее кровоточили сквозь бинты, оставляя следы на грязных досках, но она упрямо стояла и, очевидно, направлялась к двери. При этом лицо ее сохраняло стоически спокойное выражение, только глубокая складка между бровей выдавала ту боль, что приходилось терпеть. Но при появлении доктора лоб девушки разгладился, а взгляд ее точно проникся едва уловимым светом, что порой можно узреть как луч солнца посреди грозы, пронзивший случайно плотный брезент туч.

— Салли! Зачем ты встала? — почти по-матерински всплеснул руками доктор, пытаясь обратно уложить девочку, которая неуверенно пошатывалась, но с потаенной агрессией и непривычной гордостью отзываясь:

— А что остается? Ползать? Я не буду ползать на четвереньках, как собака!

— Просто… — доктор запнулся, ведь он покинул Салли, когда она еще спала, да и никто не давал гарантий, что его не перебросили бы в течение пары дней на новый аванпост, но он обнадеживающе продолжал. — Я скоро вернусь, — но затем неуверенно добавил: — Меня посылают к какому-то Баку Хьюзу.

Салли все-таки села, опираясь на руки и стараясь касаться пола только пальцами ног. От упоминания некого имени глаза ее сначала испуганно расширились, потом вновь между бровей скопилась старившая ее ложбинка, она мрачно отрывисто бросила:

— Он опять что-то сотворил со своим очередным рабом.

— Что… сотворил? — судорожно сглотнул собеседник, ощутив неприятный холодок по всему телу, будто он что-то знал про этого субъекта, но, к сожалению, совершенно забыл, хотя не стоило.

Салли подняла глаза, порой она смотрела так же пронзительно, как Ваас, так же сверлила взглядом, особенно когда знала больше, чем тот, с кем она говорила:

— Будь осторожен, Бен. Хьюз маньяк. Вообще-то, как и все вокруг, — Салли понизила голос до зловещего шепота, — но для тебя он может быть опасен, — девушка неуверенно втянула губы, выдыхая тревожно. — Зря ты один туда едешь.

— Ну я… Э… — замялся совершенно Бенджамин, лохматя и теребя кудри, но понял, что должен идти, да и от Салли веяло какой-то недоброй аурой, будто она его на бойню провожала, а лицо ее утратило всякие черты детскости и сама она напоминала побитую годами сухую старушку.

Бенджамин неуверенно вышел, теперь уже он подрагивал, ноги налились ватными подушками. Оставлять Салли одну казалось непростительным, но Ваас дал однозначно понять, что у его “личной вещи” не может быть друзей, иначе ей же будет хуже. Может, он тоже не считал доктора бесполым существом, которое так уж безобидно. А, может, просто желал как можно дальше закинуть всех вокруг во тьму отчуждения и разобщенности, ведь часто вероломная власть основана лишь на разделении.

Но все могло сложиться намного хуже… И Бен продолжал принимать эту страшную игру, где среди конопляных полей терялась вечность, где рассвет наставал дольше заката, а затмение черного солнца не объяснялось движением луны. Доктор просто убеждал себя, что все могло быть хуже.

Может, в чем-то не ошибался, например, когда переправились на берег, у причала ждал уже джип. И, как всегда, с водителем, одного ценного члена банды, который мог сбежать, никуда не отпускали.

Гип кинул рюкзак на место пассажира, как всегда погруженный в свои думы, не желавший ничего общего иметь с пиратом за “баранкой”. Его не радовало, когда по дороге куда-либо с ним пытались болтать, потому что он расценивал умственное развитие пиратов как амебообразное, впрочем, так же он в свое время относился и к одноклассникам, и к детям со двора, за что его везде в конечном итоге либо дразнили, либо били. И, конечно, это показывало несправедливость прогнившего мира.

Но на этот раз Бена ждал сюрприз, а приятный или не очень, он судить не решался, когда узнал пирата, заводившего неподатливый мотор. Кого угодно он ожидал встретить в форте, но никак не стремноватого мужичка, которого он спас из пасти акулы.

— Снова ты? — сказали водитель и доктор хором с разным выражением.

— Тебя как звать-то? — поинтересовался после короткой паузы относительно дружелюбно пират-спорщик, закуривая. О трезвости водителей речи никогда не шло, но как ни странно, все ездили, правда, статистику аварий никто не вел.

— Бен, — представился вкрадчиво доктор, опасливо глядя исподлобья, но пират вдруг прямо-таки просиял, беспокойно размахивая руками:

— О! Здорова, я тоже Бен. Бенджи… Как хочешь короче, так и зови. Это ты тот Гип?

— Да… — выдавил доктор, но потом решил, что опасность миновала, заставил себя улыбнуться. — Привет, Бенджамин.

— А-ха-х! ***! Эт перебор, меня так в жизни не звали, — рассмеялся пират и до неприличия дружелюбно протянул самокрутку. — Ок, Гип, косячок?

— Эм… Нет. Спасибо, не надо, — как можно более незаметно отпрянул от дымившегося “бычка” доктор, надеясь не портить сразу отношения, раз уж удалось настроиться на чью-то волну, а хотя бы шапочно знакомый союзник ему не помешал бы в любом случае.

Но второй Бен уже нахмурился, басовито и развесисто возмущаясь:

— Ты меня не уважаешь? Ну че ты такой, вроде тезка, вроде только общаться начали. Ты спас меня от челюстей, все дела, — и снова начал наседать. — Че, не уважаешь на***?

— Уважаю, уважаю, — немедленно шел на попятную доктор, как щит, выставляя перед собой ладони, горбясь на месте пассажира. — Ну, я просто по делу еду.

— К Баку трезвым лучше не соваться… Хе-хе, — приподнялся уголок губ собеседника, который словно отгонял тень или смахивал какую-то склизкую гадость с головы, торопливо заявляя: — Я тебя там подожду недалеко, если что.

«Что “если что”?!» — все больше поднималась тревога в сердце доктора, от него явно что-то скрывали все вокруг, а он понятия не имел, чем опасен этот “кореш” и почему именно для него.

***

Тронулись на север, в объезд высоких водопадов, затем свернули на запад, пересекая плотину, направляясь к Бедтауну, возле которого и обитал этот некий Хьюз. По дороге попадалось много рек и заводей, в них приникали длинным корнем ко дну крупные водяные лилии, а кувшинки распластывались огромными изумрудными овалами листьев, словно приглашая пройти по ним, как по дороге. Но неосторожный шаг увлек бы на самое дно любого безумца, поддавшегося их внешнему спокойствию и надежности. И таким здесь являлось все: ослепительно красивое, смертельно опасное. Любой незнакомый фрукт с замысловатыми узорами цветной шкурки мог нести в себе яд. А смолкавшие или растревоженные птицы с дивными голосами и ярким оперением чистых ангелов часто предвещали ураган или начало перестрелки.

Поэтому Бенджамин никогда не мог в полной мере увидеть красоту природы, которая казалась ему враждебной, а ракьят он расценивал как ее часть, “дети джунглей”, почти не люди, отсталые, агрессивные. И что им мешало убраться с острова, себе не вредить и другим не мешать? Бен совершенно не понимал, ради чего проливать кровь, если можно отступить. Он не привык бороться, не задумывался о том, что значит потерять родину и считал, что не сопротивляться злу силой — это правильно. Но сопротивлялся ли ему духом?

Его не-борьба приводила вечно на заваленные трупами врагов аванпосты или в зловонные закоулки оставшихся городов. На этот раз они прибыли в Бедтаун. Если и существовало место более омерзительное на архипелаге Рук, то разве только Тростон, находившийся на южном острове. Там творилось еще большее безобразие. А что, собственно? Да ничего особенного. Просто сдавшийся город, в котором хозяйничали пираты. В Терстоне — наемники.

Бедтаун же представлял собой одну с половиной улицу, составленную из разваливающихся бунгало. Разделяла городок загаженная обмелевшая река, уходившая от водопада и сливавшая стоки в более крупные водяные артерии. В ней ловили рыбу обкуренные, почти сумасшедшие местные жители. Вокруг нее располагались таверна, публичный дом, откуда и доставляли в форт девиц, оружейная лавка и рыбный магазинчик, владелец которого всегда утверждал, что у него свежий товар, забывая о том, что у покупателей тоже есть свой нос. Жилые дома с провалившимися крышами напоминали курятники, которые стояли подле них, разве только населялись устало кудахтавшими всякую околесицу людьми, а не тощими курами.

Жалости на местных не хватало, они представали просто тенями. Часто можно было видеть на улицах тех, кто испытывал передозировки от самых дешевых наркотиков, а кое-где подолгу лежали и трупы тех, кого убили безнаказанно пираты в ходе пьяной драки или так… для развлечения, подражая главарю. Из интересных личностей в городишке обитали контрабандисты, которые залегали на глубокое дно. Один вроде как проживал в обшитом листами шифера и железа доме с чучелом птицы над дверью. Но к нему как-то не совались, он тоже пиратов не доставал.

Однако путь Бенджаминов лежал за Бедтаун, который прилепился одной стороной к высокому холму. За ним на отшибе обнаружился еще один дом, окруженный низким разваливающимся заборчиком. На вид одноэтажная вытянутая хибара, рядом с которой гнила машина-седан, не представляла ничего интересного, разве только крыша у нее была не соломенной, а железной, как и дверь, то есть, в случае чего, она могла стать небольшой крепостью, так как окна от жары и от случайной пули тоже закрывали ставни.

— Ну… Вот это и есть… Берлога Хьюза, — как-то неуверенно протянул водитель. — Я тебя тут подожду, ок? А то еще джип сопрут, ты же знаешь.

Бенджамин от тона пирата поежился, но заставил себя выйти, ступив немного затекшими ногами на некошеную траву. Чем ближе доктор подходил к дому нового клиента, тем неуютнее делалось у него внутри, будто все органы связали в узел, прилепив друг к другу, отчего сводило зубы и не различалось пространство в джунглях, все смазывалось в одну картинку, хотя ничто не предвещало смертельной опасности.

Доктор крался почти бесшумно к обиталищу маньяка. Что имели в виду под этим словом? Лучше не ведать, быть может, никакой опасности и не было, просто в пираты или киллеры Хойта подавались явно не праведники. Но все-таки Салли говорила “опасен для тебя”…

Молодой человек покрывался холодной испариной, кудри прилипали к высокому лбу, а майка к спине, и на незаметно побледневшем лице выступали ярче обычного приоткрытые губы, с которых срывались нервные выдохи, как от удушья. Но все-таки он решительно подошел и тихо постучал в дверь, устыдившись и испугавшись немедленно слишком громких ударов о железные листы. Реакция обитателя дома ждать себя не заставила.

— Кто там? — вполне миролюбиво отозвался некто мягким баритоном или даже басом.

— Ваас сказал, что вы просили подъехать… хирурга, — мысленно ругал себя за косноязычие Бен, более твердо заявляя. — Я — доктор.

— Доктор-х***ктор, — тут же матерно срифмовал некто за дверью, прошипев и рассмеявшись, а потом снова мягко вкрадчиво пригласил. — Входи, — но снова в его голове предупреждающе рокотала гроза. — Впредь обращайся ко мне “сэр”. Ясно?!

— Есть, сэр! — невольно отчеканил фальцетом, вытянувшись по струнке, Бен, не видя, как на месте водителя второй Бен щурится и трясет головой, будто его неспелый лимон заставляют есть.

Доктор выдохнул, не успев мысленно попрощаться со всеми, кого знал, дернул на себя дверь, но она не поддалась, тогда он попробовал еще раз, и еще.

— З-заперто, сэр! — икнул мужчина.

— “От себя”, тупица-***ца! — разозлился хозяин, что подействовало на Бена, как выстрел, он навалился, затаив дыхание, на дверь. И очутился в темноте… Вернее, в полумраке жилища с небольшой лампочкой на потолке.

У стены возле двери стоял стол с табуретом. Хозяина вздрогнувший от неожиданности невольный пришелец заметил не сразу, точно Хьюз нарисовался из воздуха, как Чеширский Кот.

Бак оказался худощавым жилистым мужчиной лет пятидесяти, по всем признакам военной выправки, но все-таки уже не совсем, будто он долгое время не был на посту, да и в частной армии Хойта никем не командовал.

Носил он обтягивающие узкие джинсы и расстегнутую чрезмерно пеструю гавайку-рубашку, которая обнажала большую цветную татуировку головы оленя, покрывавшую грудь с мелкими, местами седыми волосами.

А потом Гип просил мысленно, чтобы его кто-нибудь ущипнул, дабы убедиться, что он не в нелепом сне: провозглашенный маньяк со знанием дела держал в руке томик А.С. Пушкина в переводе, в другой руке красовалась бутылка темного пива, которое он до прихода Бена неторопливо потягивал, видимо, так же неторопливо… читая стихи.

Гипу вдруг стало жалко великого поэта, будто прикосновение таких людей к его творчеству порочило его память. Но что было не так с Хьюзом, который поглаживал светло-каштановые бакенбарды, Гип сказать пока не мог. Острые, довольно симпатичные, черты покрытого легкими морщинками лица несли в себе совершенно недобрый оттенок, даже когда казалось, что хозяин жилища хитро улыбается.

Вскоре непривычно запыхавшийся Бенджамин поймал себя на мысли, что его какое-то время с неподдельным интересом рассматривают, не торопясь переходить к делу.

— Не отпустишь водителя? — вдруг поинтересовался Хьюз, неотрывно следя взглядом за молодым человеком, отчего Бену с каждым мигом делалось все более жутко, но он все еще не мог понять, с чего бы вдруг. Может, он попал к каннибалу? Может, перед ним “второй Ганнибал Лектор”? О чем же и когда его предупреждала Салли и почему провожала, точно видела в последний раз? Может, Ваас намеренно послал его на верную смерть? Все чаще доктор косился на спасительную дверь, как можно более непринужденно небрежно отвечая:

— Подождет, не переломится. А что… дело долгое? Зачем я, собственно, приехал? — но на всякий случай не забыл добавить. - Сэр.

Хьюз вскинул брови:

— И правда, подождет.

Резко вскочил, откладывая книгу и пиво, со всех сторон молниеносно рассматривая прибывшего. Зачем? Казалось, что он принюхивается, как будто и правда намерен съесть. Бен держался из последних сил, чтобы в панике не вылететь за дверь, возможно, ему все мерещилось, но чудилось, что над головой Бака прорастают небольшие рожки, а вместо босых ног постукивают копытца и из-за спины помахивает тощий костяной хвост мелкого беса. Затем, будто придя к какому-то выводу, Бак ухмыльнулся довольно:

— Пошли в подвал. Все там.

Как оказалось, дальняя от входа стена содержала в себе еще одну дверь, из-за которой доносилась сырость и затхлость. Хозяин быстро снял с пояса ключи и открыл проход на узкую лестницу, уходящую вниз. Щелкнул выключателем, притаившимся где-то у стены, тогда снизу показался слабый свет разноцветных лампочек, веселый, почти новогодний, вот только спускаться не хотелось.

Бен неохотно согласился идти первым, но Бак настаивал, приглашающим жестом указывая, а в глазах его уже показались искры угрозы, предупреждавшей, что при неподчинении будет хуже.

Гип еще раз попрощался со всеми кого знал и не знал. И шагнул в подвал, уже спустя пару секунд осознав, какую ошибку совершил. Но Хьюз, все такой же улыбчивый и самодовольный, уже шел позади, и Бен опасался его спровоцировать. Он не знал, что его ждет, но чувствовал, что ничего хорошего, хотя на вид хозяин был радушным и в какой-то мере даже… интеллигентным, что совершенно сбивало с толку и еще больше пугало. Когда неизвестна опасность, невозможно выстроить план.

Шаги гулко отзывались на скрипучей лестнице, внизу тошнотворным гламуром мерцали сине-розовые лампочки гирлянд.

Подвал был заставлен какими-то коробками с припасами, но обстановку, окрашенную неверным светом, Бен не запомнил, потому что его взгляд приковала кровать, стоявшая у противоположной от лестницы стены. И на ней, на грязном тряпье, ничком лежал окровавленный голый человек.

Бен часто видел трупы, многие из них были настолько изуродованы, что не удавалось сначала определить вообще, женщина это или мужчина. Но этот являлся без сомнения мужчиной, молодым и, судя по бледной (покрытой жуткими гематомами) коже, не из местных. Если бы не искаженное болью, залитое запекавшейся кровью, застывшее лицо с закрытыми глазами, то можно было бы угадать довольно красивые утонченные черты.

“Он что-то сделал с очередным своим рабом”, — тут же вспомнились слова Салли, складываясь в ужаснейшую мозаику.

Бежать! И немедленно!

Для чего его позвали, если и идиот понял бы факт смерти пленника, который в последние минуты своей жизни, судя по всему, испытал такое, что в кошмарных снах не является? Гипа охватил ужас, когда он невольно зачем-то представил, что пережил раб, которого, наверное, когда-то продал Хьюзу Хойт или Ваас, поймав нерадивого туриста, одного из тех, которых иногда обследовал Бенджамин.

И представил он то, что где-то творили, вероятно, и с его друзьями, о которых он пытался не думать. Продажа на принудительные работы на каком-нибудь кирпичном заводе — это еще лучший исход. Так его и сломали, так он и согласился в смятении стать бандитом, а теперь, видимо, судьба его заслуженно наказывала за предательство.

Или Ваас за помощь Салли, он на Рук Айленде являлся синонимом судьбы, фатума и рока. Но нет, вряд ли он был в сговоре с Хьюзом. Теперь становилось понятно, почему главарь слегка морщился при упоминании этого имени. Хотя все мысли блокировал страх, почти животный ужас ловушки.

Образ беса все стремительнее формировался вокруг хозяина жилища, вскоре он уже чудился адским монстром с синей кожей и красными рогами, на что играло и освещение фальшивого “Нового Года” под потолком. Впервые Бен захотел оказаться где угодно, даже в пиратском форте, хоть на вчерашнем жутком празднике, хоть рядом с главарем, но только не в этом подвале, пропитанном смертью и содомским грехом. Один на один с маньяком, который внешне казался все еще спокойным.

— Вот, собственно, — указал рукой на тело Бак, слегка виновато и растерянно, точно кот, который случайно придушил мышь, намереваясь еще помучить.

Бенджамин заставлял себя оставаться спокойным, а голову холодной, отвечал сдержанно, осторожно подходя к трупу, но стараясь держаться ближе к выходу:

— Он мертв, сэр.

— Как мертв? — будто совершенно не понимая такого недоразумения, удивился Хьюз.

— Ну так. Мертв, — пожал плечами Гип, всматриваясь в сделавшееся восковым лицо жертвы, на котором застывали капли пота и слезы в уголках глаз, оставившие бледные разводы на щеках, но приходилось спокойным голосом констатировать: — Причина смерти, скорее всего, травма головы.

Возле кровати Бенджамин заметил несколько плеток разной величины, наручники, кожаные ремни и еще некоторые предметы, о назначении которых доктор задумываться не желал, борясь с подступавшей от омерзения и страха тошнотой.

— ***! А я-то думал, мы еще так мило поиграем, — выругался недовольно убийца, будто сокрушаясь над сломанной вещью, подходя к Бену, спрашивая еще раз: — Точно мертв?

— Точно, точно, — бормотал Бен, но нервы не выдерживали. — Что Вы меня спрашиваете, сэр? Вон он… п-пятнами уже пошел, — мужчина почти взмолился гневно, раздраженно, пребывая на грани паники. — Надеюсь, я могу теперь идти?

Но Бак, огибая кругом Бена с грацией кота, преграждал путь к свободе, в голосе его уже открыто переливались медово-сладкие нотки:

— Ты торопишься?

Доктор ощутил жжение в глазах, как в раннем детстве, когда его однажды окружили ребята постарше с намерением то ли побить, то ли обобрать. Тогда он разревелся в голос, на помощь ему пришла мама, отогнав всех. Но здесь спасения было ждать неоткуда. Водитель разве только оставался наверху, на улице. Но что толку? Из подвала не дошел бы до внешнего мира даже самый отчаянный крик. Все верно: из преисподней в мир живых ведь никто не может докричаться.

Гип сожалел, что родился не каким-нибудь горбатым уродом с косым лицом и ушами-плошками, которого все стараются обходить стороной. Бак с первых секунд знакомства слишком пристально и неоднозначно рассматривал Бенджамина, который отчаянно пытался сохранять официальный вид:

— Простите, сэр, у меня еще много дел.

— Да какие у тебя дела, — усмехнулся Бак, приближаясь, уже дотрагиваясь властной длинной кистью до плеча Бена, продолжая напевать. — Дела, дела… Осматривать таких же мерзавцев и жмуриков? Знаешь, ты тоже вполне ничего. Очень даже…

Бен, как мог, стряхивал руки Бака, которые уже бесстыдно начали прикасаться то к плечам, то к торсу, поглаживая ткань майки. Доктор ощущал, что близок к тому, чтобы разреветься, как в детстве. Но это было бы в высшей мере слабовольно, поэтому он заставлял себя злиться хотя бы, но голос предательски дрожал:

— Отойдите от двери, сэр. Мне надо идти.

Теперь-то он в полной мере начал понимать, что ощущает Салли, когда Ваас закрывается с ней в штабе или в ангаре. Ее отчаяние, ее бессилие.

Неужели ему тоже была уготована участь стать чьей-то “личной вещью”? И умереть в лапах садиста, как этот неизвестный парень, замученный до смерти извращенной страстью с побоями?

Ужас производил парализующий эффект, Бен только смотрел расширявшимися глазами, чем еще больше распалял Хьюза, на придвигавшейся груди которого скалилась голова оленя.

— Какой-то ты неласковый, — посмеивался уже над ухом Хьюз. — Я думал, раз уж так все произошло нелепо, мы еще позабавимся с тобой.

— Отойдите от двери! — почти закричал Бен, беспомощно, не контролируя себя. Он был готов практически ко всему с момента попадания на остров, но только не к этому! Потому и растерялся, чем воспользовался Бак, хватая парня за черные кудри, которые, очевидно, манили маньяка с самого начала, но отпуская, откидывая к стене возле лестницы. Бен тут же попытался подняться, ощущая путь к освобождению. Всего несколько ступенек! Но выход тут же преградил Бак, возникнув, будто телепортировавшись, взирая сверху вниз на новую жертву, ухмыляясь, словно пританцовывая, подергивая развратно бедрами:

— М-м… Отойти-не отойти… Какие вопросы ты мне задаешь. Я тут подумал… — в глазах блеснул злобный огонь. - Нет!

С этими словами Бен оказался прижат к стене около лестницы. Руки у Бака были словно щупальца, цепкие, сильные, хоть внешне не очень накаченные. Доктор вряд ли ощущал большее отчаяние в своей жизни, когда в его шею нагло впились губы и зубы маньяка, оставляя там, вероятно, синяк. И еще раз, и еще, спуская к плечам, ключицам и снова поднимаясь на шею… Ад в аду — вот чем становился этот подвал. Весь остальной остров Рук с фортом Вааса и крепостью Хойта теперь казался раем.

— Знаешь ли, ты — редкость на этом острове, такой… сладкий, гладкий! — обжигал ушную раковину голос Бака, который начинал медленно стягивать с Гипа бежевые брюки вместе с бельем, в итоге слегка спустив их. — С Австралии таких не припомню. Восточная сладость, медовая, которая так манит, чтобы ее надкусили, растерзали, — упоенно вещал он, еще спрашивая: — Не замечаешь поэтичность момента?

— Не слишком, — шипел от отвращения Бен, когда его руки начали заламывать. Вот тут он понял, что если продолжит сопротивляться, то скоро его бросят животом вниз на окровавленную кровать, сбросив с нее труп, и кожаным ремнем завяжут запястья за спиной. На миг сковывающий ужас подсказал: сдаться. Не сопротивляться, чтобы не убили. Может, и боли тогда садист меньше причинит. Пишут же в инструкциях: “не спорить с похитителем, выполнять все условия”. Но какие инструкции на острове?! На что он надеялся? В чем исход такого непротивления был лучше смерти?

Нет! Такая перспектива не устраивала! Не для того он жил, мыслил и предавал, вытаскивая себя из клетки, чтобы придти к такому концу этого пути. И кто бы стал защищать в таком случае Салли?.. Хотя нет, он волновался в тот момент именно о себе.

Но как выбраться?

Бак больно вдавливал спиной в стену, придвигаясь все ближе, начиная переходить от шеи к разбитым утром губам жертвы, кусая кожу, отчего вновь показалась кровь. Маньяк восторженно и жадно слизывал ее.

Гип ощущал, как к нему внизу живота придвигается крупный бугор в джинсах маньяка. Бенджамин боролся с диким омерзением, но какая-то невероятная жажда выбраться подкинула ему план: он внезапно ответил на поцелуй, сплетясь языком с этим мужиком с бакенбардами, с этим бесом, что ему и в кошмаре бы не приснилось. Тогда Хьюз явно удивился внезапной перемене в поведении жертвы, на миг ослабив наручники своих пальцев вокруг запястий Бена.

Тот короткий миг невзаимного, но взаимного поцелуя обещал преследовать доктора в самых темных снах, этот вкус чужой слюны с запахом пива и чужой крупный язык, проникший гадюкой в рот. Но мига хватило!

В Бенджамине точно пробудился монстр. Сегодня или никогда! Теперь или уже никогда! Выбора ему не оставляли.

Сначала он резко надавил одной рукой на заднюю часть правого локтя врага, одновременно другой — совершая молниеносный тычок в гортань, отчего Бак немного отпрянул, захрипев, уже, очевидно, не ожидая сопротивления.

Но времени выкроилось не больше пары секунд, однако хватило, чтобы откинуть от себя маньяка и резко ударить его коленом в печень. Не каждый знает местоположение, чтобы точно бить, причиняя одним ударом максимум шока, но Бен обладал необходимыми сведениями и опытом, так что он отлично представлял, где находятся болевые точки на теле человека.

А вот как сообразил, каким образом атаковать коленом… В детстве его били за высокомерие, но это не значило, что он совсем не отвечал обидчикам. И в нужный момент эта забытая ловкость и агрессия нашли себе применение.

Предплечьем он еще раз прошелся по гортани врага, затем сжатым кулаком — по низу живота и, ощутив, что совсем вырвался из объятий Хьюза, доктор ударил ногой по коленям, отчего маньяк на короткое время ошарашено отпрянул, скатившись вдобавок на пару ступеней вниз.

Контрудары Хьюза Бен не ощущал, кажется, его пытались огреть по голове, но он уклонился.

Все-таки удалось усыпить бдительность и убедить, что желания совпадают, значит, и связывать не надо. Но с чего бы они вдруг совпали?

Бен опрометью ринулся из подвала прочь, радуясь, что хотя бы никто не успел запереть. Зато при выходе из жилища он совсем запамятовал, что вторую дверь надо тянуть “на себя”. Дернув “от себя” пару раз, он в ужасе навалился плечом, а затем выбил ногой, практически снося ее с петель.

Оказалось, что кусок металла успешно открывается в обе стороны при должном старании, которое пришлось проявить, потому что доктор подозревал, что в его не сильно тренированных кулаках не так много силы, чтобы свалить замертво бывшего военного, да и оглушить его удалось только на короткий срок.

Что было дальше с Баком, знать не хотелось. Главное, что он не успел затащить обратно в подвал. Гип, на ходу натягивая брюки, вылетел к водителю джипа. Вот уж не думал доктор, что будет так рад второму Бенджамину, который еще несколько дней назад нагло подначивал его и вовсе не поблагодарил за спасение от акулы.

— Едем отсюда! Быстро! — воскликнул сорвавшимся голосом Бен, запрыгивая на место пассажира.

Водитель ничего не спросил, тут же вдавливая педаль газа и разворачиваясь не хуже участников Формулы-1, разве только вместо шикарного Феррари достался столетний джип без крыши и ветрового стекла, снесенного, чтобы стрелять было удобнее.

Джунгли заметались с невероятной скоростью. Ехали куда-то прочь от Бедтауна, и доктор не понимал, куда и зачем, главное, что он выбрался. Но морщился и плевался через борт, будто сильный настойчивый язык все еще хозяйничал у него во рту. Обратную дорогу Бен не помнил из-за шокового состояния.

***

— Ну че, Бен, косячок? — усмехнулся Бенджамин другой, когда они снова добрались до переправы, ведущей в форт Вааса.

— А-а… По***, давай, — нервно дернулся Бен.

Всю дорогу сердце бешено стучало. И в кои-то веки Бен оказался рад главарю, когда прибыл обратно в форт, миновав пулеметчиков, снайперов и собак. Ваас, конечно, мог его убить в любой миг, так, чисто от плохого настроения. Но смерть оказывалась не самым худшим исходом. Да, Ваас по сравнению с тем существом показался просто замечательным человеком.

И вообще Бен испытал приступ любви ко всем окружавшим вещам: солнце, небо, море, волны, пираты… Все, что угодно, что он не терпел до этого проклятого дня. Он был экзальтированно рад любой мелочи, возможно, из-за начинавшего медленно действовать слабого наркотика.

А ближе к вечеру доктор забился в угол возле забора и постройки, где была Салли. Одна затяжка марихуаны или чего-то такого уже отпускала, ему делалось на душе тошнее тошного. Наверное, поэтому он взял скальпель из новой аптечки, которую собрал взамен брошенной в панике, и начал судорожно обрезать волосы, наверное, пытаясь так стать более мужественным.

Кудри! Те самые кудри, которые хватали эти руки-щупальца! Собственное тело казалось теперь зараженным чумой от каждого прикосновения, которое пережило со стороны беса.

Неизвестно куда бы завел мужчину стресс, возможно, в итоге он бы отрезал себе даже язык, но тут подошла Салли, выглядевшая все так же, как маленькая старушка. Она все-таки встала, не дав зажить порезам. Да и все верно: никто бы ей не поднес и стакана воды. Она перемещалась то на цыпочках, то на пятках, не зная, как ступить, чтобы не задеть один из множества порезов, морщась от боли. Девушка напоминала бледного призрака, только своим видом резко отрезвляя Бена, ведь ему удалось сбежать, ради себя он придумал, как вывернуться, даже не сильно задумываясь.

И сила в нем вдруг обнаружилась! А она не сбежала, некуда было. И если с ним чуть не произошло, то с ней случилось все, что могло случиться. Но все же Ваас — не Хьюз… Только в чем разница? Он тоже пытал, только вдобавок не крепкого парня, а хрупкую девочку. Восприятие снова постепенно возвращалось на свои места. Однако Ваас субъективно теперь казался все равно лучше некоторых монстров с острова. И Салли смеялась своим невеселым смехом:

— Только не брейся налысо. У тебя красивые кудри. А если даже побреешься, все равно Бак будет приставать при встрече. Но вряд ли она будет. Он ведь выполняет поручения для Хойта, Ваасу не подчиняется. А Хьюз… Его бы воля, он бы ко всем мужикам… Вообще, все решает сила, а не внешний вид. Но ты теперь не удивляйся, если эта гнида нажалуется Хойту, он ему напрямую подчиняется. Короче, Бен, не удивляйся, если тебя убьют.

- “Утешила”, спасибо…

Девушка отошла, все так же хромая на обе ноги, ковыляя куда-то нетвердо, точно предрассветный фантом, а Бену становилось еще хуже от ее простых слов. Он отложил скальпель, проследил за Салли: она, оказывается, легла обратно на ту раскладушку, которую ей на какое-то время предоставили в форте. Доктор относительно успокоился, занялся привычным делом, сменив ее бинты, от которых в нос ударил запах несвежей крови, напомнивший слишком недавнее событие, однозначно пошатнувшее психику молодого человека. Закончив с перевязкой, он решил, что обязан побыть какое-то время наедине с собой, поэтому спросил разрешение выйти из форта у сторожей. Его, как ни странно, выпустили. Видимо, покинуть остров без лодки не удалось бы: пролив представал достаточно широкий, а у Бена никогда не было разряда по плаванию.

***

Вечерело. Солнечный свет расслаивался на оттенки, окрашивая небо в оранжевые и багряные тона, спускаясь к зеленоватым волнам.

Остров с фортом являлся небольшим гористым отломком от остальной суши, но на нем произрастало немало деревьев, среди которых прогуливались дикие свиньи. Последние нередко попадали на обед пиратам, но то ли быстро размножались, то ли не так резко истреблялись.

Они тихо ворчали, копаясь у корней тропических великанов, застывших в облачении из коры, в фате сочных лиан. Деревья словно охраняли остров, оберегали от вторжения цивилизации, сминая, оставляя только жалкие обрубки, пригибая к земле, чтоб человек не сумел здесь возвыситься над природой.

Бен долго бродил по этим зарослям, ощущая, что ему почти удается отвлечься от всего. Хотелось слиться с этой природой, никогда не рождаясь в этой оболочке из мяса и костей. Но вот снова он ловил себя на мысли, что проникается почти осязаемой ненавистью к себе.

За что? За то, что хитростью помог себе сбежать? От одной мысли о пережитом Гип, не выдержав, согнулся, схватившись за обожженный стрессом желудок, и выплюнул на траву пустую желчь, потому что не ел ничего с самого утра, просто забыв о такой потребности.

Нет, общество молчаливых зеленых старцев его не спасало. И ему вскоре начало казаться, что ничто уже не спасет. Он шел дальше, к краю острова, который находился в метрах ста от стены форта, к которой примыкал загадочный ангар, где обитал Ваас. Там остров, плоский и приветливый для лодок с одной стороны, резко уходил вверх, заканчиваясь обрывом, что приглашал в морскую пучину. Вскоре Бен стоял на краю обрыва и думал, а не утопиться ли…

Почему о самоубийстве он не думал все это время? Ведь это самый верный исход, чтобы никого не предать, не испытать боль. Да, но и никого не спасти. Впрочем, кого он успел спасти? Чтобы завершать свой путь самоубийством, можно было и не рождаться…

Но его экзистенциальные размышления прервала группа пиратов. Топая, как стадо мамонтов, они — во главе с самим Ваасом — пробежали воодушевленно к краю и, кто “ласточкой”, кто “рыбкой”, попрыгали в соленую воду. Явно, что инициатором был главный, который первым нырнул с восторженным кличем молодого бабуина по весне.

“Да чтоб вы все потонули! Да чтоб вас акулы поели!” — раздраженно подумал Бен, с любопытством глядя вниз.

Но все, как назло, всплыли, да еще с очень довольными рожами. Еще говорят, что “нельзя плавать в состоянии алкогольного опьянения”!

Повылезали на песок, кто-то фыркал, кто-то открыто клял главаря, но с такими приступами истерического смеха, что все ему вторили.

Ваас веселился, явно приняв новую дозу, а иначе не умел уже. Бен видел те моменты, когда главарь испытывал “последствия”, срываясь буквально на каждом, нервно дергаясь при каждом движении, как от ударов током, словно насекомое, проткнутое булавкой натуралиста; постоянно оглядываясь, будто видел каких-то призраков. Зрелище не самое приятное, настораживающее даже издалека. И все повторялось и повторялось: веселье, ломка, снова веселье, снова ломка. Но все состояния являлись опасными для обычных людей, уж тем более для пленников.

“Он тоже хочет что-то забыть! Вот живет себе, пока живется. И знает, что до седины в ирокезе не дотянет. Ну и на*** это надо здесь?” — вдруг совершенно четко понял Гип. Да, он осознал, что хочет еще раз закурить, чтобы тоже по-дурацки радоваться творящейся вокруг жестокой белиберде.

Вечером ему представилась такая возможность, потому что пираты, пользуясь перерывом между почти полной победой и финальным ударом по силам племени, решили, что можно снова напиться подавляющей массой до полусмерти. А гигантский костер они, кажется, жгли так, от москитов.

И тут уже Бен не стал строить из себя нежного интеллигента. Видел он, какими бывают люди, которые как бы читают Пушкина. Поэтому, все еще пребывая не совсем в адекватном состоянии, не помня, как и с кем, напился до среднего общего состояния всех пиратов. В какой-то момент он будто сорвался с воображаемого тормоза, ужас отпустил, размытый алкоголем, снова захлестнул беспричинный восторг по любому поводу. А к концу вечера он вообще сделался главным аттракционом, потому что заметили, как изменилось его поведение, когда всегда отстраненный и пугливый хирург начал лезть ко всем с бессмысленной болтовней и вопросами. Ведь есть прирожденные философы, есть академические, зато каждый становится “мыслителем”, когда выпьет лишнего, и уж “научную новизну” разглагольствований оценивает обычно такая же нетрезвая компания.

Бена просто накрыло волной болтовни, хуже, чем Вааса, когда он произносил свои монологи. Но в словах Гипа смысла содержалось мало, особенно когда уже в полуобморочном состоянии он взгромоздился на сцену, забыв, что только накануне она являлась орудием пытки для Салли.

Доктор начал ритмично дергаться под дабстеп, а потом и вовсе принялся вещать нетвердым голосом, как радио с помехами:

— Слушай, Ваас… А, Ваас! — он воскликнул громче, обращаясь к главарю, который обретался тут же, недалеко, в не более адекватном состоянии. — Ваас, я тут говорю о Вас!

— У… Как докторишку развезло! ***, до чего потешный. Ваас, ты только глянь! — пересмеивались пираты, показывая на него пальцем, но все ж одобряя.

— Я не… Я не потешный! — заминался Бенджамин, размахивая правой рукой с поднятым указательным пальцем, обращаясь к Ваасу, вдруг потеряв снова ненормальную веселость. — Я, может, о твоем здоровье вообще… пекусь! Ваас! А ты не боишься подхватить гепатит С или ВИЧ… ***! Спишь, с кем попало! Вот откуда тебе знать, что все рабы такие стерильные?

Главарь к тому времени тоже взобрался на сцену, которая для него являлась местом более привычным и положенным по статусу, чем для доктора, который заливал свое горе. Ваас развернул доктора, возомнившего себя оратором, лицом к себе, ощутимо хлестнув по щеке, чтобы отрезвить.

Главарь пристально глядел на собеседника, но делал вид, что смеется:

— Бен, Бенджи… Вот угадай, сколько мне лет?

— Сорок! — не вникая в происходящее, лепил, что первое в голову приходило, Гип.

— Вот именно, что двадцать семь, — хохотнул Ваас без улыбки. — Ширяться и бояться подхватить что-то от какой-нибудь ***… Забавная шутка, Бен. — Ваас вздрогнул, но снова губы его растянулись сомкнутой пастью варана. — Ты реально становишься смешным, если обкуришься!

И Бенджамин, слегка протрезвев, вдруг понял, что главарь давно уже умер, даже если казалось, что он живой. Он уже не ждал ничего от будущего, поэтому, видимо, расточительно тратил деньги на показательные казни и дикие оргии. Усеченная бесконечность, что способна мыслить, но не знает, для чего ему дарована эта способность. Вновь вспоминался тот рассказ об обезумевшем суперкомпьютере: незнание цели повергало в ярость, что осыпалась гневом на тех, кто не заслужил.

Всего лишь месть всем этим людям, всего лишь ненависть к себе.

Ваас ткнул Бена в спину, доктор, чудом ничего не сломав, мешком свалился с помоста, у подножья которого проспал до следующего утра.

Комментарий к 10. Маньяки бывают разные

Вот… Ваш Эльф написал такое, что никогда не писал. На слеш переходить не планирую. Надеюсь, это не NC-21. И вообще, дорогие читатели, не бейте, если что. Вообще это была, пожалуй, сама мрачная, вернее, самая гадостная глава всего произведения. Ну лично для меня.

Перевод эпиграфа:

Я просто хочу выжечь тебя,

Я просто хочу поглотить тебя

И вырывать из тебя душу…

========== 11. Тяжелый чемодан выбора ==========

Pour renaître

De tes cendres

Il te faudra

Réapprendre

Aimer, vivre, rester libre

© Mylene Farmer “Il N’y a Pas D’ailleurs”

Из имущества только тень и цепь, что притачивает к тому дню, когда пора распрощаться с сухарями земными. Остальное не найти, не озвереть бы только от каждого нового дня, когда зависть берет перед теми, кто никогда не был рожден. И каждое утро не видеть себя, поднимаясь, как от наркоза отходя, но заморозку души не снимая, когда в обрамлении огня облака клубились, растворяясь в небе, что было ясным почему-то слишком часто. Казалось, что в таких местах всегда должны царить серость и тьма, но вокруг плескалась почти неземная красота, буйство красок, жадная до роста природа, окутанная сотнями трав и цветов. Лишь следы пребывания человека уродовали ее, выжигали, чернили грязью.

Бена слегка знобило, он не ведал, с чем это связано, подозревал, что к полудню пройдет. А если какая-нибудь экзотическая зараза обнаружится, перед которой антибиотики бессильны, то придется отдать концы. Выбора-то не особо много, точно подошвами прилеплен ко дну во время прилива: остается лишь уповать на то, что вода не дойдет до макушки, или надеяться, что волны расступятся. Но не вел он народ к Земле Обетованной, чтобы ради него случались чудеса. Он просто существовал, не напрягая душевных струн, чтобы не лопнули, чтобы не перегорели совсем. И они отмирали, сгнивали понемногу.

С той вечеринки в форте прошло четыре недели, за которые соотношение сил не очень изменилось. Пираты готовились к финальному удару по уцелевшим воинам племени. Или не готовились. Не понять. Доктор не слышал никаких распоряжений, а его бы, очевидно, тоже предупредили и мобилизовали, но все как-то замерло, словно Ваас совершенно не собирался разрушать храм Цитры и деревню дикарей. Или медлил, обдумывал что-то. Что же связывало его на самом деле с этой жрицей? Порой казалось, что во время пыток Салли он обращался к ней не по имени, называя “Цитра”… Или только мерещилось. А если не казалось, то тем более делалось жалко девочку и вызревала неосознанная ненависть к лидеру племени ракьят. Пусть лучше уничтожит ее. Может, это вернуло бы главарю ясность ума? Хотя… С количеством потребляемых наркотиков и образом жизни — уже никогда. Он по всем признакам был безнадежным вариантом. Поэтому Гип не желал победы ни одной из сторон.

Казалось, ничего проще нет: ракьят остались в изоляции, даже без связи с внешним миром, в отличие от жалких потомков колонизаторов, которые ютились в захваченных городках-деревнях. Они откупались от пиратов рыбой и овощами, которые захватчики сами не выращивали. Нередко испуганные жители становились жертвами показательных казней и просто тихих расстрелов. Доктор пару раз видел колонны из людей в грязной одежде с заложенными за голову руками. Глаза их были чаще всего завязаны, но они шли, подгоняемые стволами автоматов, к месту собственного расстрела. Бен не понимал, почему они не сопротивлялись, почему не пытались разбежаться в разные стороны, кинуться в джунгли. Да, возможно, это означало тоже гибель от пули, но хотя бы не послушный шаг в пустоту. С таким же успехом им могли поручить вырыть самим себе могилу — они бы принялись ворочать комья земли, срывая дерн. Они слишком привыкли выполнять все условия врагов, опасаясь, что станет еще хуже. Только куда хуже? Люди шли с послушанием молодых бычков, выстроенных в ряд на убой, отчего хотелось кричать, выть, царапать стесанным ногтями ткань пространства, чтобы вывернуть мир наизнанку, чтобы лицо увидело тыл. И, наконец, признало, что дикость никуда не девалась, что разрушительная агрессия не сменилась пресвященными столами переговоров. Может, тогда бы появилась надежда на изменение для всех них?

Но что делал Гип? Просто шел к бочке с водой, чтобы смыть пот, катившийся градом от слишком жаркого утреннего экваториального солнца. Затем искал тень, стараясь как можно тише сидеть, чтобы не привлекать внимания, но и не теряться из виду. Успевал поразмыслить о несчастной Салли, которая до сих пор едва терпела соприкосновение новых сапог с изрезанными ступнями, поэтому лишний раз не выходила. Вскоре после той пирушки ее отправили обратно на дальний аванпост к другим рабыням. И Бен снова не мог сдержать обещание самому себе, чтобы защищать ее, потому что остался в форте по приказу главаря, “развлекаясь” тем, что тащил гнилые зубы из пастей пиратов. У многих были стоматологические проблемы, эмаль почти у всех покрывали отвратительные пятна, что закономерно, если втирать в десны кокаин. Да и от любого употребления яда организм понемногу разрушался.

Правда, у главаря крепости челюстей позавидовали бы многие: лишь слегка желтоватые два полных ряда зубов со слегка заостренными клыками часто скалились в злобных усмешках. Только никогда и никто не слышал, чтобы он по-настоящему смеялся. Но с чего бы ему? С чего бы им всем?

Главарь бродил по форту, весь его вид выдавал какую-то леность, будто он вообще не намеревался уничтожать племя. Может, ему хватило бы, чтобы ракьят просто сидели и не высовывались, пока Хойт разворачивал свой прибыльный бизнес? Пока что Ваас явно скучал, прострелил одному пленнику ногу, перед этим превратив лицо несчастного в кровяной фарш побоями. А потом, не смывая кровь с кулаков, пошел к одной из построек. Бен следил за главарем, давно подозревая, что в том здании находятся рации или даже Интернет. Доктор строил уже планы, как он во время своего пребывания в форте проберется через окно к запретной для него аппаратуре и передаст сигнал на большую землю. Проще всего было направить координаты мерзкого острова родителям, а потом они бы сообщили в службы безопасности, пиратов бы разогнала армия, и всех пленников бы спасли. Но! Снова это проклятое “но”.

Но Бен не знал координат архипелага так, чтобы кто-то сторонний смог точно отыскать именно крошечный остров Рук. К тому же знакомые друзей-этнографов явно были в курсе, куда отправляются ученые. И уж точно скрыть, что на целом острове идет война племени против захватчиков, не удалось бы совсем. Однако никакая армия освободителей-спасителей не прибывала. Это только мифы для фильмов… В сущности, никому не было дела до ничейной территории в океане и группы пропавших туристов, ведь брали не круизными лайнерами, а так, небольшими партиями.

Поэтому доктор снова опускал руки, план с проникновением к средствам связи проваливался еще на стадии разработки. Из проклятой постройки доносился хрипловатый голос Вааса, который обращался к знакомому:

— Дуг, как работа с туристами? Сколько нам ждать? Пока троих? Ок. Говоришь, еще восемь скоро будет? ***! А ты хитрозадый ***, так народ обрабатывать! — довольно смеялся Ваас, отключая связь.

Главарь вышел на свет в превосходном расположении духа, что являлось такой же редкостью, как снег в Сахаре. Он даже не спросил, почему Бен ошивается без дела, и не попытался обрушить удар с ругательствами. Разве только его подчиненные красноречиво отогнали Бена от двухэтажного домишки, где размещались заветные средства связи. Доктор хмурился и размышлял: «У них целая сеть, которая доставляет рабов? Кажется, они сами соглашаются на “увлекательное путешествие”. Где же столько наивных людей берется? Как в розовых очках живут!» — устало и отстраненно проплывали в голове мысли. А переживать за других Гип почти разучился, его последнее время окутывала зависть к тем, оставшимся на свободе, далеко. Он представлял, что все его одноклассники и однокурсники, должно быть, тихо работают, кто-то уже женился, кто-то растит детей. Не исключено, что кто-то умер или погиб, но вряд ли кого-то еще занесло в такую черную полосу. За что, спрашивается? За какие грехи?

В своей жизни он не разбрасывался волей, не крал, не придавался разврату и праздности. Но не расступались пред ним морские волны, не открывали потаенную дорогу. Только бесконечный круговой путь по зеленой пустыне, где даже манны небесной не срывалось с полого купола мира.

Доктор желал хоть какую-нибудь работу, чтобы не оставаться наедине с собой, чтобы не спрашивать вечно, как сбежать с острова и за что все это случилось именно с ним. Но еще два дня пришлось провести в ожидании. А на заре третьего, когда только дневное светило распускалась в ветвях, главарь отправлялся на дальний аванпост со словами:

— Ок, они прибыли.

Доктора повелел забрать с собой. Бен смутно догадывался, для чего он может понадобиться, но радовался, что встретится снова с Салли. Она в нем будила нечто человечное своим несчастным видом. Правда, не хотелось вновь пленников обследовать для продажи на органы. Порой, правда, приходилось просто оказывать неквалифицированную помощь тем, кто слишком рьяно сопротивлялся при поимке. После случая с Баком доктору делалось вдвойне мерзко от сознания того, что ждет по ту сторону продажи большинство попавшихся, какой страх и отчаяние. И ни единого шанса к побегу! Вечно действует принцип: при достижении самого дна кто-то еще снизу стучит. И так продолжается вечное падение. Невыносимо.

Лесной перезвон терялся в копытном разгуле резины колес, что переваливалась по камням. Крышка капота держалась для верности на полосках скотча, но это считался лучший джип, специально для главаря, исцарапанный пулями, с погнутыми крыльями. Ваас то ли совсем не понимал, какие деньги получает Хойт, то ли не желал понимать, то ли не было и у него выбора. Да, у главаря тоже не оставалось никакого выбора. Путь прямой и лишь во тьму, ветви темные вокруг. Никакой надежды на изменение, долгая ночь без промедления. Никакого бытия — лишь разрушение. Никакого творения — лишь безумие.

Дорогой вдоль берега достигли довольно быстро проклятого аванпоста, где слишком часто причиняли боль тем, кто не заслужил. Впрочем, весь остров проклятый, потерянный, но все еще живой, изнутри незастывший, наделенный своей сущностью и, казалось, мышлением. Он сам решал, кого пропускать на ту сторону света, а кого поглощать, перемалывать, делая кормом лиан. Казалось, когда-то Ваас слышал и чуял дух острова, сам являясь частью джунглей, но погряз в пустоте алчности и жестокости, что предлагал Хойт, как чайка в мазуте. И лишь черная птица — предвестник конца — вилась над его головой незримою тенью.

А вокруг красота – гор, деревьев, зверей — мешалась с уродливостью грубых лиц, что без линий, как тени голодные. Бенджамин не сразу посмел выйти из джипа, только после того, как выгрузились все пираты, которые торопливо проследовали к причалу. Показалось, что возле него мелькнул белый парус, чистый, красивый, но спущенный, слегка колыхавшейся обвисшей столовской тряпкой. Чье путешествие ныне закончилось?

Доктор ощутил будто жжение во рту, как от острого красного перца, которым здесь приправлялось все, что употреблялось в пищу. Бена нешуточно донимало странное предчувствие, ему казалось, что настал тот миг, когда он не выдержит того, что предстояло увидеть, сорвется и сотворит что-то ужасное. Может, вырвет автомат из рук караульного и берсеркером расстреляет весь аванпост, что маловероятно; может, скальпелем все-таки полоснет по горлу главаря; а может, сам сиганет с причала на милость акул, в ниши древних развалин, затопленных соленой водой лагуны. Только появление Салли отрезвило его, заставило удивленно всмотреться в лицо девочки. Она улыбалась! И так искреннее, так по-детски, чуть не плача от радости. Она сжимала в тощих руках небольшой саквояж с вычурным рисунком, какие модно брать в путешествия без долгих переходов.

— Бен! Смотри! Смотри, что у меня теперь есть! Все мое, никому не отдам! Там и джинсы, и майки новые, и белье, и много чего! — Салли сияла, улыбаясь, словно ребенок на Новый Год. — Бен! А знаешь, за что? За то, что я первая яхту заметила! Да! Вышла утречком на причал, а она на горизонте так и маячит.

Вещи… Общество потребления, безграничная алчность к вещам, в которой задыхались народы. Но здесь осколки цивилизации, самые простые тряпки, самые привычные предметы обихода могли невероятно облегчить существование. Всего один чужой чемодан.

Доктор не совсем понимал, о чем тараторит взволнованно девушка, но потом пригляделся к крупной для здешних мест живописной белой яхте, едва помещавшейся у грязного причала. Она казалась такой хрупкой, чистой и изысканной, что делалось противно от сновавших вокруг нее пиратов, подобных грязным жукам с алыми панцирями.

— А где пассажиры той яхты? — втянув шумно воздух, тревожно поинтересовался Гип. Отчего-то сердце щемило, как в первые дни пребывания на острове, а он ведь уже почти вытравил из себя милосердие, выбрал Салли как последнего чужого человека, за которого мог переживать, остальных воспринимал словно декорации, а туристов, которые отправились по своей глупости искать экзотики, вообще ненавидел. Но здесь… Что-то неправильно было во всем этом. Эта роскошная яхта, этот дорогой саквояж в руках маленькой анорексичной замарашки, которая, не прекращая восторженно улыбаться, кратко махнула:

— Ну, там, в клетках сидят. Брюнетку уже трое утащили, поразвлечься в штабе… Там еще смешная такая с дредами сидит, — девушка пожала плечами, а потом продолжила взволнованно рассказывать: — Но Бен! Целый чемодан нужных вещей! — и с нескрываемой гордостью за себя добавила: — Ваас мне разрешил оставить себе!

Но восторги по поводу “подаренных” главарем ненужных вещей доктор не разделял. Он в каком-то чаду бродил, вдыхая оседавший бензиновый выхлоп старого джипа. Запахи во влажном воздухе рассеивались медленно, а обоняние бывшего городского жителя обострилось. Казалось, острее сделались и обвисшие струны души, и арфа вновь робко посмела заиграть. Кто-то сидел в клетках. Кто-то, уже не его друзья, уже не те, кого не спас, уже не две девушки, которых затащил сам Ваас, уже кто-то другой, кого Бен не спасет, не попытается спасти. Нет! Он ощущал, что сорвется, не предполагал, что в таком ключе, но нервно прервал восторги Салли сбивчивым вопросом, поправляя низкий ворот майки, будто задыхаясь:

— Кого потащили… Куда? И сколько их было, пассажиров?

Лицо Салли потускнело, вытянулось, она нахмурилась и махнула неопределенно куда-то к краю аванпоста:

— Трое было, одну утащили. Две вон сидят. А чего тебе они?

Но доктор ее уже не слушал, решительным шагом направившись к бамбуковой клетке, где маячили два силуэта. Уж посмотреть-то он имел право! А, может, и не только. Но что еще?

“И, конечно, судьбе было угодно свести меня в этом аду с настоящим ангелом, правда, достаточно своевольным. Я увидел ее среди пленниц”, — так невольно записал несуществующий дневник в голове доктора, когда он увидел Ее.

Девушка выглядела странно по сравнению, например, с ее подругой-блондинкой. Во-первых, она не носила пластиковой бижутерии, которая неуместно болталась на шее другой девушки, вжавшейся в угол клетки. Во-вторых, на голове у нее действительно косматой грядой вставал лес тугих дредов. В-третьих, свободная мешковатая одежда напоминала облачения хиппи.

И с кулоном в виде значка пацифизма на шее она сидела в клетке, с затравленным ужасом и невыразимой болью ясного взгляда смотря сквозь прутья. Она боялась, но изо всех сил старалась не поддаваться панике. И казалось, отошла от шока того, что случилось с ними, на лице ее читалась напряженная работа мысли, будто она уже наивно планировала план побега. Хотя… наивно? Доктор пригляделся и заметил, что в связанных за спиной руках девушка неоднозначно прячет среди складок длинных рукавов легкого буро-лилового платья какой-то предмет, и Бен не сомневался, что это небольшой нож. Мужчина невольно огляделся на караулы, но пираты не особенно сторожили двух оставшихся девушек. Однако доктор не представлял, на что надеется пленница, которая решила не сдаваться до последнего.

— Че тут, свежатина? О! Эта губастая *** понравится покупателю, но сначала сам “попробую”, — ухмылялся Ваас, который не вовремя подошел поглядеть на новый “товар”, затем окинул беглым взглядом создание в дредах, ухмыльнувшись: — Это что за пугало нам притащили? А, хиппи… О***ть! Как там у вас? “Занимайтесь любовью, а не войной”. ***ый лозунг я тебе скажу, подруга. Спас он тебя сейчас? Спас, я спрашиваю?! Где твоя ***ая любовь? Эта предательница бросила тебя в клетке. И ваш ***ый значок не сработал. Я уж думал, сейчас с неба посыплется ваша обкуренная братия со всего мира. Кстати, ты в курсе, что вы нас нехило финансируете? Трава, свобода, расширение сознания. Я — твое расширение сознания! Новый взгляд на этот ***ый мир.

Девушка сдвинула брови и неподобающе зверски оскалилась на главаря, кажется, еще не представляя, чем чревато такое поведение в плену, потому что Ваас тут же обрушился на нее:

— ***! Еще одна упрямица? Мне не нравится, как ты на меня смотришь, ***! Не-не-не, ты не понимаешь еще, куда попала? Не понимаешь, сучка паршивая на***! Хочешь, тебе вон та *** расскажет, как классно, когда тебя бьют током? — Ваас махнул пиратам. - Эй, парни, какого *** одну на троих решили, если тут есть гордячка, которую стоит поучить хорошим манерам перед продажей.

Но в глазах девушки зажглось только презрение, когда к клетке направились несколько пиратов; очевидно, она намеревалась либо себя убить, либо… Но не главаря же? Или она еще считала, что это отличный шанс для побега? Или просто не сдавалась.

Салли, сжавшись, как маленький дикий зверек в обнимку с сумкой, издалека наблюдала с циничным спокойствием за тем, как главарь намеревался отдать на растерзание сбитых с толку девушек.

“Ангел… Они не посмеют сделать это с ангелом! Не сегодня, не у меня на глазах!” — отчетливо подсказал автор дневника Гипу, вложив слова, заставив резко провернуться неподатливый язык, который слишком привык взвешивать и обдумывать:

— Ваас! Стой!

Главарь удивленно обернулся, нависая над оробевшим доктором:

— Бен, Бенджи… Тебе не кажется, что последнее время ты слишком много стал… возникать? — Ваас поморщился, приподнимая правый край тонких губ в усмешке. — Или ты решил купить ее?

— Да! — вдруг громом среди ясного неба прозвучал ответ Бена, который выпрямился почти по стойке смирно, сжав руки в кулаки, расправляя сутулые плечи.

Лицо Вааса выразило странную смесь насмешки и одобрения, он слегка отстранился, рассматривая доктора, точно увидел впервые. А Гип старался не разрывать визуальный контакт, но не проявлять агрессивность, однако, раздувая ноздри, твердо констатировал:

— Ты платил мне. Я ведь могу приобрести себе рабыню?

Ваас беззвучно рассмеялся, широко раскрывая рот и высовывая язык, точно змей. В вытаращенных глазах его плясали блики безумия и торжества.

— А ты умеешь удивлять, Гип! — только бросил он.

— Так что?! — все больше пробуждалась невероятная отвага в душе доктора. Он уже решил не отступать, и не важно, что из-за этого спектакля девушка, вероятно, и его поминала самым последним словом, не подозревая, что он-то другой, он не пират. Но у него на лице не стояло метки о намерениях, так что приходилось терпеть исходящую от нее неукротимую ненависть. А еще пацифисты, говорят! Казалось, что это создание в клетке способно в тот миг разорвать “торговца” и покупателя голыми руками, а уж каких дел она с ножом могла натворить, вообще не хотелось представлять. В любом случае, только навредить себе.

— Не смотри на меня так! — предупредительно огрызнулся пират, продолжая глухо. — Ты не такой крутой. Деньги вперед.

Остальную часть сделки Бен помнил, как в бреду, ему не верилось в то, что он делал. Да, он покупал человека! Полной суммы, названной главарем, ему еще не хватало, но удалось договориться, что до погашения долга доктору не будут платить. А в случае его смерти, конечно, выгодно продадут непокорную девушку. Ваас, не забыв связаться по рации с Хойтом-боссом, даже выписал на нее что-то вроде акта купли-продажи, Бен смял лист, засовывая куда-то под майку. А о ее двух подругах Гип успешно забыл, просто вычеркнул их из сердца, не воспринимал, не думал. У него не хватило бы при любом раскладе денег на то, чтобы выкупить всех троих, так что мучить себя не хотелось. Здравое рассуждение – да, невозможно. Но по какому принципу он выбрал одну из них? Чем она больше заслужила спасения? Об этом он тоже надеялся никогда не вспоминать, радуясь, что хоть кому-то вроде смог реально помочь.

— Бен! — вырвал из пелены знакомый голос. – Ого! Ты телку себе купил? Для себя одного? А так бы разделили. Ты Бен, я Бен. Она бы и не отличила! Хе-хе!

С причала навязчиво махал рукой второй Бенджамин, его появление доктора ничуть не радовало, правда, теперь в некоторой степени ощущал себя обязанным этому немного суетливому субъекту.

— Пошел ты! — тут же огрызнулась девушка, которая все еще сидела в клетке неподвижно, придвигаясь к подруге и будто заслоняя ее. Но за свои дерзкие слова получила по щеке и скуле тяжелый удар. Главарь распахнул дверь и выгреб пленницу за шкирку, прошипев:

— Заткнись на***!

— Ваас, почему ты бьешь ее? Ведь она теперь моя “личная вещь”, — не ведая, откуда в нем взялось это коварство, резонно вставил реплику Гип, за что сам чуть не получил по лицу.

— Слушай, ***ла! Запомни раз и навсегда: ты здесь никто! Если я захочу, ты сам окажешься в клетке! Здесь все принадлежит мне! ***, Бенджи, — Ваас неодобрительно покачал головой. — Сколько лет пройдет, пока ты уяснишь, кто здесь царь и бог?

“Хойт?” — саркастично подумал доктор, тем более они оба прекрасно знали очевидный ответ, оба знали, что главарь не более чем завеса, красная тряпка для быка. На него отвлекал внимание ракьят Хойт, истинный владелец и тиран обоих островов, пользуясь тем, что у Вааса были какие-то свои счеты с древним племенем. На южном острове, где прочно обосновалась частная армия наемников, никаких дикарей уже давно не наблюдалось.

Но приходилось принимать правила игры, тем более, Бен молился, чтобы пираты не заметили нож в длинных свободных рукавах платья девушки, которая извивалась и пыталась укусить обидчиков, жалобно и скорбно взирая на подругу, та в голос стенала в клетке, оставаясь там в полном одиночестве. Доктор выкупил только одну. На ухоженную утонченную блондинку он старался не смотреть. Если невозможно спасти всех, то приходится выбирать. Только верного ответа в данном случае просто нет, никто не подскажет, все равно останется страшная память о тех, на кого не хватило слабой помощи, малой силы.

— Ты себе бабу с зубками выбрал, приглядывай за ней, а то еще откусит что-нибудь! — двусмысленно хохотнул второй Бен, отворачиваясь, явно завидуя. Конечно, ведь он-то в банде добился только ранга рядового на аванпосте. А хирург — это почетная, почти сакральная фигура. Он творит что-то непонятное, порой с того света вытаскивает, но может и зарезать, списав на неудачные условия или инфекцию. Так что, доктора лучше не злить. Конечно, его держали сначала на правах раба, приглядывали за ним, чтобы не сбежал, но такие вольности, как покупка персональной рабыни, ему почему-то позволялись, видимо, чтобы ощутил себя частью банды.

Гип уловил примерный ход мыслей пирата и немо усмехнулся простоте логических цепочек в голове рядового. Нет, с ним обстояло все намного сложнее, он ведь боролся за свою человечность, он не хотел терять осколки природной святости. И покупая пленницу, ощущал себя практически благодетелем. Но… Все же не давало покоя сознание того, что здесь все, от начала до конца, в корне неправильно. Может, перевернутое в водное отражение небо еще являлось чем-то надежным, может, исходящие ароматами джунгли еще привычно шелестели, как тысячи лет назад, но в людях что-то сломалось, что-то вело их к разрушениям, вызывая тягу к смерти, пыткам, жестокости. Что-то совершенно человеческое, не заложенное природой, что-то слишком страшное, чтобы быть описанным.

Поэтому Бен старался не думать, на него теперь свалилось немало насущных проблем. Глаза девушки метали молнии, когда ее выгребли из клетки, она сначала кричала неразборчиво что-то своей подруге, но потом их совершенно разлучили, и доктор сам желал этого, поскольку он не находил в себе сил пребывать дольше подле существа, которому ничем не мог помочь, даже убить не посмел бы.

Доктор и уже его “личная вещь” прошли мимо Салли. Девчонка самозабвенно копалась в саквояже, поглядывая по сторонам, как собака возле кости, опасаясь, что ее новоявленное имущество растащат мстительные женщины. Салли не ощущала никакой вины в том, что первая заметила корабль, в любом случае судьба его была предрешена с момента отправления. Она сидела возле бурой деревянной стены узенького сарайчика неизвестного назначения, в который как раз и зашел доктор со своим “трофеем”.

Пленница молчала, с ожесточенным отвращением сжав зубы, будто и правда намереваясь закусать до смерти, как дикий зверь. Доктор попросил оставить их наедине, но ему нашлось какое-то дело, тогда он вздохнул, усадил пленницу на табурет, хотя она пыталась лягнуть его, руки развязывать не решился. Его пугало наличие ножа в складках рукавов, он боялся, что путь к спасению купленной девушки она испортит сама своим сопротивлением. Так что нащупал крошечное лезвие, которое уже старательно перепиливало грубую пеньку веревок, вытащил его из мягких женских рук, забирая себе. Тогда-то заостренные черты лица пленницы вытянулись, крупные губы горько искривились, голова опустилась, выражая полное отчаяние.

— Я скоро вернусь. И… И все объясню! — прошептал, наклонившись к ней, Бен, но отпрянул, едва избежав удара лбом в лоб или в скулу. Темно-каштановые дредды яростно взметнулись, как змеи на голове Медузы-Горгоны.

— П-пошел ты, — дрогнувшим голосом отозвалась девушка, ее душили слезы, но она не желала показывать свою слабость. Доктор знал, что как только он уйдет, она, скорее всего, разрыдается, в полной мере поняв бедственность своего положения, ведь даже там, в клетке, она ощущала свое превосходство тем, что обладала подобием оружия. Как же она ошибалась! Здесь и с автоматом можно было считать себя беспомощным перед этой всепожирающей темной силой, подобной туче саранчи. По крайней мере, так казалось.

— Надо же, Бен. А говорил, что другой, — приветствовала его Салли на выходе. Она сторожила, воровато озираясь, вещи, все так же обнимая любовно сумку.

— Да! Другой! — шикнул на нее Бен. Но Салли пожала плечами:

— Ничего-ничего. Если приобрел хорошую вещь, то надо и пользоваться. А другим скажи, что отравишь, если кто к ней сунется. Или ты ее в аренду сдавать собрался? Удобно! И долг быстрее вернешь!

Гип ощутил, как холод прошел вдоль позвоночника. Если бы такое сказал главарь, он бы и бровью не повел, но слышать такие спокойные предложения из уст семнадцатилетней девочки… Ох, дико! Дико! Слишком дико!

Больше говорить с Салли не хотелось, просто не о чем стало. С другой стороны, он предполагал, что так все и будут реагировать, не объяснять же им, что он увидел в клетке ангела. Это даже для себя являлось странным объяснением выбора. Совесть… Она не мучила, потому что разорвалась на мелкие клочки от противоречий. И никакая вера не могла подсказать верного решения. На шею тяжелый камень привесили, впору топиться или ко дну себя прикреплять, чтобы не сносило случайными течениями.

Убеждения — это тот же камень, порой в омут тянут, но порой от кружения в водовороте спасают. Что только делают искаженные ценности? Не волей человека, но самой системой организации жизни в конкретном тесном сообществе.

Для начала стоило убедить пленницу, что он ее друг. Но вернулся он только ближе ко второй половине дня, так как в штабе собрались пираты вместе с главарем, в частности, шли переговоры с командирами наемников. Хойт наотрез отказывался посылать своих людей для сокрушения ракьят, потому что за каждую боевую единицу властелин южного острова платил звонкой монетой, жалование у наемников не шло в сравнение с тем, что получали рядовые в банде, а дикари не особо мешали. Конечно, ведь обширные поля на северном острове охранялись пиратами! И если набегали ракьят, то потери нес Ваас. Но что они особо могли сделать? Из луков стреляли, автоматами ржавыми еще иногда завладевали. Для Хойта — сущий пустяк, а вот Вааса явно бесило.

Бен ощущал себя лишним на этом военном совете, считая, что он мог понадобиться только в том случае, если бы главаря хватил удар от ярости. Но будто хватит его! Однако доктора сочли нужным ввести в курс дела хотя бы на ролях молчаливой галлюцинации, впрочем, договора все равно не достигли. Ваас только принялся срываться на подчиненных, поэтому доктор под благовидным предлогом избежал потока бранных слов или случайного тумака, просачиваясь туманом в слегка приоткрытую дверь, понимая, что его больше никто не держит.

Воздух за пределами душной приземистой хибары был намного свежее, хотя в нем все равно витал дух обжитого места, в котором не следят за чистотой. Доктор расправил плечи, давя ладонями на поясницу. Солнце приятно слепило глаза, рассыпаясь радугой сквозь ресницы, свежий бриз трепал край красной майки. На миг показалось, что мир замер, застыл, однако вокруг сновал народ. Едва не сбив Бена, к причалу прошествовали наемники. Каждый из них был оснащен по последнему слову, защищен бронежилетами и касками, которые они, правда, не побоялись снять на аванпосте во время переговоров. Доктор давно отметил, что среди них много людей европеоидной расы, крепких мужчин с бесстрастным взглядом машин для убийства. Неизвестно, кто еще больше пугал. Хотя неуравновешенные пираты во главе с не менее безумным их лидером порой могли сочинить что-нибудь настолько ненормальное, что себе вредили. Но в их среде Бен оказался нужной фигурой, Хойт бы вряд ли выпустил его из клетки, он предпочитал проверенных людей, а пушечное мясо отправлялось Ваасу.

Доктор отвлекся от нехитрых рассуждений, прихватив бутылку воды для своей пленницы, не придумав, что же он ей скажет в свое оправдание. Заходить в душный затхлый сарайчик, вдохнув морскую свежесть, не хотелось, но, видимо, женщине там тоже сидеть было несладко. Он пообещал себе сделать все, чтобы девушка в скором времени смогла свободно передвигаться по лагерю.

Возле хибарки, будто караульный, все так же сидела Салли, прислонясь к торчавшему, как кость, ребру недоделанной деревянной лодки.

— О, привет. А мы вот уже с твоей немного поговорили, — улыбнулась девочка, но добавила, придвигаясь к уху Гипа. — Осторожней, Бен, она на месте не сидела. Мне кажется, она вообще подкоп пыталась рыть!

Доктор встряхнул головой, взметнув неровно подстриженные кудри, словно ветер морскую пену. Он подозревал, что пленница не сдастся, хоть лишилась ножа. В ее темно-вишневых глазах “покупатель” сразу же прочел неукротимую жажду борьбы, волю никогда не сдаваться. Это могло стать проблемой. По крайней мере, когда Бен приоткрыл с опаской дверь, привыкая к темноте, он тут же получил неслабый удар прямо в нос, из которого немедленно потекла струйка крови.

— Ау! Больно же! — инстинктивно потер левой рукой ушибленное место, Бен, а правой ему уже пришлось ловить новый удар, оттесняя неугомонную девушку в дальний угол барака и захлопывая дверь, отчего пленница зарычала не хуже гарпии, шипя, словно змея так, что жутко делалось. Правда, ее поведение казалось бравадой малосильной кошки перед огромным псом.

— Да угомонись же ты! Я с тобой ничего не сделаю! — пытался утихомирить ее Бен, пока его пытались ударить ногой в живот, однако не слишком умело, поэтому уклоняться получалось неплохо. Когда девушка освободилась от веревок, удалось установить по взгляду на осколки стекла, разбросанные на щелястом полу, и запаху продуктов нефти. Кажется, пленница разбила керосиновую лампу и допилила почти перерезанные путы осколком стекла, о чем свидетельствовала кровь на ее пальцах.

Никакие уговоры на нее не действовали, а потасовка в темноте без возможности нормально атаковать и уклоняться в замкнутом пространстве выводила доктора из себя. Он же добро пытался делать! Правда, кажется, забывал, что это у него на лбу не написано.

В конце концов, пришлось резко выкрутить правую руку девушки, заводя за спину. Однако она не унималась и еще пыталась лягаться. Тогда Бен как можно аккуратнее опрокинул ее плашмя, заломив и другую руку, легонько придавив коленом спину. Девушка, поняв, что сопротивление бесполезно, от ужаса только глухо завыла, выгибаясь бьющейся в агонии змеей.

— Все! Тихо! — говорил доктор как можно более дружелюбно. — Так… С чего ж начать. Короче! Мы в лапах пиратов! Бежать некуда. Я тебя купил, чтобы спасти. Если сейчас вылетишь за пределы лагеря, тебя либо они расстреляют, либо звери съедят, либо дикари в жертву принесут. А что еще хуже — просто продадут! Ну, хватит уже! Я правда с тобой ничего не сделаю!

Бен ощущал, как девушку начинает колотить крупная дрожь, она обмякла, приникая лицом к грязному полу. Кажется, она заплакала, тихо спросив сорвавшимся голосом:

— А как же… Как же девочки? Что… Что с ними будет?

— Прости. Им я не в силах помочь, — тяжело дались очевидные слова доктору. — Но и ты их не освободишь уже… Послушай, ну не губи себя!

Девушка больше не сопротивлялась, только громче заревела. Когда доктор отпустил ее, она сжалась на полу в клубок, скребя ногтями по доскам. Мужчина испугался, что она навредит себе, ведь мелкие стекла могли попасть в глаза. Поэтому осторожно, но настойчиво поднял и усадил на табуретку, которую еще пришлось поискать в устроенном разгроме. Благо, никто не намеревался выяснять, что на самом деле творилось за саваном прогнивших досок. Казалось только, что Ваас изначально догадывался об истинных намерениях доктора, слишком уж злорадно он смеялся.

Девушка молчала, опустив плечи, очевидно, готовясь упасть в обморок после вспышки ярости, в которую вложила все оставшиеся силы — все зря. Бен дал ей воды и приоткрыл дверь, чтобы проветрить и впустить немного света. Из той же бутылки он слегка плеснул на лицо пленницы, заставляя смотреть на себя, ощущая, что необходимо продолжать разговор:

— Как тебя зовут?

— Нора, — хрипло отозвалась девушка, тоскливо глядя на дверь, точно птица из клетки.

— Хорошо, Нора… Ты… — бормотал Гип, разводя руками. — Ты теперь свободна!

— Свободна? О чем ты! Это игра? — она съежилась, упираясь локтями в колени и сдавливая ладонями виски. — За что мне все это…

— Нет, это не игра, — наклонился к ней Гип, участливо, но ненавязчиво поглаживая по плечу. — Послушай, я не пират на самом деле, я врач вообще-то.

— Отлично, но ты уже пират! — немедленно огрызнулась Нора, поднимая резко голову, вновь сверкая гневно глазами. — И ты купил меня, как рабыню.

— Я потратил на тебя все сбережения, — совершенно невпопад случайно вырвалось у доктора, который подсознательно страшился того, что могло случиться, если бы он не смог выплатить часть суммы, уже думая, как ему дальше существовать без денег, да еще с пленницей.

— И отпускаешь, чтобы меня снова поймали и снова продали? — усмехнулась душераздирающе спокойно и небрежно Нора, при этом взгляд ее потух, точно жаркие согревающие угли под проливным дождем.

— Это ты права, — неловко замялся доктор, понимая, что разговор приобретает неприятное русло.

— И все же ты купил меня, — продолжала она твердо и колко, очевидно, поняв, что ей пока и правда не намерены причинять боль. — Не помог сбежать, а ведь видел, как я стащила нож у одного мерзавца, а именно купил!

— Но ты сама сказала, что тебе дал бы побег. Что? Ничего! — немного разозлился доктор, активно жестикулируя, раскидывая руки, словно стремясь поймать ветер пальцами.

Нора напряженно сопела, сверля испытующе взглядом блестящих в полумраке глаз. Но тут в дверной проем просунулась каштановая голова, а ее обладательница совершенно беспардонно встряла в диалог, развязным тоном спрашивая, вскидывая расслабленно безразлично брови:

— Вы о чем, голубки? С этого острова не сбежать. Его даже на картах нет. Аномалия?.. А?

— Салли, что с твоими волосами? — только заметил изменение в девушке Бен, раньше не до того было, он вообще все хуже помнил все, какая цель привела его на аванпост в этот раз, точно вьюга лиан заметала все, что он пережил до встречи с Норой.

Лицо девочки слегка вытянулось, но она, опуская драгоценную сумку с чужими вещами, развела беззаботно руками:

— Новая партия товара пока не прибывает, старая скоро будет распродана, с ракьят стычки не учащались. Ему стало скучно. Брось, док, не смотри на меня так. Я же его кукла, — но треснувшим стеклом донеслось эхо ее голоса: — Кукла…

***

Снова она играла на публику, потому что так обманывала не только доктора, но и себя.

Салли вспоминала, что было потом, после того, как Ваас выбрил ее виски, оставив клок на макушке, вроде под стать своему ирокезу, но только ирокез, как гребень динозавра или казуара, торчал кверху, а ее оставшиеся космы падали на лоб. Точно намеренно по контрасту: бледная тень господина-повелителя.

Потом было то же, что и всегда, то же, к чему она уже почти привыкла, потому что выбора у нее не оставалось. Ведь это только к главным героиням прилетает принц на белом коне, выхватывая в последний миг из грязных лап злодея. Нора… Зачем она только появилась? Зачем доктор, принц, спас ее? Салли тихо злилась, это чувство имело корни сродни ревности, но содержало что-то и от чисто детской обиды и страха, что те жалкие крохи внимания, которые она получала со стороны Бена, теперь уйдут этой разнесчастной Норе. Героине, звезде! А Салли по странному стечению обстоятельств судьба всучила роль убогой статистки, персонажа, которого в фильмах обычно рисуют в массовке, того, кого нет в реальности.

Поэтому за ней никто не приходил, она еще была в какой-то мере благодарна, что не стала “общим достоянием”, потому что с кем-то судьба распоряжалась и так. Док сумел выкупить эту Нору для себя одного, а некоторым пиратам не хватало денег, и они покупали себе “постоянных” женщин на двоих-троих… Все это существовало рядом с ней. И рядом с каждым. Просто этот каждый иногда был отделен сотнями километров от разных непотребств и ужасов падения человеческого духа до состояния животного. От того мнилось им, далеким и неведомым, будто все это нереально, будто это страшная история на ночь и повод для извращенных фантазий.

Эту Нору выкупил… Вот она, главная героиня. И вот он, док, сказочный принц. И Салли безотчетно ощутила ненависть к этой высокомерной статной женщине в дредах. Женщине, которая не понимала, что ей просто слишком повезло, женщине, которая не могла даже нормально отблагодарить того, кто ее спас. И вообще она еще наивно не считала это спасением. Салли страшно сердилась на эту Нору, становилось обидно за доктора.

Завесу памяти пронзил сочувственный охрипший женский голос:

— Как ты все это терпишь? Как же это все отвратительно!

Это пленница успела уже посочувствовать “личной вещи”, хотя сама находилась в положении не более выгодном.

Слушать ее слова жалости совершенно не хотелось. Не ей знать, через что проходят статисты, марионетки, массовка. И если героиня только испытывает шок от того, что чуть не случилось, то массовке приходится жить дальше с тем, что уже случилось. В здравом уме или нет — никого не интересует. Но однозначно жить лучше, чем умереть.

— Ничего отвратительного, — резко осадила Салли женщину, отшатываясь от двери, оставляя “голубков” наедине, сползая по стене с обратной стороны, утыкаясь лицом в колени, не выпуская из костлявых пальцев саквояж.

Только солнце плавило землю отсветами, поедало ясный цвет травы. Девочка ощутила, словно ее за шею схватила невидимая рука, поэтому вздрогнула. В голове отзывались слова Норы, такие неуместные, такие снисходительные, будто она к маленькой обращалась. Да, на вид Салли выглядела почти истощенным ребенком, но память ее хранила то, что не доводилось узреть тем, кто считал себя совершенно “взрослым”, последние не сумели б прокомментировать врезавшиеся в сознание девочки картины.

Да, почти ничего отвратительного. Только она вспоминала собственный совершенно тупой взгляд, устремленный в деревянный грязный потолок, когда ее тело было распластано, точно на дыбе, на разгоряченном мускулистом теле хозяина. Он, очевидно, решил немного поиграть со своей “марионеткой”. Двигался за ней, немо приказывая ей, точно второй внешний скелет, точно кукловод. Она практически не видела в ту ночь его лица, слышала только, похожее на рык хищника его дыхание над ухом. Уже привычное. И он сминал ее худые ребра, давил на грудь, слегка душил…

Много что еще творил и кое-что даже нравилось ее телу. Редко. Пожалуй, она не ощущала отвращения. Впрочем, она не ощущала ничего.

Только этот равнодушный взгляд в потолок. Только нежелание понимать, что и зачем происходит. Не испытывала омерзения и при свете дня, точно все ее чувства изошли в этот глухой гниющий потолок там… И даже не корила себя за то, что боится и одновременно ждет каждый раз появления, возвращения своего мучителя. Но хотелось, чтобы это происходило как можно реже, хотя ее никто не спрашивал. Она ждала его, потому что если не он бы прибыл, то известия о его гибели, а это страшнее. Не хватало еще терзать себя беспочвенными обвинениями со стороны какой-то там совести, хватало и физической боли, к которой приходилось привыкать, потому что редко ничего не болело.

Джунгли создавали удобные условия, чтобы любая инфекция развивалась и оставалась в организме. С появлением Бена стало немного легче, он лечил, доставал антибиотики. Салли себя только всегда утешала, что если где-то что-то болит или даже кровоточит — это не страшно, совсем не страшно. Хуже, если вдруг что-то загноится, потому что от кровотечения всегда можно умереть довольно скоро, а вот от заражения намного мучительнее.

Жить все равно хотелось, ведь легко сказать, что вместо такого существования легче выбрать смерть, но гибнуть не легче, во много раз страшнее.

Она видела смерти пиратов, казни ракьят, она видела болезни и мерзость заражения паразитами. Она успела перебрать все варианты самоубийства еще в трюме корабля. И каждый скалился жуткими клыками бездны. Нет, достаточно перетерпеть очередной визит мучителя, а потом несколько дней можно приходить в себя, снова смотреть на солнце, вдыхать воздух. И не каждый его приезд являлся чистым издевательством, порой он ласкал ее, позволял… Только не вспоминалось, когда в последний раз. Кажется, в тот день, когда велел следить за появлением корабля. Да, тогда она была согласна на все лишь за то, что не страдала. Удачно совпали условия, когда зажила большая часть отметин на ее теле с его предыдущего “визита” и когда в голове главаря не возникло очередной садисткой идеи. Или так он и планировал, чтобы его марионетка оказалась послушна приказу, наряду с пиратами выслеживая “гостей”. И ее глаза оказались более зоркими… Или просто Ваас своей царственной волей отдал ей ненужное женское тряпье из чемодана. Но какая разница? Она не обвиняла себя за это подчинение.

Да и за что корить? Злость на себя возникает только там, где изменяют своим идеалам. Ее идеалы втоптал в грязь родной отец, впрочем, она никогда не видела в нем чего-то идеального. Главарь на его фоне значительно выигрывал. Эта почти демоническая власть, мощь… Он имел право на свою жестокость, а это жалкое создание по имени ее отец не имел, и все же позволял себе постоянно бить ее. Мать он, наверное, тоже бил когда-то, но Салли этого не помнила, как будто мать умерла еще до ее рождения, если бы такое возможно.

Может, мать тоже являлась просто тупеющей алкоголичкой? В это так не хотелось верить! Потому что созданный образ умершей матери всегда был для девочки чем-то вроде маячка, светлой надежды, что в мире есть добрые люди. И разрушение этой робкой веры означало полное погружение в безумие.

Вот Ваас уже не верил ни во что. Прежде всего, не верил, что есть кто-то надежный, кто-то, кто не оттолкнет и не предаст. В каждом он мог углядеть циника, но, что хуже, слишком часто оказывался прав, отчего и образ путеводной звезды в душе Салли понемногу разрушался. Нет, не жило в этом мире добрых, не в ее мире точно, может там, за стеклянным потоком благополучия. Как эта Нора, которая даже в таком тяжком положении смотрела свысока, обращалась снисходительно, точно приманивая дикого лисенка… А с главарем они обретались на одном уровне. И он хотя бы не унижал своей жалостью, на которую не был уже способен.

Да, однозначно, она ждала его. Его. По имени Ваас. Иногда. Редко. Всегда. Никогда.

Наверное, сознание ее так берегло себя от сумасшествия, по крайней мере, встречи с ним уже не приносили психике невыносимых страданий ужаса и паники. Разве только тело инстинктивно боялось пыток. Вот чего она действительно ужасалась. Иногда — и довольно часто — главарем завладевал всецело дух садиста, и тогда начинал травить паучьим и змеиным ядом, удары током, вывихивание пальцев… И прочее, что еще он мог придумать.

Правда, против яда он всегда потом давал противоядие, а ток никогда не доводил до смертельного напряжения. Не давал умереть ей, а она ему тоже смерти не желала. Ведь в случае его погибели ее не-жизнь стала бы еще страшней. Только иногда, когда становилось совсем невыносимо, она просила себя тихонько: “Только перетерпеть это, только перетерпеть”. В безвыходных ситуациях, когда сопротивление бесполезно, другого и сказать нельзя. Смерти своей она тогда не очень страшилась. Хотела только, чтобы все закончилось. Любой ценой. Но в какой-то момент ее оставляли в покое. Отдавали иногда доку подлечить.

Порой главарь и сам признавал, что перестарался, правда, никогда не говорил об этом. В случае ее смерти он не стал бы и минуты печалиться, он бы забыл о ней моментально, вспоминая равнодушно, как сломанную вещь, но все же неплохую и вполне годную вещь, которую не хочется нелепо и совершенно бесцельно уничтожать.

Порой он даже говорил со своей марионеткой. Достаточно длинные монологи часто прерывались вспышками безудержного гнева, он отвешивал ни за что оплеухи, мог сломать мебель. А взмах его руки по силе мало чем уступал атаке лапищи медведя. Но все-таки он говорил с ней. Вот только говорил он почти со всеми, в особенности, с пленникам, даже когда убивал их. По одному. Привозили их, ставили на помост в форте, потом сгребали трупы в яму. А он иногда лично методично расстреливал, разгуливая перед ними с пистолетом. И говорил. Сам с собой говорил. Потом как будто замечал подчиненных, обращался к ним уже другим тоном. Но рассуждал он все больше перед теми, кто не мог его слышать нормально. С пиратами обычно отпускал скабрезные шуточки, материл весь свет и отдавал достаточно сухие и верные приказания. Как будто знал, что пираты-то уж точно не услышат. Они и не пытались слушать… А Салли приходилось.

Иногда, особенно после удачной охоты на животных или на людей, он приходил и не мучил ее. Даже напротив. Вот как в ту ночь, когда обрезал ее волосы. Потом гладил по голове, плавно переходя к плечам, талии, спине, целовал, покусывая, шею… А она оборачивалась и смотрела на него преданными глазами, точно верная собака. И понимала, что она ничем не лучше собаки своей податливостью и послушностью. Понимала, что, наверное, это неправильно. Но правила здесь не действовали. И роль собаки, вернее, куклы, со временем почти понравилась ей. Хотела смотреть преданно и смотрела, и не истязала себя моральными помехами и принципами, бессмысленной борьбой.

Она желала ненавидеть Вааса, но для ненависти, как и для любви, необходима отвага, а Салли слишком боялась. Она задумывалась, что в Бедтауне девушки же как-то приспособились. Со временем Салли тоже научилась отключать голову, пытаясь даже соблазнять хозяина, потому что тогда становилось менее больно. Но преодолеть ужас перед пытками она так и не сумела. Только с детства из-за припадков ярости со стороны игрока-отца уяснила: сопротивление бесполезно. Да и куда ей, тощей, измотанной, не знающей ни единого боевого приема, вести борьбу? Сила врага намного превосходила, оставалось только смириться, принять все, как есть, запрятать гнев на самое дно сознания, где постепенно распускались кровавые крылья черного фрегата, альбатроса, который не смел являть себя при главаре, оставляя беззащитную девушку на растерзание монстру. Подсознательные чудовища никогда не спасут в реальности, поэтому Салли даже не просила изменения — слишком опасно.

Вот Нора вела с доком рискованную игру, упрямилась, правда, Бен от нее ничего и не требовал, он тоже еще вел игру своих старых норм и ценностей, старых, привезенных с большой земли. Так и таскали они каждый точно по большому чемодану. А, может, в этом огромном тяжелом чемодане содержалась их человечность? Человеком-то оставаться всегда нелегко.

***

Бен оставил Нору одну в сарайчике под честное слово о том, что она не сбежит в джунгли и вообще не будет предпринимать необдуманных шагов.

Солнце клонилось к вечеру, оно неизменно следовало по своему маршруту, являясь молчаливым свидетелем всего творившегося в разных уголках мира. Но никогда не вмешивалось, сменяясь в темное время суток одиноким блеклым глазом луны. Гип тоже наблюдал многое, но вот сделал кое-что, что-то предпринял, и ныне в душе его поселился страх за свою жизнь: его гибель означала ужасную участь для Норы. Отныне он пообещал, что будет заботиться о ней. О Салли, конечно, тоже не следовало забывать, ведь он словно приручил этого пугливого ребенка. И известно, что “мы в ответе за тех, кого приручили”. Но вот хватило бы его почти иссякшей человечности на двоих? Он очень надеялся.

Доктор тихонько взял из большого ящика несколько спелых плодов, распихав их по широким карманам удобных бежевых брюк, а потом неуверенно отхватил тощую жареную на углях рыбку, лежавшую на листе маниока.

Как назло, по причалу с видом печального лунатика прогуливался Ваас, докуривая изгрызенную сигарету. Думал. Очевидно, он все еще отходил от того возмущения, которое принесли официальные холодные заявления наемников. С умом главаря сложно было не догадаться, что об него пытались вытереть ноги. И не сам босс, а его прихвостни, которым Ваас ничего не мог сделать, ибо за любое неповиновение Хойт бы быстро разобрался с бандитом. С его-то превосходством по количеству транспорта, вертолетов, наличием нескольких самолетов (правда, грузовых), катеров и обученных людей… Ваас все это отлично понимал, но перед пленниками и тупоголовыми пиратами неплохо играл роль всемогущего “царя и бога”.

Для многих его власть таковой и являлась, например, Бена он мог стереть в порошок в любой миг, как и все то хрупкое, робкое добро, что пытался нести Гип двоим несчастным девушкам. Доктор остановился как вкопанный, когда главарь глянул на него, приближаясь.

— Куда потащил жратву? Не для себя, небось, — усмехнулся главарь, скептически уставившись на несчастную прокопченную рыбешку с зажаренными белыми пленками глаз; главарь махнул отстраненно рукой. — Все я о тебе знаю, Гип. О каждом из вас, гниды паршивые.

Лицо главаря окутал выпущенный через рот и ноздри дым. Коренастая невысокая фигура угольными очертаниями одиноко вырисовывалась на фоне закатного неба, где солнце медленно утопало в море, играя короной, заслоняемое головой с ирокезом.

Доктор короткими перебежками проследовал с глаз долой, подальше от главаря, неся, как сокровище, добытую еду. Он знал, что-то, что поймали пираты, раздается почти бесплатно, если, конечно, кому-то не взбредет в голове начать строить из себя бюрократа. Но это касалось рядовых, а что полагалось рабыням рядовых, нигде не говорилось. Однако Ваас вроде бы принял эту игру, его не интересовало, что Бен делает с “покупкой”. К счастью, его заняли другие проблемы.

Доктор невероятно обрадовался, зайдя в духоту сарайчика и обнаружив Нору на прежнем месте. На лице девушки читалось запредельное напряжение. Молодой человек узнавал себя в начале иссушившего его душу пребывания в пиратском лагере. Давно это было. Он поначалу тоже все строил планы побега. А потом понял — выхода нет.

Нора хмурилась, рыбу все-таки охотно приняла, но молча. Руки ее дрожали.

— Бен, — тихо позвала она, когда закончила трапезу. К тому времени они уже успели немного познакомиться, вроде бы она даже начинала понемногу доверять. Нора снова замолчала, она всем существом стремилась наружу, но словно приросла к месту, обнимая себя руками, наконец, набираясь смелости для вопроса: — Ты… Видел остальных?

Гип понял, о чем шла речь, потупил взгляд. Слова неохотно жгли язык, точно раскаленный свинец. Он пытался делать добро, но одновременно вычеркивал из сердца судьбу еще двух девушек. И всех прочих пленников, которых видел и мог еще увидеть в будущем.

— Нет, клетка была пуста. Их уже… забрали, — прошептал неловко Гип.

Нора кивнула, закрывая глаза, сжимая кулаки на коленях так, что побелели костяшки пальцев. Больше ее отчаяние ничем не проявилось. Только вся она словно померкла. Для нее борьба больше не имела смысла.

Гип устало прислонился лбом к стене, готовый биться об нее головой. Они находились вдвоем в вязком пространстве чужой боли и собственной неискупимой вины. О! Если бы знать, если бы ведать, что делать, как бороться с таким злом!

— Почему вы оказались там? — сдавленно спрашивал доктор, садясь возле женщины на пол, смотря на нее глазами старого спаниеля. Этот вопрос он хотел бы задать каждому, кого отправляли на муки. И себе. Зачем они оказались на проклятом архипелаге Рук? Какой бес нашептал им маршрут в кипящий котел?

— Моя подруга общалась в Интернете с каким-то человеком… Говорит, был очень обаятельный и много знал, — отрывисто, но спокойно поведала Нора, все еще не разжимая кулаков.

“Уж не с Ваасом ли? Хотя по нему сразу видно, что он не в себе”, — скривился незаметно Бен.

Доктор практически опустился на колени перед Норой, сгорбившись. Руки его тоже дрожали. Он хотел бы заплакать, но уже не мог. Видимо, навечно его измучил вопрос выбора. Перед ним сидел ангел, но остальные в равной мере заслуживали спасения. Не на каждого находится герой, не в каждом он обретается, не каждому великие силы даровали волю к борьбе и шанс изменить мир. И большинству как раз не давали. Но если все еще стояла шаткая башня мироздания, значит, с какой-то целью, иначе солнце почернело бы от грехов человечества и выжгло бы весь род людской.

— Он даже оплатил нам отпуск в Таиланде и яхту, сказав, что этот остров — рай на земле. Теперь понятно, — зло и потерянно просипела девушка, вновь складываясь пополам, как от удара в солнечное сплетение. — Ох… Бен. Мою подругу хотел купить один из них. Здоровенный, отвратительный бугай! Куда он мог ее увести?! Я должна найти ее!

— Пойми, она уже за пределами острова. Скорее всего. Мы ничего не можем, — осторожно погладил руки женщины Бен, пытаясь разжать кулаки, но она резко отпрянула, гневно вскочив:

— Ты так говоришь, а ты что-нибудь пробовал?!

Бен не знал, что ответить, но точно еще тяжелее сделался камень вины на его шее… Тяжко, когда сердце вновь скинуло саркофаг, а сил не прибавилось. Тяжко признавать правоту иного уровня, нежели рациональный просчет бессмысленности сопротивления.

Нора пока что упрямо отказывалась плыть по течению.

Комментарий к 11. Тяжелый чемодан выбора

Вот такая Нора. Еще читаете?

Перевод эпиграфа:

Чтобы возродиться

Из пепла,

Тебе нужно будет

Научиться вновь

Любить, жить, быть свободным.

========== 12. Калейдоскоп событий ==========

Falling in the black,

Slipping through the cracks,

Falling to the depths can I ever go back?

© Skillet «Falling Inside the Black»

«Все или ничего — это юношеский максимализм! Все или ничего — это глупо. Глупо! Глупо! — повторял Бен, глядя на свое отражение в тусклом осколке зеркала, глаза в глаза. — Теперь у меня есть Нора, хотя бы она».

Но в памяти вставал тот день, снова и снова, каждый раз без ответа. Раньше он не спасал никого, а теперь у него появилась Нора, некое помутнение рассудка кинуло его в тот миг к клетке. Теперь девушка оказалась формально его рабыней, а две остальные… Никто не знал, куда они отправились, но о том, что ждало их, едва ли хотелось задумываться.

Капли холодной воды из бочки на крайнем западном аванпосте стекали по подбородку, застревали в слегка отросшей жесткой щетине, которую доктор научился волевым движением срезать скальпелем, если не случалось нормальной бритвы. Другие пираты умели обычными ножами, кто не отращивал окладистую бороду. Но в тот день не повезло: рука дрогнула, и лезвие едва не задело кровеносный сосуд, в итоге только приподняв неприятно кожу.

Бен злился, на себя и на весь свет, рассуждал сам с собой: «Взросление — это приспособление, умение согласиться на меньшее, умение принять собственную невсесильность. Взросление, может, это умение разувериться в том, что любовь существует. Взросление — это навык принять серость, обыденность и не корить себя за все мировое зло, воображая себя героем. Или это все просто цинизм?» — утешал себя Гип. Но из зеркала глядели все те же неясные тревожные глаза предателя. И спасение девушки не добавило в них ни капли благородства или уверенности: «***! Как Ваас живет с этим?! Как? С сознанием, что ты можешь отныне быть только пособником зла? Даже мелкое добро настолько противоречиво и половинчато, что вряд ли имеет право им называться».

Чужой человек глядел из зеркала, чужой человек вспоминал свои грехи. Да, он поклялся не прикасаться к «своей вещи», но иногда бес долгими одинокими ночами нашептывал доктору словами глупой Салли: «если есть хорошая вещь, то почему не пользоваться?», главное, что никто не посмел бы осудить. И если все равно его поступок не вытаскивал душу из липкой черной жижи цинизма, то, может, стоило вовсе ее утопить. Этот же бес подсказал подглядеть за женщиной, когда она, поверив в честность доктора, отмывала в том же сарайчике тяготы пребывания в клетке, наполнив водой старый ржавый таз. Она еще удивилась, что на острове есть мыло, но к жутким условиям привыкла быстро и, в целом, стресса от этого не испытывала. Ее другая боль выжигала, но если в ее сердце это чувство билось белой птицей бессилия, то в докторе оно растекалось и пузырилось, словно гнилое болото.

Он казался себе отвратительным за это странное «недодобро», и в какой-то момент пожелал стать еще хуже, еще ужаснее, почти как Ваас. Да только до мощи главаря не хватало пару космических верст, и власти такой не было в тощих руках, зато мелкую мерзость никто не пресекал: в щель сарая хирург таращился в тот день неотрывно, до дрожи, исходя жадной слюной от силуэта девичьего тела с крупной грудью и широкими бедрами. Это была не тощая Салли, не заморенный ребенок, а женщина лет двадцати пяти со всеми прелестями, налитыми самым расцветом ее красоты и страстности…

Док даже злорадствовал, что Ваасу-то она не досталась. Пока что. И страх отрезвил в тот день. Но Бен нагло соврал потом Норе, что, естественно, не смотрел. Ему отлично удавалось поддерживать образ несчастного интеллигента, который только по воле несправедливой судьбы оказался среди преступников и лиходеев.

«Ничего! Мы сбежим с острова и найдем подруг Норы, подключим ЦРУ, ФБР, ФСБ, Моссад… Всех! И найдем их, и ты хоть немного оправдаешься перед собой. Ну как тебе такой план, а, Гип? Жалкий идеалист! У тебя на самом деле нихрена нет плана, одни прожекты и обещания самому себе. Ты не сбежишь. Нора права — я уже просто один из пиратов», — роились ядовитые шершни мыслей в ожесточенно склоненной голове. Новая знакомая стала последнее время чем-то вроде заместителя его прежней совести, и все меньше он соглашался с ней, но и виделись теперь не очень часто. Он еще узнать ее не смог толком, а Ваас уже укатил в форт, забрав и доктора с собой.

С тех пор, как в жизни Бена появилась Нора, прошла где-то неделя. Сначала хирург рискованно добивался от главаря разрешения сделать женщину своей ассистенткой, однако аргументов в ее пользу оказалось мало: ни медицинского образования, ни полезных навыков. «Рабыню» пришлось оставить на том же аванпосте «Верфь Келла», где находились еще несколько женщин особо разбогатевших пиратов. С одной стороны, Гип опасался, что Нора может сбежать и погибнуть. С другой — теперь у Салли появилась поддержка в ее лице, и по всем признакам женщина не намеревалась бросать на произвол судьбы несчастную девочку. Как оказалось, пацифистка-хиппи не являлась такой уж миролюбивой и при надобности могла отогнать обидчиков, вернее, обидчиц, которые измывались раньше над Салли, и на выражения Нора не скупилась, если уж кто-то лез. Вела она себя с Гипом все еще сдержанно, даже скрытно, удалось только выяснить, что она раннее не принадлежала всецело ни к одной субкультуре, то есть не жила в трейлере и не тусовалась среди хип-хоперов в подпольных клубах. Зато активно участвовала в волонтерской деятельности, работала реставратором старинной мебели и собирала древние языческие ритуальные маски разных народов. Это увлечение ее и погубило, отправив на Рук Айленд вместе с незадачливыми подругами. Если им некто из Интернета обещал приватную встречу и пару недель шикарного отдыха в бунгало, то Нору привлекла информация о неком племени ракьят, которое не утратило свою архаическую веру в души предков и богов-животных. Увлеченная женщина, забыв о возможной опасности, не смогла отговорить подруг и сама попалась.

Бена, в целом, пугало сходство ситуации, будто снова повторялся виток истории с его друзьями-этнографами. Но судьба дала ему второй шанс, иной выбор, точно в индуистском колесе сансары, где самоубийство не является выходом, так как все повторится в других декорациях до тех пор, пока человек не преодолеет то, что его сломало в прошлой жизни. Однако это все так, сказки, мифы. Можно верить, можно не верить. Нора оставалась Норой, а проданные друзья свое бремя боли несли. И никак Бен не мог повлиять на ход времени.

Он находился на самом далеком западном аванпосте уже пару дней. Сначала он поразился, что у пиратов есть еще один небольшой остров, в километр или милю протяженностью, где располагалась разоренная деревня из нескольких бунгало, а также вооруженные пираты и клетки. Как оказалось, к этому острову причаливало немало кораблей прямо с Океана, вернее, сами крупные суда обычно стояли на якоре в отдалении, от них делегировались шлюпки или катера. Так забирались особо крупные партии наркотиков, но чаще — дикие звери, запрещенные к вывозу или охоте во всем мире, а на острове Рук все было дозволено. Хотя Бен все еще плохо разбирался в тонкостях этого разностороннего «бизнеса», он просто забирал с корабля партию драгоценных антибиотиков с большой земли, проверял их сохранность и сроки годности. Пираты же занимались своими привычными незаконными делами.

Накануне на безымянный остров высадилось восемь человек, как и говорил некий информатор Дуг, они прыгнули с парашютом. Видимо, за ними пообещали вернуться через пару часов, но самолет отправился на аэродром Хойта. Или как уж там было…

За несколько дней до этого к острову еще причалила непредвиденная яхта со съемочной группой. Глупые люди надеялись создать фильм о дикой природе. Что стало с экипажем, Гип вспоминать не хотел, хотя не стал свидетелем расправы. Ваас отчаянно «развлекся», уничтожив всех и еще засняв все на профессиональную аппаратуру с последующим эфиром в Интернете… Это было ужасно, нет, этому уже просто не находилось слов.

А восьмерых ошарашенных скайдайверов встретили как обычно: удар по голове, заломленные руки, клетки. Так они и сидели по двое, хотя одного парня в дурацкой шапке Ваас почти сразу жестоко убил мачете то ли за резкое слово, то ли за попытку побега. Бен ощутил, что вовсе не сожалеет, не ужасается. Да вообще ничего — пустота. Только пальмы угрюмо качались.

Доктор весь тот день бродил, давясь от духоты. Кажется, на остров надвигался шторм с грозой, но не торопился, отчего воздух напитывался тяжелыми запахами, неподвижный, почти без кислорода. В мыслях царил такой же неподвижный хаос.

Зато под вечер что-то непонятное начало твориться уже в реальности, в лагере в один миг внезапно поднялась неразбериха. Пираты покидали свои посты, вытаскивали оружие, жадно гоготали на разные голоса. Доктор не понял сначала, решив, что так началась ответная атака ракьят или, может, какой-то третьей силы, но настрой бандитов говорил о том, что им подкинули очередную забаву. Бен настороженно вышел из бунгало, где провел почти весь день, не считая мелких поручений.

Выстрелов он не слышал, только потом один хлопок, похожий на пистолетный. Зато после него раздалось еще несколько автоматных очередей, но они уходили куда-то все дальше и дальше в лес. Гип пожал плечами и почти успокоился. Ему и так хватало впечатлений. К примеру, этим же вечером Ваас казнил на подобии трибуны несколько пленников, за которых не смогли заплатить выкуп их родственники. Или просто не захотели. Для продажи они, кажется, не годились. И Ваас снова позволил себе развлечься, по привычке сопроводив казнь «пышной» тирадой о том, что «нас убивает семья». Бен все слышал, не соглашался, но и не вникал.

Он думал, что на тот день впечатлений хватит, но нет, буквально через пару минут что-то всколыхнуло привычный ритм. Как потом оказалось: одна из бамбуковых клеток с пленниками опустела.

Однако побегом двоих пленников дело не ограничилось. Пока часть пиратов ринулась за пропажей, несколько продолжали конвоировать других пойманных людей, хотя в лагере царил дикий беспорядок. Бен увидел конвой, который вел новую пленницу — рослую блондинку спортивного телосложения пловчихи с развитыми плечевыми мышцами.

Внезапно девушка резко взбрыкнула, пользуясь тем, что пираты отвлеклись на поднявшийся шум. Затем рванулась резко в сторону, готовая бесстрашно скрыться в непролазной чаще, где росли ядовитые кусты и плели свои заговоры ветви с лианами. По идее, Гип должен был сообщить о том, куда направилась сбежавшая, пираты теперь искали и ее тоже, слышалась их ругань и тяжелые шаги. Однако доктор незаметно прошел обратно в ближайшее бунгало, пристроился в темном уголке и, слившись, как хамелеон, с сумрачным интерьером, сделал вид, что он всегда тут сидел, по меньшей мере, часа два, ничего не ведая и не зная. Он подумал: «Да что я, чинуша какой-то, чтобы выслуживаться перед ними, как собака за кость? Нет уж! Пусть бежит! Пусть спасает себя, если чувствует в себе такую силу! Бен, а что тебе мешает так же ринуться в неизвестность? Наверное… Знания, что там никто не ждет. Ракьят вряд ли будут мне рады, да и я понятия не имею, как до них добраться. Порой незнание лучше силы, а неразвитый ум позволяет совершать необдуманные шаги, которые могут стать благом. Хотя тут никто не знает. Я слишком привык просчитывать вероятности, это и останавливает. Только с Норой ничего не считал, но вроде неплохо вышло. Пока что. Но нет, от нее я точно не отступлюсь, как и от Салли. У меня своя борьба. Хотя, Бен, что ты назвал сейчас борьбой? Вот этот мелкий саботаж?».

Спустя час все стихло, будто ничего не произошло. Все вернулись на свои места, однако двоих не досчитались: одного — тюремщика с ключами — убил пленник, который оказался бывшим морпехом, а тело другого притащили уже из леса. Еще требовали Гипа зашить распоротую глотку, пришлось убеждать, что это уже не поможет. Однако Бен про себя поразился, что какой-то парень с большой земли так оперативно сориентировался, обратив против пирата его же нож. Но потом принесли с пулей в шее тело второго пленника (как раз того военного), а про сбежавшего доложили, что утонул в небольшой горной речонке, которая бежала с холма к морю.

И доктор снова погрузился в безысходную апатию, как сквозь сон, слушая краем уха ночной диалог по рации между главарем пиратов и его боссом с южного острова. Надо сказать, рация вещала очень угрожающе и непривычно громко, даже все помехи в ужасе разбежались:

— Ваас, как объяснишь, что у тебя пропало сразу четверо рабов? Двоих ты убил, третий, скорее всего, сгинул в джунглях. Но еще и женщина скрылась от вас. В итоге остаются трое мужчин и одна девчонка. Мы могли получить выкуп за восемь человек. Умеешь считать? Восемь! А теперь четверо — только половина.

Главарь бормотал в ответ непривычно последовательно и вежливо, явно стараясь предотвратить бурю, которая шквалом надвигалась на него со стороны южного острова в лице мистера Уолкера. Бену откровенно нравилось быть свидетелем того, каким жалким и пришибленным делался сам ужасный и непобедимый Ваас перед своим боссом. Доктор затаился и слушал, ухмыляясь.

— Погоди, Хойт, все под контролем! — все-таки неизменно твердо рапортовал Ваас. — Нет, правда, босс. Есть одна идея: мы получим за них выкуп, а потом продадим на***. Чем не компенсация издержек? Ребятки попались богатенькие, за их драгоценные потроха родители отвалят нам кругленькую сумму, вполне вероятно, даже больше, чем покупатель.

***

Хойт Уолкер и Ваас Монтенегро слов на ветер не бросали, так что уже утром оставшихся пленников переправили на северный остров. Ваас довез захваченных до небольшой рыбацкой деревни, которая находилась в юго-восточной части вытянутого полуострова, отделенного обширным соленым заливом, на другой стороне которого располагалась деревня Аманаки, как рассказывали пираты, последнее убежище ракьят. Доктор недоумевал, что мешает главарю на быстрых моторках пересечь залив и раздавить остатки племени, как тараканов, вроде бы близко и бандитам уже давно не встречалось ни единой засады. Значит, ракьят, очевидно, совсем отчаялись. Гип ощущал сочувствие, но кто-то другой в нем, холодный и страшный, с восторгом разрушителя ждал того дня, когда бы их вовсе стерли с лица земли, упивался ужасом этого представления…

Пленников перевозили без опасений, оставшиеся не пытались сбежать. Их повели с завязанными глазами по очереди в пещерный грот, что находился за захваченной деревней-бухтой, из которой уходили небольшие корабли с грузом наркотиков. В пещере тоже лежали расфасованные пакетики с белым веществом, притом там их было много, целые портовые контейнеры. Стоило немного побродить по природным катакомбам, присмотреться к расставленному оборудованию, чтобы понять: это место являлось подобием химической лаборатории. И не просто так недалеко трудился Доктор Э., который в прошлом был отличным ученым в той отрасли. Однако старика что-то сломало… Он вроде бы жил. Но и не жил, пробуя каждый эксперимент на себе, словно ожидая, что однажды не проснется от отравленных грез, не вернется на землю, да, не упадет на эту отвратительно жесткую пыльную землю.

Лаборатория в гроте — это еще полбеды. В смежной пещере обретались клетки, софиты и стул с наручниками. И много иных гнусных приспособлений. Там навечно обрел пристанище протухший запах крови с плесневелой сыростью. Там снимали для выкупа, а так же запечатлевались изощренные пытки. Что ужаснее: в Интернете кто-то смотрел, не один человек, а сотни, тысячи… Но ничего не менялось. Никто не десантировался с неба, никто не пригонял эсминцы, чтобы прекратить все это. А следы пропавших туристов просто терялись. В отличие от многих банд Ваас, вернее, Хойт, очень редко захватывал торговые суда, являясь игроком немного иной сферы теневой экономики. Просто бизнес, ничего личного — так рассуждал мистер Уолкер. А Ваас… просто ненавидел все живое, пряча свое желание разрушать в садистском веселье.

Бен не мог сообразить, почему его таскают везде вместе со свитой Вааса. Может, он уже стал ее частью, так получив повышение? Он даже не ведал теперь, сколько и за что ему платили, потому что на нем теперь висел долг. Нет, однозначно, он погорячился, купив Нору. Но… Так говорил циник в нем. А человек негодовал, что не влез еще больше в долги, чтобы выкупить оставшихся двоих. И кто-то средний между двумя полюсами отвечал, что он поступил по мере своих сил, а борьба сверх сил — это миф.

В грот он не пошел, стоял у края лагуны, рассматривая монотонно плескавшиеся волны, красивые, но пустые, кое-где подпорченные каплями мазута, стекавшего с ржавых катеров. Бен хотел слиться с водой, водорослями, медузами, став студенистой массой, которой чужда совесть, несвойственна жалость. Но нельзя.

Пока доктор бездействовал, покупатели времени не теряли. Вернее, один покупатель. И Бен его не сразу заметил, а как заметил, так едва не согнулся пополам от перешибавшего хребет чувства ужаса. О да, он на всю жизнь запомнил эти острые черты слегка помятого лица худощавого жилистого человека, вылезшего из проржавленного седана. При свете дня не просматривались рога и копыта, лишь при мелькании тусклых лампочек в подвале. Бак Бамби Хьюз только сверкал оленем на извечно оголенной груди. Броник он не носил, будто считал, что рядовые ракьят его не достанут.

«Бежать!» — первое, что подумал доктор, надеясь затесаться в ряды пиратов, слиться с ними. Но к тому моменту киллер Хойта уже заметил человека, с которым у него остались личные счеты. Бен не знал, как именно оценил тот эпизод «бес». Может, для него это осталось просто случайной неудавшейся игрой, а, может, обидой, которую могла смыть только кровь. Гип ужасался, что Хьюз имел полное право нажаловаться Ваасу. А последний был изобретателен…

Доктор растерялся, так и оставшись стоять возле края воды у рыбацкой лачуги, а зубы неверно стучали, будто снова оказался в подвале. Хуже всего: киллер приближался к нему, медленно снимая солнечные очки!

Бен скривился, будто ему в горло заливали через воронку раскаленную патоку, когда Хьюз слащаво, злобно ухмыльнулся:

— Снова ты, неласковый мой.

«Бежать!» — орало подсознание доктора, хотя видимой опасности еще не было, но он уже разгадал, что за таким вот фальшивым тоном явно стоит угроза. Но раздумья и поднимающуюся волну паники прервал привычный грубый возглас:

— Че за на***, Хьюз? Деньги вперед и катись обратно в Бедтаун.

За спиной доктора показался Ваас, неспешно вышедший из грота, дабы поприветствовать покупателя. Бенджамин приставным шагом тихонько отошел к лачуге, вслушиваясь в разговор, который пошел в неприятное русло. Бак, кинув хитрый взгляд в сторону доктора и, кажется, подмигнув ему, улыбнулся главарю, заискивающе перебирая цепкими пальцами:

— Это я не тебе! Доктор тут ваш… ммм… Ваас, продашь мне его?

Бен похолодел, глядя на Вааса, прося хоть убить, но не продавать, не зная, что мог решить главарь, который задумчиво недовольно хмурился несколько секунд, а потом возмущенно бросил:

— ***! Хьюз! Тебе по башке попало? Я подчиненных не продаю.

Главарь уже ощутимо закипал, видимо, общество Бака его не сильно радовало. А Хьюз все еще предлагал сделку:

— Может, я доплачу? — и подходил к Бену, норовя уже по-свойски дотронуться, нагло «облапать», однако доктор извернулся, тогда Хьюз будто обиженно и мечтательно вздохнул. — Знаешь, последняя наша встреча, Бен, закончилась не очень вдохновляющее, а как все начиналось… — «бес» юлил вокруг главаря. — Так что, Ваас? По-моему, выгодно.

Бен судорожно думал, что ему делать. Бежать, застрелить себя? Если уже шел торг, то вряд ли мнение доктора кто-то стал бы учитывать. На медвежьей морде Вааса не удавалось прочесть никаких эмоций. Бен решил, что в любом случае ни за что не окажется снова зажатым в подвале.

Вспомнился отвратительный «поцелуй», отчего к горлу подкатила тошнота, а сознание выдало образ скальпеля. Да! Вот, что ему надо! Вот, что он с недавних пор всегда носил с собой. Доктор, судорожно топчась на влажном песке, в тот момент прекрасно понимал Салли, осознавая в полной мере, что значит «личный кошмар» в лице человека, что мог появиться где угодно и с какими угодно намерениями.

Внезапно громом грянул в высшей мере недовольный возглас Вааса:

— Хьюз! Ты ширяться стал? Или оглох? ***! Хьюз! Я уже, кажется, говорил, что подчиненных не продаю! Выбирай раба и катись.

Бамби поморщился, разочарованно поглядев на главаря, сладко пропев:

— Ой-ой, какие мы грубые. А как же индивидуальный подход к покупателю?..

Бак с видом обиженной невинности удалился в грот смотреть товар. Ваас остался у края воды, закуривая, бормоча, сначала тихо, но вскоре снова доходя чуть не до крика:

— Бесит… Бесит. Бесит! Бесит!!! — главарь затянулся, выпустил дым и продолжал торопливо, скаля зубы, рассуждая. — На*** это бабло с такими покупателями… Бесит! Третий раз за год! И каждый раз! А Ваас что? А Ваас новых лови… Пошел ты, Хьюз! Пошел на***! Как же, Хойту подчиняется! А по*** мне, кому ты подчиняешься!

Но гнев главаря срикошетил от покупателя на доктора, которого раздосадованный главарь неслабо огрел по спине кулаком, так что у Бена в глазах потемнело, и едва удалось на ногах удержаться. Впрочем, доктор все равно был несказанно рад. Ваас мог бы его в любой момент убить, но оказалось, что это — не самая худшая участь. А уж какой-то синяк между выпиравших лопаток — это сущие мелочи, уже привычная повседневность.

Ваас прошипел, вновь выпуская дым:

— Не беси меня, Бен! ***! — но затем сощурился, интересуясь. — Что ты сделал с этим *** Баком, что он так о***л?

— Э… Это он чуть со мной не сделал, — честно ответил доктор, невольно дружелюбно улыбаясь. — Но я ему по роже дал!

— Серьезно? Прям по этой *** роже? — Ваас рассмеялся, притом вполне искренне. — ***! Всегда мечтал! Ок, теперь у***ай отсюда.

Он еще раз ткнул доктора в спину, но уже не так сильно, скорее давая разгон и намекая, чтобы он больше не попадался «покупателю» на глаза. Доктор задумывался, вспоминая тот день, когда сам главарь послал его в западню. Ему тогда казалось, что это черная подлая месть за новые ботинки Салли. Выходит, просто так совпало? Но ответа находить не хотелось. Кому нужна эта хваленая правда? Что она меняла? Кого оправдывала? Вполне вероятно, главарь его не посылал в тот день, а в этот — продавал без зазрений совести, как торговец на рынке фрукты, живых людей.

Вскоре из грота показался Хьюз, тащивший связанного пленника к своей машине. Лицо маньяка выражало взволнованное предвкушение…

Бак уехал с отчаянно скулившим через кляп высоким, красивым черноволосым парнем, который даже чем-то напоминал Бена. Говорили, что из свежей партии «скайдайверов», которых поймали недавно на острове, тех самых, часть из которых убили, часть из которых сбежала. А купленный несчастный молодой человек, похоже, не попытался вырваться из плена, был слишком скован страхом, хоть на вид крепкий, здоровый, наверняка любимец женщин, ухоженный, пока что сыто лоснящийся. И что ждало его потом. Скоро. В подвале.

«Неужели он и сопротивляться не станет?» — думал Бен, с тоской глядя вслед удалявшемуся седану, вспоминая, как ему удалось отшвырнуть от себя Бака, одно упоминание о котором вызывало устойчивый рвотный позыв, отчего приходилось успокаивать себя, восстанавливая дыхание.

Бен решил, что у него тогда оказалось более выгодное положение: все-таки не были связаны руки. Дальше о судьбе нового раба маньяка Бен не задумывался.

Вот и все, он снова ничего не предпринял. Да, он выкупил Нору, он лечил Салли, но Ваас уже считал его своим подчиненным и, что еще хуже, доктор этому почти радовался, ликуя от уверенной фразы главаря «подчиненных не продаю». Снова тогда Бен испытал безо всяких косячков марихуаны легкий приступ любви ко всему окружающему безобразию, в котором он нашел свое место, к которому приспособился и жил, не опасаясь быть проданным. Но только на миг, только до тех пор, пока не вывели купленного раба, только пока не донесся шелест пересчитываемых Ваасом зеленых купюр из толстой пачки…

Гип научился откидывать от себя боль незнакомых людей, потому что слишком много ее вокруг обреталось, да и из-за специфики профессии приходилось иметь дело с чьими-то мучениями, вроде бы облегчая их, но он уже не знал, ставит ли перед собой такую цель. Хуже всего, что знавал он коллег с большой земли, которые к законопослушным пациентам были так же равнодушны, как он к пиратам.

***

После продажи одного из рабов и съемки на выкуп еще двоих, Ваас покинул товар, по поручению Хойта нагрянув с «инспекцией» на конопляные поля босса у юго-восточной оконечности северного острова. Бен не понимал, почему его по-прежнему таскают с собой. Он оказался на том аванпосте-деревне, где впервые застал перестрелку с ракьят, где пугливо прятался под стол. Теперь это казалось смешным, хотя он уже почти отвык от перестрелок, отвык от отдаленных выстрелов в киснущих джунглях.

Просто приспособился к жизни в аду, зато довольно тихом. Впрочем, в захваченной деревне все оказалось не так безмятежно: кто-то пытался совершить диверсию, виновников не поймали, зато повесили две оставшиеся семьи рыбаков якобы за то, что они не признались, кто являлся зачинщиком. Люди так и остались в своих домах с тростниковыми крышами, поднятые за шею на веревке, перекинутой через основную балку под потолком. И на них Бен не желал смотреть, но не мог избавиться от сознания произошедшего…

Еще мелкий страх бродил протухшим компотом: на острове вновь делалось неспокойно, ракьят не намеревались сдаваться, и в последние дни поговаривали, что осуществлялись новые попытки отбить один из ближайших к их деревне аванпостов, правда, Бен ничего подозрительного не видел и не слышал. Выстрелы… До чего же он, безоружный, не хотел снова закрывать уши от приближения автоматных очередей, с содроганием вслушиваться в каждый новый отзвук проклятого оружия, гадать, вернется ли главарь и что делать, если не вернется, кто придет на смену. А если выиграют ракьят, то какова будет его судьба и пленниц?

К последним на «Верфь Келла» отправились ближе к вечеру. На моторных лодках движение вдоль острова не составляло труда и практически не представляло опасности. Но все-таки перемещения из одного конца в другой с остановкой в гроте заняли весь день, так что на ночлег расположились глубокой ночью, когда серп полумесяца висел посреди небосвода, не ведая, что не озаряет никому путь своим половинчатым сизым свечением.

Доктор, тем не менее, радовался снова оказаться на том аванпосте, снова увидеть Нору и Салли. Однако он будто забыл, что с ним прибыл и главарь, который после ужина и немалого количества выпивки решил, что неплохим завершением дня станет общество «личной вещи», естественно, не философские беседы о вечном, хотя об этом он тоже любил порассуждать. Но какое, спрашивается, имел право говорить о чем-то непоколебимом и светлом, очерняя, оскорбляя, искажая?.. Способный только на разрушение, мстящий за свою духовную инвалидность причинением боли тем, кто слабее.

— Бен! Он снова потащил ее! Бен! Ты должен остановить его! — металась рядом Нора, точно кошка, у которой на глазах кидают в воду слепых новорожденных котят.

Доктор поразился, насколько женщина прониклась за короткий срок дружескими чувствами к безвестной для нее девочке. Может, она тоже увидела в Салли душу, а не только тупую озлобленность, как в остальных пленницах, которые и между собой плохо ладили, и на контакт идти не желали, точно смирились с тем, что они вещи, что они не-люди.

Нора сжимала руки в кулаки, бросая полные отчаяния и ярости взгляды на дверь штаба, за которой, как всегда, скрылся главарь с Салли. Для Бена — уже привычная неизбежность. А для Норы — дикость, все еще преступление, она не поняла, что не действуют на Рук Айленде правила человечности. И призывать ее привыкать казалось слишком лицемерно.

— Нора, — с невыразимой болью в голосе отозвался доктор, сам едва не плача от виденного за этот долгий день. — Он главный! Это невозможно! Он здесь главный, разве… Разве ты не понимаешь?

— Понимаю. Но… Ты должен это остановить! — Нора опустилась на колени, почти зарыдав, привлекая непонятливые неодобрительные взгляды пиратов, женщина немного тише бормотала. — Ей же только вчера девятнадцать исполнилось. А мы едва вспомнили день ее рождения. Она забыла, представляешь? Потому что никто никогда не отмечал. А еще она любит морские раковины слушать, потому что там «море поет». Бен! Она совсем ребенок еще! Почему?! Как он смеет?!

— Нора, успокойся. Ты сделаешь только хуже для всех нас. Нора, ну тише, — доктор обнял женщину, опасливо озираясь, боясь проявлять нежность по отношению к рабыне, а то в банде могли начать насмехаться.

Если и видел доктор на кинопленках сложнейших операций кардиологов, как в грудной клетке бьется сердце, то ныне узрел, как оно может вырваться наружу без разрезания плоти. Все таилось во взгляде Норы, в ее надрывном голосе. Она тоже страдала от бессилия, но по-другому: все еще не признавая невозможность избавления от зла.

— «Тише», — глухо отозвалась женщина, саркастично отметая утешительный тон воспитателя со стороны собеседника, шепча отчетливо и непоколебимо. — Ты думаешь, я ничего не понимаю? Я понимаю, куда мы все попали. Но надо выбираться. Или ты все-таки один из них?

Женщина вдруг отстранилась от него, не позволяя себя трогать, смотря пронзительно и сурово, словно прожигая Бена насквозь. Она решительно отошла к скелету недоделанной лодки, на которой полосами играли блики месяца, в мороке которого дреды на голове девушки точно оживали, гневно вздрагивая в такт движениям головы. Она молчала и слишком скрытничала, но Бен списывал это на то, что он слишком мало времени был с ней, на то, что она к нему не привыкла. Правда, потом он вспоминал, какой адовой мукой становится то, что происходило вокруг для человека с убеждениями пацифиста, не желающего применять насилие в борьбе со злом. Однако в своей вере она не оправдывалась невозможностью применить силу, если того требовало спасение чьей-то жизни. И доктор опасался, как бы она не сбежала с Салли. Без него? Нет, невозможно! Ведь он же мозговой центр, он же… А что «но»? Он просто не верил в свои силы.

— Нора… Я… Просто я, — как последний идиот, мямлил Гип, подходя к женщине, отводя ее от посторонних глаз на зависть рядовым в узкий, как клетка, но отдельный сарайчик-склад, где они могли нормально поговорить.

— Просто ты не думаешь. Ты не хочешь никуда бежать, — резко бросила женщина. — Конечно, ведь не ты в штабе с этим чудовищем, а Салли! Не у тебя потом все болит! Ты ее лечил, да, спасибо. Но ты не жил с ней изо дня в день.

— Да ты тут всего ничего! Ну… неделю, что ли! — протестовал Гип. И снова какой-то бес в нем приказывал заткнуть строптивую. Можно поцелуем, можно ударом. Доктор все лучше понимал, что «ангел» никогда не полюбит его, пребывая в плену, потому что для нее идея насилия над человеческой личностью оказывалась неприемлемой. Разве только для нее?

— Однако я уже с ней достаточно познакомилась, — сурово сопела Нора, ее темные глаза отсвечивали огнем в нестройном колыхании керосиновой лампы. Охрипшим голосом собеседница продолжала торопливо, но отчетливо: — И там, дома, я таких девочек к нормальной жизни пыталась вернуть. Потому что они ничем не хуже других людей, от того ужаса, что с ними случился. Знаешь, как им страшно? Они порой родных людей боятся, друзей, будто виноваты в чем-то! Мы пытались их жизнь снова цветной сделать, хоть чуть-чуть залатать эти шрамы новыми впечатлениями. А ты… Ты просто считаешь, что это неизбежно!

Бен невольно отчетливо вспомнил подвал Бака… Вот уж где он отбросил всю свою нерешительность, вот уж где планы побега не просчитывались с объяснением теории вероятности. Он просто хотел выбраться любой ценой. И вспоминал, как ощущал почти суицидальное отвращение к себе в тот проклятый вечер за то, что ради побега поддался поцелую, позволил стянуть с себя одежду… Нет, Норе он не мог это все рассказать, боялся, будто был в чем-то виноват.

Ночь тянулась медленно, уныло. Говорить больше не хотелось.

— Слушай, я устал. Давай спать уже, — оборвал доктор сухо, подкручивая рычажок лампы, пока Нора развертывала засаленный матрац. Женщина не строила из себя недотрогу, и только лишь поняла, что доктор действительно не посмеет приставать к ней без ее согласия, позволила в его приезды на аванпост делить одну подстилку со словами: «Ну, мы же не звери. Мы все люди».

Доктору хотелось думать, что люди, все вокруг люди, даже тот сброд, который окружал его. Только почему некоторые из них делалась монстрами, а другие почти признавали за собой роль рабов или, еще хуже, — вещей? Что за недуг поразил их, что за демон вселился?

Ночь длилась безразлично, нудно, без сна с мыслями о том, как там Салли. Раньше вот засыпал спокойно, подлечив ее. Хотя какой там, раньше вообще содрогался от шока! Это в последнее время стал спокойным, холодным, сломанным. А вот появилась Нора и точно вознамерилась обратно собрать черепки, отреставрировать.

Бен думал, что наверняка немедленно заснет, но в итоге глупо, как в детсаду, считал сначала овец, затем то ли каких-то тропических птиц, то ли летающих крокодилов. В итоге он намеренно открыл глаза, всматриваясь в темноту, отметая бред, посланный духотой, нащупывая неизменную спасительную фляжку с водой, отпивая немного и выливая на лицо.

Нора вздыхала негромко рядом, изредка отгоняла надоедливых мошек. Молчали. Не слышали друг друга.

Бен даже злился на это молчание. Рядом лежала красивая женщина, не его. Он вдыхал слегка пряный запах ее пота, видел, как лилово-бурое платье облепляет грудь, которая выделялась в темноте манящей колеблющейся линией… И снова какой-то бес в нем — или просто желания плоти — нашептывал, что он имеет право сделать со своей рабыней все, что пожелает, что никто его не осудит, если он уподобится главарю, не спрашивая ее разрешения. Разорвать это платье, обнажить ее прекрасное тело, впиться пальцами в кожу, а зубами в шею… Достаточно попробовать, перешагнуть черту невозврата, и даже совесть перестанет грызть. И будет все дозволено, потому что ничто не истинно. Только каким потом станет? Скорее всего, возненавидит себя, и решит причинять еще больше страданий за собственную расколотую судьбу и личность. Прямо как главарь…

Бен стиснул зубы, неуютно поерзал, хрустнув позвонками затекшей спины. Нет, он решил оставаться человеком, из последних сил цеплялся за это звание. Чтобы охладить свой пыл, он уходил в ведение несуществующего дневника, кажется, немного лгал самому себе: «Я отчаянно думал над планом побега для нас, всех нас. Нам бы помог сигнал бедствия или хоть корабль. Но ко всем средствам связи и прочим важным вещам меня не допускали. Я даже получал деньги, признаться, не самые плохие деньги, но жил на правах раба, ну… чуть более свободного, но раба. Хотя они знали, что лучше меня не мордовать, все-таки каждый из них мог оказаться ранен в перестрелке. Меня и правда не мордовали, чего не скажешь о Салли. Удивительно, что после всего, что с ней творил Ваас, она не становилась отупевшей или обезображенной. Очевидно, свой „трофей“ он предпочитал не ломать до конца. Но меня все больше угнетала мысль, что он воспринимает ее как вещь, не более того. Может, в какой-то мере и берег ее, но как вещь, которая при поломке легко выбрасывается на свалку. Признаться, такое отношение к людям свойственно не только психопатам-главарям. То, что у него психопатия на фоне наркомании, я понял сразу. Что творилось в голове Салли, я понять не мог, хоть и подозревал, что она тоже уже распрощалась со здравым рассудком».

Бен задремал, сиротливо уткнувшись в плечо Норы, в полусне успокоено думая: «Жить по совести — нервов не хватит, а по зависти — зачем вообще? Так что, лучше с оголенными нервами, но по совести».

И ему казалось, что кто-то во сне гладит его по голове, ласково, безо всяких грязных намеков и призывов, перебирает кудри, как делала мама, когда ему было одиноко или страшно. Бенджамин ощущал, что понемногу вновь становится собой, и не намерен больше слушать всяких лесных бесов.

***

Половина ночи прошла спокойно, а на рассвете поступил сигнал об атаке ракьят в центре острова, воины двинулись на аванпост «Ржавый двор», притом уже во второй раз. Если до этого их попытки прорвать оцепление успешно отбивали, то теперь пираты несли ощутимые потери.

Услышав такие известия, Ваас немедленно начал отдавать приказы, кому-то лично, другим по рации. Следов возможного и закономерного похмелья в его поведении не различалось, то ли потому, что он всегда был под кайфом, то ли потому, что умело скрывал, однако руководил достаточно последовательно. И короткие отчетливые команды не шли в сравнение с непонятными психоделическими монологами.

Ситуация, как поняли обитатели аванпоста у лагуны, накалялась, хотя «Ржавый двор» обретался далеко от них, по километрам не очень, если ехать напрямик, но этому мешала высокая горная гряда посреди острова, из-за которой приходилось делать долгий крюк. А уж от «Верфи Келла» вообще прямой дороги не проложили. Казалось, что опасность далеко, даже гул выстрелов тонул в перезвоне джунглей, поэтому страх оставался так же в туманной дали сознания. Присутствовала уверенность, что пираты намного сильнее. И понятно, что они неправы, что они чудовищны, но они защищали от неведомой силы лесного братства дикарей.

Салли хотелось, чтобы племя поскорее уничтожили. Да, это гадко, это плохо, но не хватало сил ждать неведомых угроз. Пусть пираты просто правят на острове, пусть торгуют коноплей и людьми, но без всякой войны. Правда, тогда Ваас мог еще хуже вымещать свою агрессию на «личной вещи». Без борьбы он не находил себе смысла жизни, в мирное время жить уже не мог. Может, по этой причине не прекращал штурмов деревни и храма? А может, раздумывал, что делать с Цитрой…

Салли видела пару раз в ангаре форта большую глянцевую фотографию с изображением этой странной жрицы. Смуглая статная женщина с властным взглядом кошачьих глаз, чье лицо покрывали причудливые татуировки. Почему Ваас все еще держал ее образ в виде карточки у себя в жилище? Чтобы еще больше ненавидеть? Странно, но Салли ревновала к Цитре, точно так же, как Бена к Норе. Хотя знала, что не сумеет никогда занять место в душе ни одного из мужчин. Бен ее жалел, а у Вааса вместо сердца шипела сжигающая все живое лава. Да и кто такая Салли? Она — никто, просто кукла, просто тонкий ручеек в пустыне, горстка песка, пропущенная сквозь пальцы.

С «Ржавого Двора» и его окрестностей — причала и пары рыбацких деревень — поступали все более тревожные новости. Дикари не сдавались. Выходило, что они тоже готовились к наступлению, а не ожидали покорно конца. Кто же будет сидеть, сложа руки, когда завоевывают землю предков? Предки…

Салли не ведала, кто это такие. Кто такой отец, что за фигура, вернее, почему ей могут молиться, хоть упрямо убеждала себя, что есть нормальные, есть благородные. Но подсознательное непонимание и пустота на месте привычных понятий не исчезали при вступлении в сознательный возраст. В то утро, вернее, предрассветные часы возобновления перестрелок, она просто боялась. Вздрагивала, точно от озноба, который усилился, когда Ваас внезапно покинул аванпост со своей группой, не объясняя, куда они держат путь. Не верилось, что в эпицентр перестрелки. Главарь если и хотел причинять боль, то чаще всего делал это на пленниках, особенно не разменивался на мелкие стычки с племенем. Трус?

Нет, просто командир. И прошли те времена, когда полководец несется впереди своих людей. Ваас знал, что с его смертью банда распадется. И он дорожил своей властью в ней. Да, несомненно, он не стал бы лезть в гущу событий на «Ржавом Дворе» без достаточной защиты. Так себя утешала Салли. Но вновь ее обволакивал парализующий ужас, который не прошел к тому моменту, когда подходила Нора, ласково и сочувственно предлагая съесть на завтрак рыбу. Женщина, очевидно, считала, что Салли так тяжко и грустно от визита главаря. Но как сказать, что это от его отъезда и нового витка противостояния тоскливо и тревожно?

Да, он жестокий, да, его не интересовало мнение вещи. И да, у него тоже своя потаенная боль предательства в разодранной душе, которая источала яд, уничтожавший ни в чем неповинных людей, отчего он заслуживал смерти. Но как жить без него? С кем? Кто будет отдавать «с барского плеча» чужие чемоданы пленниц? Однако поделиться своими соображениями Салли не решалась, потому что уже дорожила обществом Норы.

С ней было удобно и спокойно, она отгоняла других назойливых рабынь, которые сделались последнее время вовсе невыносимым, насчитав у «личной вещи» аж трех «покровителей». Наверное, законно. Их судьба вообще никого не интересовала, но Салли никому не делала мелких гадостей. А еще Норе можно было не отвечать, она сама додумывала ответы на собственные вопросы, фантазерка. Так что Салли сидела молча, взирая в разверзнувшуюся пустоту будущего, что с новым нападением ракьят теряло даже примерные очертания.

Духи дурных предчувствий подлетали к девушке, нашептывали страшные варианты развития событий, где ракьят вставали, как волна, где среди них несся демоном убийств странный «белый человек», который потом вонзал вычурный старинный нож в мускулистую грудь Вааса. И еще раз. И еще… Разлетались кровавые брызги… Ваас! Как смел этот «белый человек»!

Как?! Да, Ваас отвратителен, но подумать, что кто-то посмел бы причинить ему вред, ему, непобедимому, самому сильному! Невозможно!

Видение показалось настолько реальным, настолько пугающим…

Девушка вздрогнула, отгоняя от себя эти странные мысли, считая, что она не может быть провидцем, потому что она просто марионетка без мозгов. Салли взволнованно задышала, от стресса потирая живот, сморщиваясь.

Тогда она ощутила, как ее обняла Нора, шепча что-то успокаивающее, ободряющее. Но она еще не понимала, что значит жить посреди то затухавшей, то разгоравшейся войны. Салли молчала, автоматически кивая, все еще отходя от видения, задумчиво выковыривая из зубов тонкие рыбьи кости, отмечая, что одинокий обглоданный остов на листе маниока отлично подошел бы для гадания. Если бы уметь… нет, лучше не знать, не видеть, не ведать, если все предрешено. А если есть выбор, то ничего невозможно узнать.

День тянулся бесконечно, будто утро прокляло все последующие часы, будто не желало солнце покидать пределы ночного покоя. Только море неизменно колыхалось приливами и отливами, и люди повторяли свои дела. Женщина с повторением незаметной работы так похожа на воду, вечно одинаковую, вечно разную.

Нора и Салли неплохо сотрудничали, когда дело доходило до приготовления пищи или стирки. Салли только не сумела научить хиппи малевать на майках черепа, так как женщина считала, что это ужасный символ смерти, в изображении которого она не намеревалась пособничать. А вот еда и чистая заштопанная одежда всем нужна была. И не важно, что «потребители» заслуживали смерти, по мнению Бена и Салли. Нора еще как-то иначе оценивала пиратов, хотя по идее ненавидела за продажу подруг, но почему-то не отвечала на зло озлобленностью.

Как только настал небольшой перерыв в нехитрой работе, Салли вновь замолчала, прислонившись к стене штаба, будто так приближалась к главарю. Хоть бы словом обмолвился, куда и зачем его унесло! И что ждать? Она-то его, возможно, совсем зря героизировала, он-то, может, отсиживался в форте. А вдруг к Хойту поехал требовать подкрепление из наемников? Но нет, он бы никогда не унизился до такой подачки, если бы босс сам так не распорядился. Ваас был из таких людей, которые не умеют просить: либо берут без спросу, все и сразу, либо ждут, обходясь тем, что есть.

Как его ждать каждый раз? Как всех: «с щитом иль на щите»…

От беспричинной тревоги девушка принялась по привычке покачиваться вперед-назад, прислушиваясь к тому, что шипело в рации за стеной штаба. Уже солнце давно преодолело отметку полудня, а бои все шли. Там, далеко, за горной грядой в бамбуковых зарослях. Может, ракьят гнали до самой деревни, зажимая зверя в логове, а может, оттесняли пиратов…

Накатывала духота, тянувшаяся болотными испарениями из чащи, наступавшей на побережье, жестокой панихидой завывали дикие псы, хуже волков, на разные лады, протяжно, срываясь в лай, что напоминал истеричный смех и визг гиен.

Салли потерла виски, раздумывая о том, что не желает видеть главаря, потому что он — ее боль, и физическая, и душевная. Но все-таки… Он был умен, его речи научили ее думать, оценивать. Больше никто, именно он. Странно, ведь она для него являлась не более, чем вещью. А еще он ненавидел всех счастливых людей так же, как она, за то, что им обоим уже никогда не стали бы доступны светлые чувства. Впрочем, Салли не могла ненавидеть Бена и Нору. Но кто сказал, что они были счастливы?

И так сил не оставалось ждать возвращения или дурных вестей, а тут еще Бен с Норой завели разговор совершенно не в ту степь, сначала друг с другом о чем-то бормоча, а потом засуетились вокруг девочки, которая хотела одного: чтобы от нее отстали, потому что им не понять.

— Что он делает с тобой? — совершенно некорректно прямо спрашивал доктор, видимо, перебрав за ночь в голове столько ужасных рассказов, что выглядел более испуганным, чем пленница. Это явно Нора его настропалила. У нее все четко делилось на черное и белое. Причинение боли — черное. Делание чего-то полезного, поддерживающего жизнь — белое. С ромашками против автоматов выступала?.. Это хорошо там где-нибудь на митинге, где, в целом, безопасно, если никого не провоцировать.

А пиратов своей добротой уже не вылечить. Ваас ненавидел доброту, а уж если бы кто-то посмел пожалеть его, так и вовсе снес бы башку, покромсав на куски. Кажется, он в самой глубине души тоже отчаянно боялся сострадания. Может, ощущал, что не заслуживает его. А, может, уже ничего не испытывал, кроме бесконечного повторения бессмысленных действий. На наивную пацифистку Салли не злилась, отвечая Бену отрывисто, сверкнув глазами исподлобья:

— Ничего особенно. Ничего свыше того, что мужчина делает с женщиной, — Салли откинулась на перевернутом старом буйке, служившем ей скамейкой, вновь говоря слегка развязно, разводя руками: — Вообще-то он садист, а не извращенец. Он еще достаточно силен, чтобы не прибегать к извращениям, — но добавляла тихо, вставая, отворачиваясь от собеседника, который, кажется, тоже мучился от ожидания: — Так я думаю… Я и так подчиняюсь, так что унижать меня еще больше нет смысла.

— Такое чувство, что тебе нравится, — совершенно растерянно отозвалась уже Нора, неуверенно сцепляя руки в замок, отрываясь от развешивания белья и красных маек.

— Нет. Не все, — неуверенно отозвалась девушка. — Что тут может нравиться? Быть вещью, быть куклой. Просто… Это легко. — Салли подняла глаза, энергично закивав, виновато приподнимая брови. — Это и правда легко. — Она обратилась к Бену, косясь опасливо на нахмурившуюся задумчиво Нору. — Помнишь, как один старик из Бедтауна орал? Он всегда повторял одну и ту же фразу, изо дня в день: «Куклой быть просто, попробуйте — плывешь по течению, ни о чем не думаешь. Попробуйте, ха-ха», — девушка растерянно опустила руки, раскидывая их, открывая податливо ладони, горько и потерянно вспоминая: — Я поняла это после того, как мой отец продал меня за карточный долг Хойту. От меня уже ничего не зависело. С тех пор я плыву по течению. Можно сказать, что мне повезло. Ваас приятнее большинства из пиратов и наемников.

— Он же самый жестокий из них, — блеснул ужас непонимания в ясных карих глазах Норы, которая с силой сжала подвернувшуюся тряпицу, так что чуть не порвала хлипкую дешевую ткань.

— Однако достаточно умный, — фыркнула собеседница со скрытой угрозой.

— Ум никогда еще не служил мерилом добродетели человека, — тоном учителя заключил Бен.

— Док, ты говоришь такими мудреными словами, как будто знаешь, как выбраться, — скорчила разочарованную гримаску Салли. — Это все безумие…

И тут раздался голос. Его голос! Тот, что узнать из тысячи, ее мучение, ее ожидание, вернувшийся по-прежнему с щитом, а не на щите:

— Давай, Салиман, повтори, как ты слышала. Я тебе уже говорил, что такое безумие? Я тебе говорил! Так что повторяй!

Они не заметили во время короткой перепалки, не услышали гул моторов за шумом генератора. А он вернулся, главарь-демон. И вместо приветствия подкрался незаметно, чтобы сразить Салли, застать врасплох. Кажется, он подслушал обрывок диалога, а теперь угрожающе требовал продолжение собственной цитаты, нависая, поглаживая ирокез.

— Безумие — это точное повторение действий, — набрав побольше воздуха, выпалила негромко Салли.

Ваас недовольно дернул плечами:

— ***! Ты тупая!

Затем он ткнул девушку под ребра, так что она чуть не упала, растянувшись почти на шпагате, как фигурист, но немедленно поднявшись, не глядя на главаря. А что могли поведать ее глаза? Что снова она не рада его появлению. Была бы рада, если бы не боялась новых мучений. С каким настроением он вернулся? Раздраженный, недобро посмеивающийся. Но… Вернулся. Живой. Значит, ничего пока не менялось. Хуже не делалось.

— Не смейте трогать девушку! — внезапно запротестовал Бен. Наверное, перед Норой в героя поиграть решил.

— Ты что-то сказал? — прошипел Ваас, вырастая темной горой, шквалом, штормом, рассматривая и так, и этак Бена со словами: — Ты. Что-то. Мне. Сказал? — далее последовал удар в скулу немолчаливого доктора. — ***! Ты знаешь, кто ты? Ты — никто! Еще не понял, ***, ты никто! ***! — Ваас раскидывал руки, рисуя ими в воздухе престранные фигуры, обращаясь то ли к Салли, то ли к пиратам. — Он думает, что смеет указывать мне… мне! Я царь и бог Рук Айленда! — он указал пальцем на Гипа. — А ты — дешевая ***, которой полакомится каждый из моих псов, стоит только мне приказать! Давай, попробуй еще раз мне указать, падаль. Что, где твоя *** храбрость?.. *** поджался? — Ваас приподнял брови, отчего на его лбу обозначились многозначительные складки. — Что-то не так, док, а? Что-то не так? Я думал, ты сейчас начнешь защищать эту негодную девчонку, ты же рыцарь! Ты рыцарь, я не прав? Очень удобно повесить на себя ярлык рыцаря. Это о***но круто! Да, ***, да! А потом оказаться дешевой ***, потому что у тебя нет силы! У тебя ничего нет, кроме ярлыка…

Но голос его стал тише, он уже рассуждал сам с собой, хмурясь:

— Да и многих этих болванов определяет только ярлык, который они старательно приклеивают на себя. Но стоит им забыть о клее, и светится голая ж***, — но он словно очнулся ото сна, встряхивая «личную вещь» за плечи так, что чуть дух из нее не выбивал, как пыль из старого ковра. — Так, Салиман, ты будешь повторять, как надо, или мне самому повторить?! Я тебе уже говорил, что такое безумие! Говорил, ***?

— Говорил, — хрипло отозвалась девочка, ссутулившись, глядя напряженно себе под ноги. Пришел он. На что она его ждала? Наверное, чтобы не попался кто-то еще более отмороженный. Падать еще ниже всегда есть куда. Это ведь правда: он не прибегал к извращениям, не делил с другими пиратами. Но что его потянуло на такой разговор вдруг? Ведь только прибыл, наверное, устал. А человек ли он вообще? Хотя если уже накурился или даже вколол что-то покрепче обычного косячка для курева, то вполне понятно, что его кидало в разные стороны непоследовательных мыслей. Если потребовался более крепкий наркотик, значит, успел за день навидаться такого, от чего другим способом не успокоился бы, не отделался бы от видений. И снова она его понимала и даже немного опрадывала.

— Тогда какого *** ты не помнишь? — он боднул лбом в лоб, заключая виски девушки в тиски своих рук, но резко отпрянул, откидывая назад, так что Салли мотало флагом на ветру. — Вот! Вот! Ты показываешь его, ты показываешь безумие, — он ожесточенно оскалился, чеканя каждое слово. — Безумие — это повторение одних и тех же бессмысленных действий раз за разом, в надежде на изменение. Вот что такое безумие! — он обращался к вставшему незаметно Бену. — Ты, ***, думал, я шутки шучу? Думаешь, сказал так, ***, я, такой вот е***ный на голову, и можно забыть? Но ты тупая, вы оба… А я вижу это везде. С тех пор, как какой-то м***к сказал мне это, — Ваас отворачивался, протирая глаза. — Ну ладно, Салиман. Живи пока, я тогда тоже не понял с первого раза, что он имел в виду… — он слегка рассмеялся, хотя на вид будто беззвучно вздрогнул. — Но ***ная ирония: вскоре я стал видеть это везде. В каждом.

Он еще раз ударил Салли, с размаху уронив и доктора, который, потирая поясницу неловко вставил реплику:

— Но это же… высказывание Эйнштейна.

Ваас, который почти собрался уходить, отдавать дальнейшие распоряжения своим подчиненным, тут же обернулся, осознав, что жертвы недостаточно усвоили спонтанный «урок»:

— Ты что-то сказал?! Ты, ***, опять что-то сказал?! — он махнул рукой в сторону поджавшей колени к груди Салли, оставшейся потеряно сидеть в позе эмбриона. — Вот, Салиман, смотри, что такое безумие: его который раз предупреждают — захлопни ***о! А он что? Он надеется на изменение результата! Это и есть… — Ваас на миг словно задохнулся, опустив голову. — Безумие, — но вот вновь маячил выше всех его гребень казуара. — И иди на***, докторишка, со всем своими определениями психических расстройств. Мне лучше знать, что такое безумие. Ну что, Салиман, ты, надеюсь, уже все поняла? Ты, ***, поняла, кто здесь главный? Запомнила, что такое безумие? Запомни, будь добра, тебе существовать с безумием до конца своей ***ой жизни, — с этими словами главарь небрежно погладил остриженные волосы девушки, совершенно тем же жестом, что собак треплют между ушами. — Когда осознаешь его, как-то легче. Вот смотришь и смотришь, как эти идиоты повторяют, и повторяют, и повторяют. Раз за разом. Одно и то же. И каждый раз надеются… Это даже забавно, — но тут же совсем опрокинул пленницу. — Так, пошли оба на***! И впредь не отвлекать меня!

Бен кряхтя поднялся, Салли безразлично устроилась на том же перевернутом буйке, престранно безмятежно или апатично полуулыбаясь. То ли от того, что нынешний выпад главаря не закончился так плачевно для пленников, как мог бы, то ли от того, что он вернулся, а она весь день ждала.

Одна только Нора стояла неподвижным онемевшим изваянием с вытаращенными глазами. Что поделать, не привыкла она к таким вот кульбитам главаря. А ей и не надо было, к ней не обращались. Знай себе, белье развешивай. Другое дело, когда все любимые фразы главаря невольно проникли в разум, вплетаясь непроизвольно в речь. И тут как фантом возникает Ваас! Может, он появлялся каждый раз, стоило только сказать кодовую фразу?

— Лучше больше не говори со мной, — как в трансе отозвалась Салли, помогая Норе, двигаясь, словно автомат с остекленевшими глазами. — Мне кажется, он слышит каждое мое слово, видит каждый шаг.

— Но мне жаль тебя, Салли. Ты становишься его марионеткой, — горько покачал головой Бен.

— В этом цель, — усмехнулась девушка, почти нараспев твердя, заворачиваясь в развешенные мокрые тряпки: — А марионеткам не больно, у них нет своей воли. Это единственный путь, чтобы не сойти с ума. Или укрыться в ненормальности. Но твои слова, и правда, мало что могут изменить, — она сделалась серьезной. — На этом острове нет никакой надежды на изменение…

«Она права. Ну, что я могу сделать?» — бессильно подумал доктор, но Нора, точно прочитав его мысли, глянула осуждающе.

Однако в их дискуссию вновь вмешался Ваас, разъяренно подошедший к Гипу:

— Какого *** расселся, док?! Я не думал, что ты настолько тупой! Займись уже делом, ты у нас спец по отпиливанию конечностей? Вот и займись! — главарь вкрадчиво добавил, будто слова вязли на зубах: — После перестрелки привезли двоих.

Тут Бен понял, что он нагло отлынивает от своей работы. Нападение на «Ржавый Двор» прошло не без потерь. И сам Ваас выглядел запыленным, странно горели его глаза, как у человека, который уже давно по ту сторону всех мыслимых пределов усталости. Впрочем, он устал от жизни — и поделом.

Когда Ваас говорил про двоих, то он учитывал только тех, кому реально раздробило ногу или руку так, что требовалась ампутация. А раненых оказалось намного больше, около десяти человек в разном состоянии, осмотрительно свезенных к хирургу, раз уж он оказался на «Верфи Келла», а не ближе. Там что до него, что до Доктора Э. одинаково выходило, а терять от неквалифицированной помощи не самых плохих солдат — расточительно.

Вскоре Бен подключил и Нору, и Салли к простейшим обязанностям ассистентов, потому что у него не хватало рук. Вот для Норы странное испытание — вроде бы тот же человек каждый пират, так же страдал от боли, так же просил продлить его земное существование, а все-таки есть люди, которым не хочется помощь оказывать. Но женщина этого, кажется, не осознавала в своем усердии, отматывая бинты и неумело протирая спиртом инструменты Бена. А ей бы их всех ненавидеть черной злостью за то, что случилось с ее подругами. Но нет же!

То понеслась за водой, то подхватила инструмент, подавая хирургу, с ходу запомнив названия всех причудливых железок. И глаза лихорадочно блестели у нее, как у сумасшедшей мазохистки. Салли только пожимала небрежно плечами, двигаясь неторопливо, как сонная муха. Допустим, так Нора себе доказывала, что она еще человек. Но толку-то тут оставаться таковым?

Салли ее не понимала, она задумывалась только о том, что теперь ее ждет, раз прибыл Ваас, к чему готовиться. Наверное, поэтому ее не очень шокировало, когда пришлось держать вдвоем за плечи одного раненого, ему предстояло отпилить ногу. Нормального наркоза, как и многих других вещей, на острове не водилось, по крайней мере, не для рядовых. Пираты получали неплохо, но за отвратительные условия. Хорошо жить «дикарями», пока здоровье не пошатнется, а в условиях перестрелок этот процесс ускоряли случайная пуля или осколок гранаты. И еще неизвестно, что лучше: сразу насмерть или вот такое лечение без возможности дальше быть пиратом. Хорошо, если потом прибивался к банде информатором, или вербовщиком, или деньги на подлинность проверял, а если по жизни тупым был, то проще сразу в гроб класть, не продлевая мытарств.

Пират истошно выл, неестественно тонко, срываясь на хрип, извиваясь, хоть сознание его было затуманено. И тогда Салли вдруг осознала, что ей нравится слушать голос мучений, на миг даже глаза заблестели нехорошими искрами — это черный фрегат посмел вырваться из закоулков сознания. Но из-за присутствия обескураженной Норы, скромного белого лебедя, пришлось прятать свою вторую сущность, которая восторгалась чужими страданиями, звуком хрустнувшей кости под бесстрастным решительным ножом Гипа, видом выплескивающейся крови, запахом смерти, разложения, смешивающимся с ароматом спирта и лекарств.

Появилось бы это чудовище лучше перед Ваасом, ведь оно являлось результатом общения с ним. Может, тогда бы нашли общий язык. А зачем? Все зачем?..

***

По рассказам раненых оказалось, что перестрелка велась целый день, ракьят отбили один из их аванпостов, до «Ржавого Двора» и причала возле него не добрались. Участвовал ли Ваас, пираты не уточняли, но и спрашивать у них не хотелось. Бен не знал, то ли радоваться, то ли ужасаться победам ракьят. Радоваться — древнее племя не желало сдаваться и строем идти на свой геноцид. Ужасаться — снова началась война. Снова таскали туда-сюда раненых, снова в джунглях псы завывали по отлетавшим душам. Все верно: души пиратов в ад утаскивали, скорее всего. Но Гип боялся за себя и двух женщин. Впрочем, с Норой они бы додумались до примерного плана побега, если бы аванпост атаковали, Нора ему придавала смелости, а от общения с Салли становилось как-то склизко на душе, она заражала своим бессилием, слишком убедительно утверждая, что выхода нет.

Доктор устал, он рассматривал всех, кому успел оказать помощь. Несколько с переломами уже чем-то занимались. С ранениями рук и плеч тоже не оставались «возлежать» в штабе на раскладушках.

Пират с отрубленной ногой тихо стонал в углу, то ли от боли, то ли от своей горькой судьбы. Видимо, от всего вместе. Противно делалось, когда он растирал неуместные слезы. Жалко ему себя было, а невиновных ни в чем дикарей не жалел, небось. Пришел на их землю, распоряжался, как хозяин. И пленников не жалел, наверное, тоже. А теперь требовал сочувствия к себе. Не дождется! От доктора точно.

Вот Норе, кажется, на всех хватало милосердия, хоть она с ними и не говорила, но явно переживала. Ее накрыл с головой сам факт последствий перестрелки. Нет, она не могла оставаться на острове, да и Салли тоже. Не скрылось от доктора показное безучастие девочки и угрожающая ухмылка, тронувшая на миг узкие губы. Она рисковала превратиться во что-то ужасное…

Доктор складывал обратно свои инструменты; в голове помимо мыслей плыли записи в ненастоящий блог:

«Итак, я решил, что должен спасти хотя бы этих двух страдалиц, ну, и самому выбраться. Признаться, до того я тоже только плыл по течению. Это отвратительно. Но что у меня было теперь? По сути, ничего. Я все так же торчал в этой проклятой крепости. Пару раз мне случилось подштопывать самого главаря. Все-таки он просто человек, а жизнь здесь у всех нелегкая. Выслушал я при этом такие ругательства, каких представить раньше не мог. Правда, адресовались они не мне, а врагам. Такое чувство, что главарь просто был невосприимчив к боли, особенно, когда обкуривался дури. А дурь здесь курили все, ей же иногда накачивали и Салли. Я пытался держаться до известного времени, хотя все вокруг предлагали. Конопля и прочая дрянь здесь служили и обезболивающим, и веселящим. Я знал, что пробовать нельзя, но, похоже, это был единственный способ не свихнуться. Надеюсь, Нора ничего не заметила. Хорошо, что все считают ее моей собственностью, это единственный способ ее защитить. Все-таки у них есть какие-то законы. Уж если кто-то что-то (кого-то!) купил, то лапы прочь. Надеюсь, что так».

— Ну что? — вдруг раздался голос Вааса. Главарь сонно шатался по аванпосту, видимо, еще были какие-то дела, однако «батарейка» уже садилась, он уже растирал виски и переносицу, подергивая плечами, неспособный устоять на месте. Для чего-то он зашел поинтересоваться, сколько «боевых единиц» вычитать после оказания помощи выжившим. Бен как раз хотел кое-что рассказать; он отправил женщин, умолчав о последнем раненом. Выглядел он хуже остальных, впал в забытье, хотя в крепком мускулистом теле все еще плескалась бестолковая жизнь.

— У этого позвоночник сломан, долго не протянет, — сообщил Гип, выбирая как можно более нейтральные выражения. В штабе мигала лампочка, отбрасывая на лица и стены искаженные тени, скрипели нешлифованные доски. Снаружи бились на ветру рваные красные тряпки, обозначавшие, помимо флага на флагштоке, кому принадлежит аванпост.

— Пристрели, — кратко бесстрастно бросил Ваас, но потом передумал. — Хотя нет, на*** патроны тратить. Зарежь.

Бен подозревал, что именно такой приказ ему отдадут. Ему, тому, кто не имел права нарушать клятвы, не имел права брать в руки оружие, участвовать в пытках и экспериментах над людьми. Но это же просто пират, безнадежный, обреченный от своего пребывания на остров, пропащий с рождения, наверное. Просто кусок мяса, сброд, шваль, быдло. Человек.

Скальпель дрожал в руке, а в голове перемешивались непоследовательные призраки противоречий: «Клятва… Почему маньяки так редко используют скальпель? Клятва… Маньяки…»

Тут Ваас, безнадежно покачав головой на нерешительность доктора, выхватил скальпель и резко провел по горлу умиравшего, который очень быстро затих, издав пару булькающих звуков и брызнув фонтанчиком крови. Прервалось его дыхание, прервалась жизнь. На лице Вааса не дрогнул ни мускул. От собственных мыслей — буря эмоций, театр одного актера. От пыток и казней ракьят — гневное веселье. От убийства союзника — ничего.

— ***! Бен, я все забываю, что ты у нас Гип, — загадочно заключил Ваас, то ли тоже вспоминая о наличии древней клятвы врачей, то ли основываясь на каких-то своих измышлениях, а затем глянул на скальпель. — Кстати, отличная штуковина, нет, правда, как я раньше не обращал внимания?

Он повертел медицинский нож в руках, рассмотрел лезвие и, поигрывая, присвоил на ходу себе, с предвкушением бубня при уходе, почесывая короткую эспаньолку:

— Выпотрошу пару пленников. Или для начала на Салиман опробовать…

Бен похолодел, он желал в тот момент придушить главаря, перегрызть его мощную шею, наброситься со спины со вторым скальпелем или иным острым инструментом, чтобы главарь захлебнулся своей кровью, как тот пират, страдания которого были прерваны.

«Не смей трогать Салли!» — глухо прорычал Бен, сгорая от гнева, но с места не сдвинулся.

Комментарий к 12. Калейдоскоп событий

Вот такая глава, где появляются мельком герои из игры. Вернее, показаны их действия. И побег главного героя, и убийство его брата, и продажа его друга. Но главные персонажи в этом фф, конечно, другие. Надеюсь, для разочаровавшихся Бен смог как-то оправдаться в этой главе. Еще Нору хотелось чуть лучше раскрыть.

Понимаю, что глава большая. Но автор решил, что будет 20 глав, значит, будет ровно 20.

Перевод эпиграфа:

Падаю в бездну,

Проскальзываю сквозь трещины,

Проваливаюсь в глубины… Вернусь ли я когда-нибудь?

Не молчите, ценю всех читателей, радуюсь любым отзывам. Всем удачи!

P.S. В следующей будет экшен и NC.

========== 13. Отвращение и восхищение ==========

I’ll follow you, wherever life goes,

But I’ll always be aside

In the shadow, in the light.

© Enigma «In the Shadow, in the Light»

Яркая тропическая бабочка неосторожно села на запыленный мелкий цветок, где ее и настигла рука бесцельного естествоведа. Салли схватила насекомое за изрядные резные крылья. Яркая! Переливающаяся! Свободная! Девушка восторженно рассматривала короткоживущее создание, смиренно сложившееся высушенным листом, какие обычно закрепляют в гербариях, предварительно расплющивая и распрямляя между страниц тяжелой книги. Но в этом экспонате теплилась жизнь, испуганно шевелились черные тростинки-лапки с цепкими ворсинками.

Девочка держала бабочку за крылья, сидя возле скелета недостроенной лодки. Она рассматривала добычу и тихо ненавидела весь свет, изредка дотрагиваясь до синяка на скуле, оставленного рабыней-ракьят еще утром. Ни за что. Просто так. От беспричинной зависти, будто она так жаждала, чтобы ее пытали по прихоти безумца. Хотя верно говорят, что психи не могут управлять людьми, а вот садистам нередко достаются бразды правления, и никто не защитит от них. Никто.

Уехали утром все, включая Нору. Та доказала, что может неплохо помогать Бену. Но ее обещали вернуть через пару дней. Ваас тоже укатил, не уточняя, куда и зачем. Если уж Гипа с собой потащили, значит, где-то далеко творилось что-то нехорошее. Полевой хирург при спокойной жизни не мог понадобиться. Отправились на запад в объезд горной гряды. А дальше — неизвестно. И лучше не думать. Оставили только нескольких раненых, думали, что делать с тем пиратом, который стал одноногим. Он не хотел умирать и пытался доказать, что сгодится на что-то, что может быть снайпером и схожий бред. Половину врал, конечно. Но что не скажет человек, который хочет жить? Даже если это вовсе не жизнь, а бессмысленная мука.

Бабочка в руке то замирала, то испуганно перебирала лапками, с ее крыльев осыпалась пыльца — Салли ненавидела даже это создание. Внезапно в ней пробудилось нечто, что хранилось за гранью сознания, «черный фрегат» с алой грудью, которая приобрела свой цвет, потому что в сердце у птицы торчал острый нож, и оно бессильно кровоточило. Но капли вязкой влаги обращались в яд. Девушка осклабилась, глядя на насекомое, жалкое и податливое. Вот над кем была ее власть!

Цепкие костлявые пальцы схватили яркие крылья и медленно, с наслаждением изверга, оторвали их от тонкого тела, смяв и искрошив папиросной бумагой. Вся красота осыпалась витражной пыльцой: вместо яркого зрелища оставался жалкий черный червяк с усиками и тонкой талией. Теперь девушка упивалась их сходством, отпуская обескрыленное творение природы, позволяя ему измученно ползти в пыли. Салли, сама не замечая когда, заплакала, тихо прерывисто вздыхая, глотая горечь, всматриваясь в причинение ущерба живому существу. Как же они были похожи! Они могли бы быть красивыми, нежными, будто сладостная греза. Но что же вместо того?! Подрубленные, обреченные, бессмысленно ползущие без цели и надежды.

Девушка подвинула ногу и медленно раздавила то, что осталось от бабочки, этого несчастного незаметного уродца. Без крыльев бабочка становится мерзким червяком. В кулаке все еще сжимались и едва слышно потрескивали остатки крыльев. Салли утирала слезы, размазывая по щекам остатки душистой пыльцы. Она причинила боль, она изувечила, чтобы кто-то стал похожим на нее, чтобы понял, каково это — жить, но ни для кого не существовать. Влачащие своей путь с ножом в груди или спине неосознанно желают умножать свои ряды от вечного выедающего их одиночества и непонимания. И неважно, что от этого не легче, и неважно, что зависть более счастливым не исчезает.

Черный фрегат в душе девушки уже давно понимал Вааса, разгадал, что ему нравится причинять страдания, словно получил удар под ребра. Клинок не вытащили, рубец не образовывался, он гноился и отравлял яростным непониманием каждый день, каждый час, каждую минуту. Никто не видел этот меч, никто не догадывался, да и не пытался. Неспроста Ваас так отчаянно искал слушателей своего бреда, будто пытался что-то донести и доказать себе, но каждый раз его встречал обрыв вместо ответа. Как ни странно, монстр Салли не показывался в присутствии главаря, и от понимания возможных мотивов Вааса безобидная девушка меньше не страдала. Ваас же всегда был неизменным, агрессивным, непредсказуемым, порой отвратительным, а порой даже притягательным. Салли с удивлением поймала себя на этой мысли и невольно облизнула губы. Робкие зачатки приятных воспоминаний почти сразу заглушила волна страха. Нет, пытки — это невыносимо! И ничем не компенсируется, не оправдывается. Хорошо же быть мазохистской, впрочем, в таких унизительных играх чаще всего участвуют добровольно.

Впрочем, Ваас… был Ваасом, а не теми, кто бродили голодными псом вокруг нее. Девушка поглядывала на охрану аванпоста. Она опасалась встретиться с ней взглядом, чтобы не напороться на очередную пошлость, скабрезную шуточку или грязное оскорбление.

Хал перекинулся с Ченом парой словечек, неоднозначно глядя в сторону примостившейся у лодки рабыни. Она озлобленно подумала: «Шлюха! Вот кто я для них. И для большинства. Интересно, а там, далеко, меня так же стали бы обзывать? Ну, конечно, я же типичная шлюха. И неважно, что у меня всего один мужчина, а сколько они любовников меняют в своей жизни — это не суть, они же добровольно, они же продвинутых взглядов». Девушка саркастично поморщилась, невольно задумываясь, что вообще лучше. Расклад-то в любом случае отвратительный. Но все-таки лучше терпеть пытки Вааса, чем участвовать в оргиях с остальными, потому что главарь не всегда делал больно, иногда рассказывал интересные вещи (не к ней, конечно, обращаясь), иногда разрешал смотреть с ним кино, иногда перепадали вещи проданных рабынь. А этот сброд всегда одинаковый, жалкий, подневольный, озверевший.

Тогда иная волна страха окатывала холодным прибоем: когда вернется? Вернется ли? Куда поехал? Опасно ли там? А шальные пули не ведают, кто главарь, а кто рядовой. Страх исключительно за себя с течением времени перерастал в тревогу за него. Она надеялась, что в этот раз он приедет не для того, чтобы истязать, потому что он занимался этим от скуки, когда не находилось других дел, когда не попадались пленники. По наблюдениям Салли, мужчин пытать ему нравилось больше, видимо, потому что они дольше держались, он еще нередко удивлялся, что кто-то помер в прямом эфире. Чего он ожидал-то? Когда тяжелыми наркотиками накачивался, то иногда странные «заскоки» происходили. Ему весь мир казался подвластным, он ненормально радовался, улыбался, а новые смерти не осознавались вообще, ему, наверное, чудилось, что пленники получают такой же кайф, как он. Или нет, или он все понимал, потому что после взрывов дикого веселья на него накатывала невыносимая ненависть, он материл и ругал — не без оснований — весь свет: пиратов, босса, Цитру, исходя желчью слов, ломая мебель, ящики, расстреливая обоймы револьверов или пистолетов. А в расширенных зрачках плясали адские искры, и отражалась нечеловеческая и незвериная тоска.

Салли больше всего боялась, что он в таком состоянии на аванпост прибудет. Случались с ним периоды относительной адекватности, особенно, когда Хойт какие-то поручения давал или ракьят суетились. Салли отчетливо осознавала: без войны с племенем главарь долго не протянет, он и так давно встал на путь саморазрушения. Ненависть к Цитре являлась для него поводом существовать дальше. Кто знает, в кого бы он превратился после гибели жрицы? Может, довел бы себя до смертельной передозировки, может, окончательно сошел бы с ума. Деньги и богатства, кажется, вовсе не интересовали его, планов на будущее он тоже не строил.

А Хойт на его место всегда кого-нибудь нашел бы или просто уничтожил пиратов за ненадобностью вместе с племенем. Девушка испугалась своих предположений возможного развития событий, потому что при таком раскладе ни для нее, ни для Бена места не находилось. Бен… Уехал тоже, Нору забрал, последнюю защитницу настоящую. Без нее делалось одиноко и страшно, потому что к хорошему, как известно, быстро привыкают. К плохому, как оказалось, тоже можно притерпеться.

А сердце ныло и стенало за кого-то, в ожидании извечном…

— Пошла отсюда! — кто-то пнул в спину. Салли безмолвно полетела кубарем в пыль, пропахав носом, затормозив ладонями, приподнялась, поморщившись и потерев позвоночник. Гадко! Опять женский голос, опять одна из рабынь воспользовалась минутной задумчивостью «личной вещи». Ох, попросить бы у Бена какой-нибудь яд да отравить всех этих постылых тупых баб, которые могли бы объединиться, а вместо этого еще друг друга травили. Но объединяются, когда есть надежда на избавление, на побег, а для них всех ее уже не осталось. Хотя что мешало попытаться сбежать девушке из племени? Она ведь наверняка неплохо знала остров. Но что-то мешало, и не только охрана с автоматами.

Салли не проронила ни звука, от молчания спекались губы, она не размыкала их с самого утра, без слов терпя случайные удары и проклятья, летевшие беспрерывно в ее адрес. Постоянно слушала, как за ее спиной перешептываются, иронизируют, злорадствуют, завидуют. Она боялась, что за время без Норы кто-нибудь растащит содержимое добытого чемодана, поэтому, как могла, караулила, а то потом попробуй докажи, что это твое.

Салли не умела бороться за себя, наверное, она себя слишком ненавидела, чтобы пытаться как-то отгородиться от вечного глумления. Девушка не ведала, что хуже: пытки Вааса или ежедневный мелкий ад со стороны его приспешников. На большой земле остался еще третий вариант жизни: отец, который возвращался каждый раз с разным настроением домой, вернее, в ту берлогу с ободранными обоями, где они прозябали. Он всегда «работал» игроком и иногда выигрывал, но денег домой почти не приносил, потому что тут же все тратил на выпивку, зато возвращался развесистым, веселым, падал потом хмельной, мог буянить, конечно, но не так страшно, как в те дни, когда проигрывал последнее и еще в долги влезал. Вот тогда Салли становилось до крика страшно за себя, она пыталась сбежать, куда угодно, спрятаться, запереться в своей клетушке-комнате. Она там сама поставила небольшую задвижку после одной ночи, когда отец орал, что убьет всех, а она со страху заперлась в ванной. Пьяница до утра ломился в дверь, загадив потом всю квартиру рвотными массами, запах которых надолго въелся в продырявленные подушки дивана.

Нет, Салли вспоминала эти времена с немыслимым содроганием, само обоняние подкидывало память о знакомом с детства спертом воздухе, буквально пропитанном насквозь плотным духом перегара и табака. А слух с первых лет пребывания в земной оболочке впитал безобразные конструкции бранных слов и угроз. Глаза же навидались такого, что лучше б слепой родилась. Нет, наличие жилья не означает, что есть дом.

И весь свет не замечал, как ей страшно, как мучается она от мысли, что некуда ей бежать. Что изменилось? Хоть что-то изменилось? Ваас приезжал каждый раз в разном настроении, но при сравнении с отцом главарь однозначно оказывался лучше, сильнее, решительнее. Он хотя бы не опускался до мелких пакостей, которые заставляют существовать в вечном унынии и тревоге, ожидании удара в спину. Его зло являлось соразмерно его силе. А еще он понимал намного больше остальных. Салли осознала, что ждет его, что надеется услышать что-то из его бесконечного потока мыслей. И в сердце девушки даже затеплилось подобие радости, греющее изнутри. Она ждала Вааса, веря, что на этот раз он приедет в хорошем настроении. И не важно, что на ее теле остались шрамы от электрического тока и стекол. Все не важно. Может, так она утешала себя, ведь стоило же хоть кого-то ждать. Недавно появился еще Бен, но приезды хирурга чаще всего сулили новые пытки, а доктор вечно оставался в стороне. Помощь постфактум — это жалкая подачка от истинного милосердия. Вот если бы Гип обладал достаточной свободой, чтобы самостоятельно к ней приезжать… Но нет, с его образом с недавних пор неразрывно связались страдания. Может, поэтому Салли обрадовалась, когда услышала гул моторов и, выбегая навстречу, увидела в первом джипе Вааса. Между тем, Бен остался с Норой где-то там, на другом аванпосте. Не означало ли это, что главарь не собирался пытать «личную вещь»?

Девушка почти обрадовалась своим робким предположениям. Ваас вылез из машины красивым ловким прыжком. Осмотрелся, щурясь на солнце, довольно ухмыляясь, отчего на его лбу и в уголках глаз появлялись складочки. Да, он явно прибыл в отличном настроении! Хороший знак. Наверное. С Салли, как всегда, не поздоровался, она бы удивилась и испугалась намного больше, если бы он как-то сигнализировал ей, что она не пустое место. Нет, лучше, что не замечал.

Вслед за ним из кузова выпрыгнули, глухо рыча, две здоровенные твари на четырех мускулистых лапах. Собаками этих существ язык не поворачивался назвать, они тут же подняли лай, но главарь решительно шикнул на них, отдавая команду. И два ужасных темно-каштановых монстра с челюстями аллигаторов покорно улеглись на песок, подобострастно поскуливая. Ваас стоял между ними, словно вожак стаи волков. Но если бы волков! И вся его стая — цепные взбешенные псы.

— Ваас… Это зачем? — с опаской указывая пальцем на собак, поинтересовался Чен, нерешительно сминая в руках кепку.

— Охрана, ***, тупицы, зачем еще? Ракьят снова зашевелились, — небрежно бросил главарь, повторяя приказ собакам, которые предприняли попытку снова подняться и зарычать на незнакомых. От зверей так и исходила ненависть ко всему живому, главное, что они наверняка уже убивали людей. Даже на звере убийство оставляет отпечаток.

— Я собак с зоны не переношу, — пробормотал Кость, отходя бочком от волкодавов, которые, кажется, были скрещены с представителями бойцовский пород.

«Ну вот, теперь буду бояться даже по аванпосту ходить», — с содроганием подумала Салли, уходя поближе к сарайчику Бена. Ох, как одиноко делалось без Норы и доктора. Они умели не бояться. Особенно Нора. Хотя, может, женщина не до конца понимала реальность всех подстерегавших опасностей.

К собакам без боязни подошел чуть позже только Хал, за что был покусан. Ему еще повезло, что только прокусили кисть, а не руку целиком с костями оттяпали. Мужчина отчаянно выругался, требуя аптечку. Вскоре после пары ударов со стороны Вааса, собаки вняли, что теперь их новый хозяин — это высоченный чернокожий пират. Вааса все слушались беспрекословно, могли в душе ненавидеть, потому что преданно любить оказывалось не за что, но пойти против него означало умереть. Это понимали даже животные, которые по набору команд и обязанностей мало чем отличались от рядовой охраны аванпоста. Разве только автоматов им не полагалось.

Разобравшись с собаками, Ваас смыл дорожную пыль с лица, еще более довольно стряхивая капли, разбрасывая вокруг себя искрящиеся брызги. Обреталось в каждом его движении что-то неуловимо грациозное, твердое, демонстрирующее его силу. Правда, иногда, во время ломок, он практически метался из стороны в сторону, руки и ноги требовали какого-то нереального танца, пальцы нервно гнулись, указывая в никуда. Но не в тот день.

За всеми его перемещениями по аванпосту Салли следила почти с восхищением. Да, раньше не водилось в ее окружении тихих неудачников, жалких алкашей, которые с рождения не пытались хоть что-то изменить. А она хотела бы, вот книги пыталась читать, хоть доросла только до сказок, она отчаянно хотела вырваться оттуда, из этой серости, требовала изменения. И вот получила… Но Ваас… Он ныне не вызывал никакого отвращения. Или же девушка настолько поверила в свои иллюзии самоутешения, которые твердили, что именно сегодня он не настроен на пытки. Она не сомневалась, что если останется до следующего утра, то скорее всего снова «уединится» с ней. Но на этот раз девушка не боялась и этого, а даже, напротив, ждала — в кои-то веки ничего не болело, ничто не мучило, никто не мешал. И был он. Главарь, от харизмы которого даже волкодавы покорно падали ниц. Салли улыбалась, от нетерпения скребя по доскам штаба, рискуя посадить на пальцы занозы.

Между тем вечерело, солнце плавилось за краем моря. Из лагуны вид открывался только на юг, так что закат покрывал лучами в основном шпили деревьев, которые высились зелеными небоскребами, хотя по своей выдержанной красоте завитков, форм и украшений напоминали больше стройные готические соборы.

Салли все ожидала, когда главарь обратит на нее внимание, надеясь, что он не уедет, ведь она его ждала, да, именно такого, в хорошем настроении, заразительно улыбавшегося. Редкость в последнее время. Но Ваас был все занят разбором дальнейшей стратегией обороны «Верфей Келла» в случае нападения ракьят. Кажется, он объяснял, что делать с собаками, когда и на кого их выпускать. Может, из-за тупости пиратов, может, из-за стихийного стечения мыслей в его голове и обстоятельств, но к Салли главарь пришел уже вовсе без улыбки, злой, глядевший исподлобья, отчего его точеный крупный нос напоминал клюв хищной птицы.

В штабе мерцала дрянная лампочка, вокруг нее клубились мелкие тусклые бабочки и мошкара. У них еще обретались крылья, но жар опалял их, и обугленные насекомые падали на пол, прямо на те доски с щелями, из-под которых порой выползали пауки и змеи. А лампочка гудела дальше, нестройно вторя генератору на улице, отражаясь мутными бликами в боках алюминиевых мисок. На металлической пряжке пояса главаря тоже играли искаженные, едва различимые блики. И они же отражались в мутной поверхности лезвия… скальпеля. Кажется, Ваас забрал у Бена, но об этом Салли могла только догадываться, как и о намерениях главаря.

Жертва задрожала, вдоль позвоночника проходили волны холода, ноги подкашивались, ладони леденели. Зарезать решил? Или что-то отрубить? Вскрыть? Выпотрошить и медленно ковыряться во внутренностях? От обилия версий кружилась голова, главное, что варианты один другого хуже в сознании пронеслись. Умирать не хотелось. Не сегодня! А она ведь так его ждала, так волновалась за него, но у него были свои правила игры.

Ваас схватил Салли за руку, ненормально ухмыляясь, переводя взгляд со скальпеля на перепуганное лицо девушки. Намеренно медленно он поднес лезвие, с интересом натуралиста-исследователя провел вдоль кожи, лишь слегка надавливая, практически не прилагая усилий. Вокруг продолговатой поперечной полосы выступила кровь, Салли дрожала, отчего ощущения слишком обострялись. Ваас изучающее склонил голову набок, нервно дернув плечами, будто отогнав наваждение, входя в раж. Он слегка ухмылялся, с губ его срывалось то ли беззвучные смешки, то ли отрывистое нервное дыхание, когда лезвие во второй раз прочертило полосу на руке Салли, уже более глубокую, взрезавшую ровными бороздами плоть.

Девушка забывала дышать от ужаса, каждое прикосновение ножа оказывалось больнее, чем казалось на вид. Может быть, Ваас намеренно делал больно, то приподнимая кожу и копаясь под ней лезвием, то проводя не ровную полосу, а зигзаг с кривыми краями. Кровь текла крупными вязкими каплями, скатываясь до локтей. Главарь мертвой хваткой вцепился в запястья и торопливо бездумно наносил порез за порезом. Он не трогал той стороны рук, где находились вены, только внешнюю. Он внимательно рассматривал то результат своих издевательств, то животный ужас, застывший в остекленевших расширенных глазах Салли.

Она хотела заорать: «А-а-а! Люди! Спасите! Убивают!» — но потом вспоминала, что окружающим совершенно наплевать на нее, как и там, в месте, которое кто-то по ошибке величал ее домом. И отчаяние повергало в апатию: единственный человек, для которого она хоть как-то существовала, ныне снова истязал ее без видимых причин. Наверное, снова чем-то оказался недоволен, или, может, в его расщепленном рассудке зародилась уже давно такая бредовая мысль. Но скальпель проводил и проводил резким движением короткие глубокие полосы, сначала на одной руке до локтя, а потом и на второй. Кровь стекала на доски. Да! Пусть сбегаются все змеи, крысы и мухи! Ведь нет хуже кровопийцы, чем человек!

Он пришел и исполосовал ее скальпелем, а она в тот день ждала его, долго думала, осмысляла. Она боялась за него, поганого, но почему-то именно в тот день он решил пытать ее.

Проклятая лампочка назойливо мерцала, перед глазами плясали черные блики. Салли испытала отвращение к себе за свое ожидание, ее накрыла волна ненависти, точно штормовой шквал, сдирающий мягкий песок с пляжа, выносящий острые камни и обломки крушений.

Бежать! Но куда? Куда угодно, но бежать от этого монстра!

Непривычный порыв сопротивления и ненависти вдруг захватил Салли, наверное, «черный фрегат» почуял страдания безобидной дурочки, что жила над ним в лабиринте сознания.

Девушка внезапно отпрянула, вырвавшись из цепкой хватки главаря, дернулась, извернувшись точно змея, пронзительно зарычав. Броситься бы ей к двери, а потом прямо в джунгли и… И куда? Вероятно, этот проклятый вопрос, это секундное сомнение в своих силах помешали выбрать верное направление, отчего девочка забилась в угол лисом, которому перекрыли оба лаза из норы. Она ударилась спиной о стену, заскребя по ней, понимая, что путей к отступлению нет и быть не может, как обычно, поэтому она отчаянно заревела, выгибаясь, точно в конвульсиях:

— Почему?! Почему именно сегодня?!

— А тебе еще, ***, график пыток составлять? — смеялся Ваас, подходя, опуская нож. Очевидно, он был удивлен поведению своей «личной вещи», интересовался, что еще от нее теперь ожидать, исследовал и рассматривал, точно агонизирующего колорадского жука в банке с соляным раствором.

Она все больше вжималась в стену, словно надеясь укрыться в тени, давясь от слез и страха, заламывая руки, пачкая алыми пятнами одежду и лицо, вырывая клоки волос из своего нелепого опущенного вниз хохолка:

— Нет… Просто… Просто я ждала тебя!

Ваас театрально приподнял брови, раскидывая руки, разрастаясь черной тучей, глумясь:

— Ну вот он я, чего тебе еще, а, Салиман?

— Не… — голос ее срывался на сиплый шепот, она давилась кашлем, прижимаясь грудью к стене, вздрагивая в истерике. — Не так ждала… Я была рада, что ты пришел, я хотела… Я… Это… Это как в детстве… «Папа, папа!» Я к нему бежала, когда он приходил, радовалась, — Салли внезапно пронзительно пристально поглядела на Вааса, кривя рот диким оскалом. — А он по пьяни как швырнет о стену… «Папа»… Будь он проклят!

Она опустилась на корточки, сжалась в клубок, обхватывая голову, то зажимая уши, то прижимая к лицу окровавленные руки. Очевидно, для нее большим шоком оказался не факт пыток, а сломленное, изуродованное ожидание, словно Ваас желал сделать все, чтобы его ненавидели и только ненавидели, чтобы ни одна живая душа не могла пожелать ему удачи, чтобы его никто и нигде не ждал. Ведь некуда лететь…

Главарь поморщился:

— ***, ну ты и визжишь, ведьма! — но потом снова поднял жертву за запястье, придвигаясь к ней вплотную. — Да, Салиман, семья — это ***во. Это только в фильмах все счастливы, — он отшвырнул девушку обратно к стене, недовольно развернувшись. — Видишь, тебе и доказывать не надо.

— Но ты… Ты ведь другой, — глотая слезы, все еще преданно смотрела на мучителя Салли. — Отец самоутверждался за мой счет, потому что больше ничего не мог, он был жалким… А ты нет… Тогда… Тогда зачем? — вновь она срывалась на истошный бессильный крик. — За что?

— Захлопнись, мне надоело слушать этот бред, — шикнул на нее Ваас угрожающе, точно на тех двоих волкодавов.

— Молчу, — пискнула она. «Черный фрегат» молчал, будто тоже понимал, что нет смысла в этой борьбе. И оставалось совершенно беспомощное создание, которое, однако, натолкнуло Вааса на собственные обычные размышления. Главарь недовольно и почти с отвращением отбросил орудие пытки, будто сам понимал, насколько это все бессмысленно, насколько бесталанно служит его извечной тяге к разрушению, уничтожению. Он тяжело вздыхал, точно ему мешал какой-то камень на сердце. Пират бродил по штабу, как зверь по клетке, изнуренно и озлобленно расправляя плечи, будто, находясь без движения, он застывал, каменел. Мрачно он продолжал, посматривая на безмолвно давящуюся плачем девушку:

— Запомни, Салиман, ты в этом мире один и всем по***, что с тобой. Да, они могут делать вид, играть в свое ***ое благородство, — он навис над Салли, цедя сквозь зубы, размахивая руками, что-то показывая, точно отметая кого-то. — Но стоит только задеть их интересы, стоит только немного припугнуть или предложить выгодную сделку — они поджимают хвост, как ***ые шавки, и бегут прочь, не оглядываясь на тех, кто им был дорог. Я видел это сотни раз. Сотни ***ых раз! — восклицал он, переходя на глухое торопливое бормотание. — Так на*** вообще лгать? На*** говорить, что ты готов на все ради кого-то, ради наших «любимых», ради брата или… Сестры… — от этого слова Ваас практически подскочил на месте, рыча оглушительно. — Чтобы однажды предать всех на***?! А, Салиман, не знаешь? Че ревешь? Это жизнь! — но он отчаянно заставлял себя успокоиться. — Просто гр***ое слово, сестрица, которое придумали для описания этой х***ты вокруг.

Салли сидела в углу, сложив кровоточащие руки. Больно. Вот только главарю не лучше. Он тоже кого-то ждал, наверное. Вот так же возвращался к своей сестре в племя, чтобы однажды… Однажды что-то случилось, что-то, отчего он сбежал, сжег мосты, да и себя… Но это его не оправдывало!

Однако Салли не просила оправдания, ей было достаточно осознания, что они в чем-то одинаковые, а это уже не так мучительно. И то, что от ее короткого рассказа он снова начал говорить о своем, означало, что он отзывался на горе несуществующей для целого мира девочки. Но по-своему, только так, чтобы никто к нему не мог привязаться, потому что однажды его уничтожила чья-то привязанность. Наверное, сестры Цитры. Хотя какая она ему сестра? Искренняя любовь к ней заставила ненавидеть себя и весь свет, разрушать, уничтожать, потому что нет страшнее тяги к разрушению, чем та, что растет из отвращения к самому себе.

Салли осмелилась подать голос, упрямо стараясь размеренно дышать и не утопать в задушенном писке мыши с перебитым хребтом:

— Ваас… А я… Я сотни раз ждала твоего возвращения. Ждала, потому что боялась, что тебя могут однажды убить, что однажды ты не вернешься. И я останусь одна среди… Среди них…

Ваас заинтересованно обернулся, сощурившись, точно ему польстили такие слова, молодецки осклабился:

— Руки коротки меня убить, — но затем он вновь нахмурился, сметая резко все миски со стола, опрокидывая какой-то ящик, точно желая разнести этот треклятый штаб, вырваться из него из своего тела, из этой мерзкой земной оболочки. — И на*** ты ждешь? Думаешь, это что-то изменит? Твое ожидание. Твой страх, — он словно задыхался, но затем вновь выглядел вроде спокойным, разумным циником, пренебрежительно бросая: — И да — я приказал захлопнуться. Напомнить, что это значит, а, ***, что это значит? Это значит, ты закрываешь свой ***ый рот и не смеешь даже мычать. Непонятно?

— П-понятно, — задрожала хуже осинового листа девушка.

— Нет! — Ваас втянул губы в недовольной гримасе, а вместо лица предстала до тошноты гадкая морда змеи, он совершенно спокойно вещал: — Тебе ни*** не понятно! Ты слишком много себе стала позволять, сестрица!

С этими словами он выгреб Салли из угла, пинками и тычками погнав к двери. Она, спотыкаясь, ничего не понимая, повиновалась, катаясь практически кубарем.

Яркий свет прожектора ослеплял, к аванпосту из джунглей уже стекались сумерки, и на вой диких собак два волкодава отзывались ненавистным лаем. Салли слабо осознавала, где она и что с ней происходит, все застил ужас: она страшилась предположить, до чего мог додуматься главарь, что сулило неповиновение. Неужели… Самый жуткий ее страх не находил себе названия. Но она верно догадалась о его намерениях: он поволок ее к пиратам. Кинув в пыль в центре аванпоста, он обратился к свободным от караулов рядовым, которые до этого жарили мясо на костре и уныло курили за игрой в карты:

— Эй, отребье, кто хочет попользоваться этой костлявой ***?

Ваас смеялся, глаза его горели, даже не злобой, а коварством. Подлость… Он весь состоял из подлостей и предательств.

— Что, Ваас, надоела? Мы уже давно не против! — с энтузиазмом заявили на разные голоса пираты, живо поднимаясь, обступая Салли кругом, будто с момента ее попадания на остров они только этого и ждали. Может, даже делали ставки, когда она надоест главарю.

— Нет! Нет! Нет! — шипела она, но голос пропал от ужаса. Она хотела потерять сознание, вообще ничего не ощущать, стать кем-то иным, несуществующим. А к ней тянулись сотни цепких пальцев, тысячи рук…

Из тьмы. Они сминали одежду, поваливали на землю. Пираты давно потеряли чувство стыда и даже не собирались тащить ее в укромное место, не заботясь о том, кто мог увидеть их. Только пыль поднималась, а Салли отбивалась руками и ногами. «Черный фрегат» вступил в свои права, девушка не осознавала себя, но кусалась и брыкалась до последнего.

Одному пирату она даже засветила в глаз знатный фингал, сумев уклониться от ответного удара, но противников было не меньше пяти. Не прошло и минуты борьбы, как ее руки и ноги уже кто-то держал, а другие пытались содрать одежду.

Только один раз она испытывала подобный ужас, и тогда пришел Ваас, и тогда он стал ее избавителем, но и мучителем. А теперь она своей дерзостью все разрушила! Салли надеялась, что умрет раньше, чем успеет осознать, что с ней случилось. Но почему в этот день?! Она не хотела умирать!

***

Сначала Ваас стоял чуть в стороне, наблюдая за зрелищем, небрежно положив руки на широкий кожаный пояс, слегка постукивая по нему указательными пальцами, самодовольно рассматривая то, как Салли окружали пираты, как тянулись к ней их руки. Потом главарь понял, что его пленница уже достаточно «усвоила урок», а подчиненные, между тем, останавливаться не намерены, так что ухмылка слегка сползла с его смуглого лица, он махнул в их сторону:

— Хотя нет, парни, я передумал! Эй? — хохотнул он, но в общем гуле его как-то не сразу услышали.

Тогда-то он обозлился уже непосредственно на своих пиратов, потому что речь зашла не о какой-то девчонке, а о подчинении командиру — вещи куда более серьезной, вызывавшей ныне невероятную ярость:

— ***! Слышали меня?! ***! Тупицы!

Ваас полез в гущу пиратов, двинув одному локтем под дых, другого оглушив ударом в ухо, еще двоих просто отпихивая в сторону. Кто-то попытался дать сдачи, очевидно, не разобравшись в общем мелькании рук и ног, что перед ним сам главарь, за это поплатился очевидным переломом носа.

Когда дело касалось драк, Ваас спуску не давал. Иначе в пиратской среде не подняться на самую вершину, он прошел этот путь сполна, с первых ступеней, хоть Хойт изначально приметил одного из самых сильных воинов ракьят. И решил заполучить себе. Проклятый мистер Уолкер всегда получал то, чего желал. Власть, богатство, жизни и смерти людей – все!

Ваас при мысли о боссе обрушил удар обоих кулаков сверху вниз на какого-то неудачно повернувшегося рядового. Главарь почти радовался, что устроил эту свалку, она помогала выплеснуть весь гнев и стресс, что клокотал в нем, циркулируя вязким ядом по венам, сочась сквозь кожу потом. Как-то раз он так же защищал Цитру. Он впервые убил ради нее, ради сестры, жестоко убил. Наверное, в тот миг понял, что ему это нравится, наверное, в тот миг что-то щелкнуло в его мозгу, а потом подхлестнули еще зелья жрицы. Цитра! Проклятая неблагодарная Цитра! И главарь снова со всей силы размахнулся, подрубая кого-то подсечкой и ударяя ребром ладони по шее. Вечно бы так с кем-то бился! В тот миг так казалось.

Однако пираты быстро сообразили, что главарь отменил свой приказ и отдавать им рабыню не намерен, так что, потирая ушибленные места, отпрянули подальше, расступаясь широким кругом, демонстрируя свою капитуляцию.

— Но Ваас… ты же сказал!.. — замахнулся еще один пират, пытаясь предъявить свои права на девчонку. Кажется, это был тот самый Билл, что свою тещу гантелей стукнул и подался в бега.

Главарь, с озверевшим задором рассматривая непослушных приказам подчиненных, достал пистолет и хладнокровно нажал спусковой крючок, хотя пират уже пошел на попятную. Но поздно — мозг перемешанной кровяно-костяной жижей вылетел из дыры в затылке.

— Есть еще несогласные? — риторически обратился к притихшим рядовым Ваас. Пираты энергично затрясли головами и руками.

— *** с ней, будто других *** нет, — бормотал Хал, приказывая расходиться.

— Это точно, в жизни больше к ней не подойду, — отвечал Кость.

— Зачумленная ***! Одни беды от нее. Зачем вы вообще к ней полезли? — недоумевал Чен, который был в карауле и не участвовал в развернувшемся непотребстве.

Ваас остался вскоре один посреди аванпоста, хотя выплеск энергии требовал продолжения, однако он убрал пистолет и подошел к распластанной в пыли Салли, поднимая ее за шкирку, указывая на замерший труп Билла:

— Видела, Салиман, я ради тебя и этого ***на не пожалел. А ты… ***! Да все вы неблагодарные твари, — он повел ее в штаб, девушка следовала, словно робот, он продолжал твердить ей: — Да, Салиман, думаешь, ты одна такая? Как же: устрою истерику и все будет по-моему! А *** тебе, с какого *** должно быть по-твоему, тупая ты ***?! Что ты сделала?! Или, думаешь, кому-то нужна твоя привязанность?

Дверь штаба распахнулась и затворилась, не пуская никого. На полу валялся скальпель, который, по оценке главаря, оказался не сильно забавной вещью.

Салли дрожала всем телом и все еще слабо отмахивалась кровоточащими руками, словно ее атаковала стая хищных птиц, как в фильме Хичкока.

Ваас продолжал недовольно бубнить, пока Салли оседала ослабевшим канатом на какой-то пыльный деревянный ящик:

— Расскажи мне о великих чувствах, которые жертва начинает испытывать к своему мучителю. Как тебе такая история? Только всем по*** на твои чувства, всем по***, сколько раз они проткнут тебя насквозь, — он вновь удержался от того, чтобы не перейти на вопль. — Какое-то г***ое чувство, которое какие-то идиоты назвали любовью. Ненависть надежнее, с ней ты резво крутишь башкой, подозреваешь всех… Ненавидь! Лучше ненавидь! — громко скандировал и практически просил Ваас, вдруг замечая, что «личная вещь» заваливается набок. — ***, Салиман, ты уже что ли не в себе?

Девушка кашляла до рвоты от стресса, крутила головой, она явно ничего не понимала, только махала руками, будто продираясь через толщу колючих зарослей.

И Бена не оказалось рядом. Вот кто ее просил не подчиняться и разводить дискуссии? А кто его просил исполосовывать ее скальпелем только от того, что при совещании в штабе позвонил Хойт и сообщил, что один из сбежавших рабов объявился прямо в деревне ракьят?

Кто уж донес боссу — неизвестно, но убить стукача хотелось жутко. Ваас-то уже знал, что один из сбежавших придурков вряд ли просто так потонул, ведь он сам его отпустил в джунгли, решив испытать на прочность. Брата его, военного, пристрелил, потому что не того пошиба человек, тренированный, опасный, он-то побег и организовал, такой не нужен. А совершенно зеленого и сказочно тупого паникующего его братца главарь отпустил, препроводив на прощание несколькими своими пиратами. Он-то думал, что подчиненные через пять минут притащат труп этого неудачливого скайдайвера, но последний как-то оторвался от них и даже не утонул.

И для Вааса такая игра сделалась весьма интересной. Ему нравилось наблюдать за тем, как остров перемалывает людей. Ведь он когда-то являлся самым настоящим духом Рук Айленда, чувствовал практически живую энергию этих тропиков. И бывших духов, как известно, не бывает. Каков остров — таков и дух. Каков дух — таков и остров. И кто еще на кого влияет!

Но босс все портил, Хойт только и умел, что доставать и отдавать нудные приказы. Убить его тоже хотелось. Но при чем тут Салиман? Ваас и сам не понимал.

Он побродил по штабу и, как ни странно, в привычном месте в одном из ящиков, который он когда-то давно лично доставлял на «Верфи Келла», нашел вполне сносно укомплектованную аптечку. Девушка сидела все там же на ящике, склонив голову, словно побитый градом цветок. Главарь недовольно вздохнул с глухим рыком. Вот кто-кто, а он уже давным-давно отвык оказывать кому-то помощь, не потому что не умел, а потому что не желал, ведь он ненавидел все живое в своей непроходящей тяге к смерти, тянущейся повторением бессмысленных действий.

Когда-то давно он запросто мог обработать любую рану, может, и не любую, конечно. Но всегда приходил на помощь, когда просили. Давно, слишком давно, чтобы даже казаться правдой. В самой ранней юности, когда он еще был большеротым, большеносым жилистым парнишкой, Цитра как-то раз поранила ногу об острый камень. Тогда он бережно нес ее на руках. И так всегда: стоило ей только поцарапаться или содрать кожу, как немедленно искал, чем бы остановить кровь и закрыть ранку. Она всегда полагалась на него, всегда доверяла. И он ей доверял тоже, ведь родным можно доверять.

Оказалось – зря. Нельзя доверять. Никому!

Но, казалось, тогда, в неискупимом прошлом, это кто-то иной. Не он. Какой-то чужой человек, который хоть и был всегда довольно неуравновешенным, но не причинял напрасной боли. Это был человек. А сейчас… Кто-то. Что-то, сорвавшееся с цепи, жуткое, темное. Тьма всецело заполняла его существо, он давно оставил попытки бороться с ней, он решил стать ее частью, вершиной.

Ведь если любовь, привязанность и забота могут так ранить, то лучше ненавидеть и разрушать — простой вывод, проще некуда.

Но каленым железом выжигали сердце поднявшиеся воспоминания о Цитре, когда пришлось самому обрабатывать перекисью водорода множественные порезы от запястий до локтей на руках Салиман. Сначала сам резал, теперь сам кровь останавливал. Безумие… Но что-то же заставило ее забрать у пиратов и тогда, и теперь. Вряд ли Цитра здесь играла роль. Все-таки разные они существа, хоть и обе неблагодарные. Все эти проклятые воспоминания, сопоставления. Порой амнезия лучше.

***

Девушка слабо пошевелилась, открывая глаза. Боль в руках притупилась, на них теперь красовались крупные пластыри, пару ссадин на лице тоже были заклеены кусочками пластыря. Но это не Бен вернулся, потому что, во-первых, он все делал аккуратнее, а во-вторых, он не мог так скоро прибыть на аванпост, а Салли понимала, что была без сознания не больше нескольких минут, даже что-то вспоминая, впрочем, последние впечатления уходящего дня заслуживали вечного забвения. Каково же оказалось удивление девушки, когда она увидела перед собой лицо главаря, который при этом еще деловито лепил последний пластырь на ее руку.

Спасена… Вот и все, что она поняла. Он вытащил ее! Снова! Снова не отдал пиратам! И даже не позволил истечь кровью.

Ваас заметил, что «вещь» очнулась, со скрытой угрозой пытливо обратился к ней:

— Ну что? Усвоила, кто здесь главный? Одно мое слово! Поняла, ***?

— Да, — серьезно и покорно отозвалась Салли, скромно складывая руки на сведенных коленях, не вставая с ящика, пока Ваас не позволял.

— Так-то лучше, — кивнул главарь. — Вообще, ***, хе-х… если ты мне надоешь — я тебя убью, — он развел руками, фаталистично и беззаботно одновременно, и оборвал коротко: — Не люблю, когда кто-то пользуется моими вещами, особенно такие, как они.

«Одно его слово» — много, это очень много. Салли вновь доказали, что могло быть и хуже, и она соглашалась, что нынешнее ее положение еще вполне сносное. Только в самом отдаленном уголке души копилась потаенная злоба, ненависть ко всем, о чем девочка и сама, похоже, не подозревала, считая себя неспособной и моль обидеть.

Салли вскоре осталась одна, переползя на матрац в углу штаба, не интересуясь, чей он. Кажется, после пережитого стресса она все-таки повторно потеряла на какое-то время сознание. Или просто обессилено заснула, правда, не видела ничего. Впрочем, ночные видения ей являлись только кошмарами, поэтому она радовалась своей природной способности вообще не запоминать сны.

Девушка ощущала себя измотанной, опустошенной, однако в ее сердце, словно крошечная птичка, бился слабый-преслабый огонек благодарности: она ждала его, своего мучителя, он все-таки оказался не способен на самую большую подлость. А угроза убить — это страшно, но пока она ему не надоедала. Жизнь без него Салли не представляла, так что это и угрозой переставало быть.

Ваас вернулся поздно ночью, притом пьяный настолько, что шатался. Посмотрел мутными глазами на Салли, однако на большее, чем использовать ее в качестве подушки, трезвости не хватило, и через пару минут он оказался рядом с ней на матраце. Даже сапоги не снял. То ли отмечали что-то. То ли лично он решил что-то залить алкоголем, какие-то свои думы невеселые. В любом случае опасности он на время не представлял. Так казалось. Или Салли снова себя утешала.

Она ощущала запах перегара, который преследовал ее всю жизнь и ассоциировался с мужчинами. От Бена не пахло, и это было так странно, так волшебно, будто он и правда сказочный принц. Но Ваас… В полутьме она видела его мускулистую руку, перекинутую через ее грудь, ощущала вокруг его тело. И он ее не мучил, а только негромко храпел. Не самый плохой исход дня, не самый… Да и утром — он слушал ее, раз отвечал, хоть и заставил «захлопнуться», но отвечал. А потом все-таки не отдал на растерзание пиратам, только припугнул. Она верила, что он только пугает, что он никогда не посмеет вышвырнуть ее, только когда марионетка сломается, только когда умрет. А это, может, и не самый страшный итог всех этих земных мытарств.

Салли прикрыла глаза, не смея пошевелиться и не желая. Да, это ее мучитель, да, это ее личный кошмар. Но пока он рядом, пока он жив, пока он не выбросил ее, остальных можно не бояться. Однако слишком долгий и насыщенный противоречивыми событиями день не сумел спокойно завершиться.

***

Посреди ночи Салли проснулась от того, что пробудился Ваас, притом порывисто вскочил. Стоило только девчонке пошевелиться, как он прижал ее к матрацу, зажимая рот, молча приказывая не шевелиться. Салли ощутила, что надвигается какая-то опасность, а какая — главарь и сам пока не знал, однако прислушивался. Оставалось удивляться, откуда в нем возникла эта предельная сосредоточенность, ведь только несколько часов назад он казался мертвецки пьяным. Но теперь совершенно бесшумной поступью охотника проследовал к двери. Напряжение копилось в воздухе. Опасность! Не где-то там далеко, а прямо здесь, очень рядом.

Салли не смела шелохнуться, только неотрывно следила за главарем, который прислушивался к малейшему шороху, уже держа наготове прямым хватом нож, маяча черной тенью. Глаза обоих неплохо видели в темноте, в джунглях все инстинкты обостряются. Девушка вскоре уловила какой-то едва различимый шорох, который шел из-под досок. Змея? Но нет, из-за обычного гада Ваас не стал бы настолько собранным, а он представлял собой буквально сжатую пружину пистолета, что в любой миг готов послать в полет смертоносный кусочек металла.

Салли желала удачи главарю, она знала, что спасать ее некому, значит, ее пришли убить вместе с ним. Ваас, конечно, защищал в первую очередь свою шкуру, но сохранность оной означала для пленницы возможность прожить еще немного. И еще одно… Он не являлся жалким, один из немногих в ее окружении, он мог вызывать ненависть, содрогание, но не жалость, особенно, когда крался вдоль стены, прислушиваясь к чьим-то перемещениями.

Затем главарь устремил хищный внимательный взгляд на доски пола, из-под которых порой вылезали мелкие животные и насекомые. Но на этот раз под дом заползло нечто покрупнее рептилии. Теперь уже и Салли отчетливо слышала едва уловимый шелест сминаемой травы, словно кто-то полз по-пластунски. Штаб стоял без фундамента на деревянных сваях высотой около метра на случай дождей или бури. А предположить, кто воспользовался этим, не составляло труда, однако страх не позволял анализировать. Оттого девушка боялась даже дышать, пока Ваас поудобней перехватывал рукоятку ножа, не решаясь снимать с предохранителя пистолет, который был всегда с ним, опасаясь произвести лишний шум, ведь нежданный гость, очевидно, тоже обладал отличными рефлексами, раз в лагере все еще не подняли тревогу.

Воздух замирал от напряжения, Салли переводила взгляд с предательских досок пола на главаря, который аккуратно переступал вслед за источником едва уловимого шума. Внезапно одна из досок тихо отодвинулась, будто кто-то заранее успел подготовить люк. Ваас стоял в метре от места диверсии, когда из-под штаба полез черный силуэт, державший в одной руке нож, а в другой длинную бамбуковую трубку.

Салли сидела в своем углу, точно зритель в партере театра теней, только контрастность картин едва позволяла уловить происходящее. Казалось, что все творится во сне, однако сковывающий страх обличал реальность момента. Черная тень пришельца заметила силуэт главаря, попыталась стремительно атаковать.

Резкий выпад, взмах, разворот! Нож!

Лезвие резко впилось в живот лазутчика, который обладал скрытностью уровня ниндзя и, похоже, не ожидал, что после попойки главарь сумеет так быстро среагировать. Вероятно, воин ракьят. Ваас прекрасно знал их повадки, их стиль боя, ведь сам когда-то учился у них обращению с боевым ножом. Но обратил все навыки против племени. И в эту ночь успел на секунду раньше, чем лазутчик, тело которого повалилось обратно вниз под штаб, однако застряло в прорубленном люке, оставшись наполовину торчать сквозь доски пола.

Но логично было предположить, что враг не лез в одиночку. Тогда-то Салли заметила тонкий высушенный стебель бамбука, просунутый через щель возле заколоченного окна. Только силуэт, черное длинное пятно на сером фоне стены.

Девушка поняла, что главарь в сумраке еще не заметил второго диверсанта, выдергивая нож из брюха первого врага, который медленно оседал, пытаясь удержать выпадавшие внутренности.

Салли оцепенела, осознав, что счет ведется на доли секунды, что некто намерен выстрелить из стебля бамбука. Несомненно, отравленной иглой. Для чего еще такие трубки? Бесшумные и смертоносные.

Ей бы промолчать и избавить весь остров от гнета одного из тиранов. Но ведь это ее личный кошмар, ее покровитель, тот, кто наделял ее существование определенным, хоть и страшным, смыслом. Нет! Он все еще не заметил. Неужели? А она, беспомощное создание, от страха всегда немела, руки-ноги отнимались, как у садовой сони. Однако в критических ситуациях ей помогала ее темная сторона, ее «темный фрегат», который, кажется, был всегда заодно с Ваасом, всегда поддерживал его. Но предупредить главаря своим долгом считала именно Салли, забитая и безобидная.

— Ваас! — сорвался голос девушки, когда она рассеянным взмахом рук указала на окно. И главарь вовремя успел отпрянуть от выстрела отравленного дротика, а ответом послужил гул пистолета. Пуля прошила доски штаба, но врага не задела, однако на шум тут же всполошились сначала сторожевые собаки, подняв гулкий лай, а затем пираты.

Когда Ваас распахнул дверь, осторожным прыжком выскакивая наружу, второй враг уже захлебывался в собственной крови, пытаясь отбиться от двоих здоровенных волкодавов. В свете тусклой луны черными реками отчетливо выделялись фонтаны, хлеставшие из горла воина племени ракьят. Вскоре он затих, а собаки продолжали рвать его плоть, то ли от голода, то ли от желания убивать. Что же делали с животными, если они уподобились человеку в тяге к разрушениям? Мощные челюсти выгрызали гортань, вырывали сухожилия… На аванпосте гудела сирена, обыскивали окрестности, прочесывая лес, но больше никого не нашли.

Очевидно, эти двое не намеревались возвращаться к своим, потому что их целью было одно — любой ценой уничтожить главаря. Камикадзе, смертники. Но не удалось, не в этот раз, не в их пользу звезды сошлись, когда Салли вскрикнула. Порой не существовать ни для кого оказывается выгодно. Человек-невидимка, в котором никто не усмотрит опасности.

Девушка с опаской выглядывала из-за спины Вааса, не ощущая ни сожаления, ни ужаса убийства, ни факта того, что она помогла своему мучителю избежать гибели. Но будто ракьят пришли за ней, будто в их планы входило освободить ее! Ах, если бы!

Она уже знала, что воины племени чужаков не жаловали, там ее могла в самом лучшем случае ждать судьба чьей-нибудь младшей жены или, может, тоже прислуги, рабыни. А в худшем, как рассказывал Ваас, ее вообще принесли бы в жертву древнего культа, главой которого являлась Цитра. Но нет, кровавое подношение богам должно нести какой-то смысл, быть либо духовно чистым и сильным, либо представлять поверженного врага. Какой смысл отдавать в дар древним злым духам говорящего цыпленка? Никакого. Так что Салли ощущала, что везде ее ждут только унижения и в лучшем случае ничтожные подачки минутной жалости.

Некуда лететь, ведь нигде не ждут. И от этого крылья птиц атрофируются. Так было всегда, и ничто не менялось, будто она не заслужила изменения. Может, и не заслужила. Что она полезного сделала за свою короткую жизнь, кому помогла, кого утешила? Все жаловалась и причитала о своей горькой судьбе. Только была ли возможность у нее делать хоть что-то? Может, она хотела когда-то обнять весь мир, отдать свою доброту всем и каждому, но получала только новые удары. И однажды сердце ее оглохло, перестало оценивать, отделять добро от зла. Но вот сделала — отвела гибель, предупредила о дротике. Хотя, может, так ей только казалось.

— Какого ***, отрепье? Вы проспали лазутчиков, ***! — вскоре рокотал голос Вааса.

Сердце Салли бешено колотилось, но она не могла оторвать взгляд от главаря, с каждым разом все больше убеждаясь, почему пираты последовали за ним. Ведь он великолепен. Его рефлексы, его выносливость. Дикий зверь в образе человека, просто ошибся воплощением. Вот только для чего он пытал ее? Неужели ему доставляло удовольствие наблюдать за мучениями беззащитной девочки? Ему, такому сильному и непобедимому?

Вскоре, раздав тумаки и приказы, Ваас вернулся в штаб, откуда уже вытащили тело первого убитого ракьят, а Салли старательно оттерла все следы крови. Спать не хотелось, адреналин переливался в груди, стуча в висках. Ваас вернулся, и девушка преданно смотрела на главаря, прижимая руки к груди — жив. Он жив. А ведь кто знает, что случилось бы с ним, не заметь она второго ракьят? Конечно, вряд ли он нуждался в помощи, вряд ли он мог не заметить такую очевидную опасность.

— Че зенки вылупила? — только и послышалось от него, когда он раздраженно скручивал себе косяк марихуаны — обычное дело для всех на острове, способ успокоиться, расслабиться.

— Ты… — выдохнула Салли, осознавая, что дальше она не придумала, что сказать, потому что при каждом взгляде на главаря все слова покидали голову, обычно от страха, а теперь… Она даже не знала, как назвать это чувство, только вспоминала, какими отточенными были его движения, когда он выслеживал врага, как ловко он взмахнул ножом. Бен бы так не сумел, Бена, наверное, обезвредить мог даже обычный парнишка из племени.

Только Бенджамин никогда не пытал ее, а лечил. Но он казался всегда неким заоблачным созданием, почти из другой касты, как в Индии, а она… неприкасаемая, зараженная наследственной несвятостью. А Ваас был здесь, рядом с ней, живой. Казалось, он способен устанавливать законы мироздания. И свою смерть он тоже мог призвать, когда хотел, а мог отшвырнуть, как шелудивую псину. Он управлял роком и судьбой. Так казалось, хотя в тот вечер чуть не погиб от дротика.

— Что я? — усмехнулся главарь, улавливая малейшие интонации в голосе своей пленницы. Он вообще невероятно ощущал любую эмоцию человека, будь то подчиненный или пленник, и умел отлично манипулировать ими, предугадывая опасность, распознавая фальшь, так что несколько заговоров местных командиров отрядов провалились еще в начальной стадии, а уж судьба участников оказалась страшнее, чем показательные казни ракьят.

— Ты… Это… Невероятно! Было, — сбивчиво пробормотала Салли.

Ваас ухмыльнулся, закурив. После пары затяжек улыбка его сделалась еще более широкой и довольной, чем до этого. Да, он наслаждался чувством собственного превосходства над всем этим сбродом. Быть в чем-то лучшим, быть главным — это стоит немалых затрат, которые себя оправдывают, хотя удержаться на вершине чрезвычайно сложно, но тем слаще каждая новая победа, даже мелкая.

— Будешь? — Ваас заманчиво предлагал Салли свой косяк. Девчонка обомлела от такой невиданной щедрости. Она давно уже сидела на легких наркотиках: последнее, что позволяло окончательно не свихнуться или, наоборот, ускоряло движение прямиком в пасть безумия. Но какое это имело значение, и кто устанавливал границы нормальности? В легких снова разливался дурманный дым, окутывавший разум тягучим ощущением, благодаря которому немного отступал страх перед главарем, а тело делалось податливым и мягким, словно студень медузы, которая несется сквозь толщи океана, повинуясь случайным потокам.

Большую часть курева Ваас все равно оставлял себе, да Салли много и не требовалось. Сквозь полуприкрытые глаза она рассматривала главаря, не зная уже, снится ей или в реальности ли его соленые от пота губы придвигаются к ее рту. Ее кожу щекотала его бородка-эспаньолка, отчего по телу девушки начинали пробегать приятные волны, особенно, когда язык пирата бесцеремонно сплетался с ее языком, который невольно отвечал похожими круговыми движениями. Слышалось только шумное дыхание, будто они выпивали друг из друга кислород, и жадное, страстное, влажное причмокивание.

К чему слова? Салли хватило и такой благодарности, она поняла, что ее возглас все-таки позволил главарю среагировать за миг до вражеской атаки. Благодарность весьма сомнительная по общепризнанным меркам, но в такие моменты девушка и не пыталась сопротивляться, потому что никто раньше не думал благодарить ее, а тот некий Алекс с первого этажа, кстати, практически не целовал, считая это излишним. Ваас, быть может, тоже считал это излишним, но умел манипулировать людьми так, что они сами не замечали, как становятся марионетками его воли.

— Еще, — только тихо вздохнула Салли, когда пират разорвал небрежно поцелуй, по-кошачьи облизнув тонкие губы, которые вновь приподнялись уголками длинной ухмылки сущего превосходства:

— Повтори.

— Еще! — прерывисто дыша, просила девушка.

Но он только резко отпустил ее из своих объятий, почти отбрасывая, прохрипев недовольно:

— С каких пор у тебя появилось право на просьбы?

Салли застыла, в душе ее словно что-то разбилось, волна опустошения нахлынула, увлекая в омут безразличия. Девушка потерянно села по-лягушачьи на промятых матрасах, лишь растерянно проводя по губам указательным пальцем, слизывая с них соленый привкус, стремясь продлить его.

Зачем так? Неужели в тот миг, когда она почти восхищалась его силой, его храбростью, готовая добровольно разделить с ним эту ночь, он решил вот так совершенно беспощадно оттолкнуть ее?

Но нет, он играл с ней, заставляя просить то, что иногда являлось для нее очередным мучением. Но не в тот раз…

Он ждал, пристально рассматривая ее. «Личная вещь» быстро догадалась, что его недовольство являлось лишь представлением. Салли лукаво улыбнулась.

Для начала она стянула с себя майку, почти намеренно показывая со всех сторон свою грудь, заискивающе дотрагиваясь до нее, одновременно прикусывая соблазнительно нижнюю губу, чего она насмотрелась в дешевых фильмах.

Как таковой классической фигуры у нее не сложилось: талия узкая, но и бедра не широкие, зато грудь красивая, упругая, молодая, даже несмотря на худобу. Мужчина понял намек, вскоре сминая одной рукой мягкое полушарие, а другой — проводя по затылку девушки, привлекая к себе, окончательно одурманивая новым долгим поцелуем. Вряд ли это называлось нежностью, просто в ту ночь их желания удачно совпали.

Вскоре он тоже снял с себя лишнюю одежду. Негромко звякнула по доскам пола тяжелая пряжка пояса, однако оружие пират все равно оставлял как можно ближе к себе, никогда не расставаясь с ним. За поясом последовали армейские сапоги, затем майка, брюки… Он довольно быстро разделся, но исчезновение каждого предмета одежды девушка видела точно в замедленной съемке.

Руки с длинными пальцами, мощные плечи, широкая твердая грудь, мышцы, пружинистые ноги… Наконец Салли прикусила губу от сладкого вожделения: мускулистое молодое тело, красота которого не скрывалась даже скупым светом керосиновой лампы. А кривые полосы шрамов только придавали определенный шарм. Смуглая кожа, покрытая черными волосками, литые мышцы пресса, перечерченные извивавшимися змейками вен…

Какая разница, что связывало или разобщало их раньше, днем? Салли умела отключать голову и поддаваться течению. Восхитительное тело, манящее, желанное! И не столь важно, что обреталось в мыслях этого человека. Его безумные наклонности нашли себе применение во вспышке гнева из-за атаки ракьят. Теперь он решил отблагодарить, видимо, поэтому разрешая достаточно исследовать себя, обнять, приникнуть. Ему тоже нравилось, когда девушка позволила себе дотронуться до его плеч, спины, зубчатых мышц, покрывавших вздымавшиеся на вздохе ребра.

Он поглаживал ее спину, лопатки, между ними, слегка надавливая на позвоночник, спускаясь на талию, затем на поясницу и ягодицы, плавно стягивал с нее джинсы вместе с бельем, поглаживая внутреннюю сторону бедер…

Он был как всегда нетерпелив, поэтому вскоре повалил Салли навзничь, вдавливая спиной в матрац, нависая над ней, снова впиваясь в ее губы, резко покусывая, но упоительно, точно решил расплатиться за все те ночи, когда он просто пользовался ей как вещью. Девушка выгнулась, прикрывая глаза, когда поняла, что уже началось то, чего они оба страстно желали, обостряя недолгими ласками грядущие ощущения.

Она обхватывала тонкими ногами его мускулистый торс, двигалась навстречу ему, позволяя овладеть собой все больше, сильнее, не только телом, но и душой, всецело…

Она точно попала в паутину, каждое вздрагивание в которой лишь сильнее запутывает в сеть клейких нитей. Может, от нее уже ничего не осталось, сплошной кокон без оболочки, без внутреннего стержня. Жадный паук выпивал жертву до самого дна.

По всему ее телу градом катился пот, когда сплетались клубком змей руки и ноги ритмично покачивавшихся тел, которых словно волны колыхали.

Дыхание делалось порывистым, с губ девушки вскоре стали срываться стоны, но не боли. Нет, протяжные и глубокие, как призывный рык львицы или тигрицы. Порой казалось, что сам Ваас — это тигр или леопард, случайно принявший на время обличие человека, в остальном он являлся собратом грозных хищников, которые таились в чащах джунглей острова. Не человек, не с человеческой моралью, не с людским взглядом на вещи…

Но для Салли это было неважно в такие моменты, пусть являлся он хоть демоном, хоть оборотнем, хоть духом древних легенд. Она забывала все горести прошедшего дня, стиралось из памяти и горькое прошлое. Ведь оргия тоже способ борьбы со страхом смерти, пусть кратковременный и порочный, но когда руки мужчины гладили бедра девушки, а его пальцы впивались жадно в кожу, когда его губы припадали к ее шее и далее прочерчивали затейливые дорожки из укусов и поцелуев, Салли не интересовали вопросы будущего и настоящего. Время вообще исчезало, точно разбились гигантские песочные часы и потерялись все стрелки.

На самом пике девушка ощущала парение в невесомости, будто никогда не рождалась, не существовала, не мыслила, не страдала или уже умерла без мучений.

Немного позднее она лежала, прижимаясь к нему, ощущая невероятное умиротворение. Ей казалось, что в жизни не могло повезти больше. Может, такие мысли подкидывал тягучий дурман в голове, приятная истома в разгоряченном теле. В любом случае за этот день Ваас произвел сильное впечатление. Раньше она его почти не видела в бою, хоть и подозревала, что он великолепен. Однако успел и мерзостей натворить, о чем напоминали болевшие руки. А, впрочем, это было не так уж и больно, даже температура не подскочила, а порезы заживут — не стеклянная. Все затмил случай с ракьят. Да, Ваас мог вызывать и отвращение, но в случае Салли это чувство всегда имело немалую долю восхищения, просто иногда она себе в этом не признавалась.

— Скажи, а мое имя… Салиман… это Салли-человек или Глупый человек? — промурлыкала девушка, понимая, что теперь-то, именно в эту ночь, она имеет право немного поговорить, спросить.

— И то, и другое, — охотно усмехнулся Ваас, вновь закуривая.

— Значит, ты все-таки считаешь меня человеком? — радостно выдохнула девушка.

— Не больше… Чем себя, — не слишком весело вдруг оборвал главарь задумчиво, отчего Салли поняла, что лучше не продолжать эту тему, потому что она обоим не нравилась. Она понимала его. Или так ей казалось.

А наутро Ваас снова делался только ее мучителем, ее палачом, личным кошмаром. Чужим человеком, которого она ненавидела. Но из-за таких ночей она порой ошибочно придумывала себе, что на самом деле так и выражается любовь. Меньше всего в своей жизни она знала проявлений настоящей любви, не жалости, не страсти, а любви, оттого больше всего желала этого чувства, неведомого, хрупкого, недостижимого…

Казалось поначалу, что Бен мог раскрыть его, но Салли все больше убеждалась, что она ошиблась в добром докторе. И потому девушка вновь делалась покорной марионеткой главаря, ведь это проще. Быть куклой. Плыть по течению.

Комментарий к 13. Отвращение и восхищение

Вот… Еще одна NC-сцена, на этот раз добровольная. Еще один эксперимент со стороны автора-дженщика.

Но вообще глава скорее не о том. А еще я “глазами” Вааса теперь изредка пишу.

Долго я ее писала, но главы длинные, да. Поэтому долго. Надеюсь, не зря стараюсь.

Перевод эпиграфа:

Я буду следовать за тобой, куда бы ни вела жизнь,

Я всегда буду рядом -

И на свету, и во тьме…

========== 14. Дым перемен ==========

“Moi j’ai essayé de vivre.

Donner, donner

Un sens à ma vie ici…”

(с) Mylène Farmer “J’ai Essayé De Vivre”.

Ни Вааса, ни Бена не было на аванпосте «Верфи Келла» уже около месяца. К счастью, новости о том, что главарь жив, доходили. Про доктора, конечно, никто не говорил, но он не сильно лез под пули, так что о нем Салли не столь сильно волновалась.

С недавних пор она жила с Норой в ее сарайчике. Никто не знал, почему и когда он стал собственностью Бена, но все приняли это как должное. Оказывается, иногда доктор умел быть наглым и оборотистым в свою пользу. Салли отмечала, что это очень удобно. Удобно… Да… А на острове началось восстание ракьят, расползаясь раскрывающимся веером от деревни и храма все дальше и дальше. И что больше всего пугало девушку: в их рядах находился «белый человек» из ее видения, она его назвала про себя «белый демон», потому что рассказывали, будто он отличался невероятной жестокостью по сравнению с ракьят и, кажется, не подозревал, что не лучше пиратов накачан какими-то зельями жрицы Цитры. Ваас же пренебрежительно дал ему кличку «Белоснежка», ведь врагов лучше всего называть нестрашными именами, не делая из них мистическую силу, преуменьшая их величие.

Но Салли не могла отделаться от своих случайных фантомов. Как никогда, она теперь боялась за… своего мучителя. И так не хотелось, чтобы он приходил, но за месяц она совсем извелась. Ведь где-то там, в этих сырых темных джунглях бродил по его душу «белый демон». Вроде как являлся тем самым человеком, который сбежал с дальнего аванпоста. Брата его, морпеха, застрелили. Сначала все посчитали, что и этот погиб, утонув в горной реке. Но какой-то странной волей судьбы его занесло прямиком в деревню Аманаки, говорят, вытащил их предводитель. И парня приняли, в жертву не принесли сразу, а воином делали. Он присоединился к сопротивлению и, наверное, думал, что это благодаря нему племя поднималось с колен. Так ведь думают все богатенькие благополучные мальчики, которым чудится, словно мир вращается вокруг них, и они в нем — главные герои.

До чего же Салли желала ему ужасной смерти от случайной пули, когтей леопарда, зубов варана или какой-нибудь мерзкой заразы! Однако вот уже месяц шли стычки за аванпосты, по большей части атаковали ночью, вечером или перед рассветом, как тени. И среди ракьят по-прежнему сражался некий Белоснежка. Ничтожество, он считал себя, наверное, героем, потому что Цитра его благословляла на подвиги. Он бы ничего не добился без племени.

Цитра… Ваас ее не убил, хотя мог бы без проблем, в чем Салли не сомневалась. А «сестрица» решила натравить ведомого жаждой мести берсеркера, у которого, кажется, напрочь отсутствовало чувство опасности, судя по рассказам перебрасываемых на аванпост пиратов:

— ***! Это весело было! С-сидишь такой за мешками! Ну, это… за пулеметом, — с трудом пережевывал английский язык взволнованный пират, разводя руками. — А тут этот ***к, и прям на тебя! ***! Это весело, но, ***, до ус***ки страшно! И пулемет такой… дын-дын-дын! И в ушах звон!

Пират потом долго еще рассказывал, забывая слова и построение предложений, что-то произнося настолько неправильно, что не удавалось уловить смысл. Однако в общих чертах все становилось предельно ясно: как старый незаживший рубец вновь открылось горнило войны, которое плавит не только солдат с обеих сторон, но и незаметных существ, людей, что оказываются не на той стороне баррикад.

Противостояние развертывалось далеко, так казалось, но вскоре с аванпоста начали пропадать вещи первой необходимости вроде лекарств и мыла, их не хватало. Хорошо, что Нора немного разбиралась в травах и нашла возле забора какое-то растение, которое прекрасно мылилось и пахло приятно. Все это мелочи, но говорили они о том, что начинается нечто опасное. Салли не застала времена, когда Хойт высадился на южном острове, основавшись в своей крепости.

Тогда Ваас еще поддерживал ракьят, боролся вместе с ними. А потом предал, уже в разгар войны, когда недуг завоевания перекинулся на северный остров. Племя, кажется, не распознало вовремя угрозу, не пришло на помощь тем, кто бедствовал на южном острове, ведь там обитали в крошечных городах и шахтерских поселках потомки колонизаторов, добывающее уголь. Много тогда крови пролилось не только воинов племени, но и наемников. Все это осталось в прошлом, в какой-то момент сложилась карта расположения аванпостов, часто на месте автозаправок, доков, заброшенных шахт или рыбацких деревень. Салли помнила перестрелки, которые совсем не казались опасными, от нее требовалось только не высовываться. Но ныне происходило что-то реально пугающее, пока до «Верфи Келла» не добирались, но все прекрасно знали, что это не самый укрепленный аванпост. Все чаще из джунглей доносились отзвуки перестрелок, а охрана аванпоста пребывала в боевой готовности.

— ***! Слышали новость? «Ржавый Двор» они взяли! — доносились неутешительные переговоры после внезапного сообщения по рации. — Говорят, с ракьят какой-то снайпер действовал.

Салли на деревянных ногах отошла от штаба. Она уже давно выбрала себе позицию под заколоченным окном, где не привлекала внимания и могла слушать все важные сообщения. Но таких вестей она никак не ожидала, потерянно уставившись в клубившееся легкими облаками небо, с которого обрушивался солнечный жар, превращая остров в гигантскую сковородку.

Снова! Снова дрожать от каждого звука, снова ждать неизвестности, не зная, куда бежать, что делать, где прятаться. Салли тоскливо окидывала взглядом аванпост: за ним джунгли, перед ним — залив, по бокам — дорога. А вокруг него ни забора нормального, ни убежища. Только горстка вооруженных людей, пара катеров и два волкодава. И тут как повезет: либо восстание ракьят являлось временным незначительным перевесом в их пользу, либо — началом настоящего наступления. В любом случае, Салли боялась, и удивлялась, с каким ожесточенно спокойным лицом узнает тревожные вести Нора. Нет, не ожесточенным. В глазах женщины лихорадочно плясали блики воодушевления, напряженной работы мысли, будто она составляла некий план. На что она надеялась? На то, что сумеет присоединиться к племени?

Ох, не знала Нора, что значит содрогаться от звука близких выстрелов, что значит, ждать и изнывать до горьких стонов от неизвестности без шанса во что-то вмешаться, хоть что-то изменить.

***

Снова грохнуло, обрушившись молотом звука на барабанные перепонки, и близко в джунглях. Кажется, граната. До аванпоста на южном берегу уже который день пытались добраться дикари.

Бен поежился. Дернул плечами и продолжил перебинтовывать ногу какого-то высоченного пирата, который выглядел на удивление прилично, насколько прилично может смотреться человек, который недавно выбрался из пекла. Вроде как его группу снайперов выбили с высоты у бамбуковой рощи, что прилегала к Деревне Аманаки, находясь от нее немного к востоку.

Пират не особо рассказывал, только молча смотрел невидящим ожесточенным взглядом синих, как лед, крупных глаз поверх головы доктора, словно не замечая, что с его телом проводятся нехитрые манипуляции. Бен тоже не жаждал знакомиться, доктор устал, а бронежилет, выданный как ценному лицу (в отличие от многих рядовых), намял бока, натер пониже шеи, по которой градом катился пот. Гип только уговаривал себя, чтобы руки не тряслись от усталости.

Уже месяц он не видел белого света, только расплавленный свинец экваториального солнца. Одно хорошо — Ваас не появлялся, правда, Бен не мог гарантировать безопасность Норы и Салли. К телефонам его по-прежнему не допускали, а друзей, чтобы передать весточку женщинам, у доктора не было.

— Ну, ничего, зато теперь я командир, — бормотал о своем пират. Поврежденная голень продолжала кровоточить, а мужчина будто не принадлежал своему телу, не испытывал страданий, хотя… Бен присмотрелся к поведению и реакции на боль…

— Ты откуда? — буднично начал доктор.

— Тебе какое дело? — обратил на него внимание снайпер, откидывая со лба налипшие взмокшие светлые волосы.

— Не знаю, просто… У меня для тебя плохие новости, — слегка виновато замялся Гип. — Хотел начать издалека.

Хирург заметил, что собеседник сильно отличался от прочего контингента, по меньшей мере, он не выглядел одурманенным наркотиками.

— Плохие новости — это гангрена? — огрызнулся вкрадчиво мужчина, пройдясь по лицу доктора, как лезвием, пронзительным взглядом синих глаз, холодных, колких, словно кристаллы снега. Из них сквозил неприятный, почти могильный, мороз.

— Нет, с ногой все нормально скоро будет, — смутился Бен, не ведая, зачем вообще начал этот разговор. — Я насчет…

— А насчет другого я сам знаю, — скривился собеседник, с торжествующим отчаянием откидываясь на ящике, где сидел.

— Знаешь? И давно? — удивился доктор, пытаясь понять, что же странного в пребывании этого субъекта на острове. На наемника он не тянул, но и на обычного пирата не походил.

— С тех пор, как отправился на этот ***ый остров, — охотно рассказал снайпер, слегка щурясь, потянувшись к фляге с водой, точно его что-то душило, схватив за горло невидимой паучьей лапой.

— Так ты не пират? — не побоялся осведомиться Бен.

— Стал им. По своей воле. Вскоре после того, как узнал, — отрывисто поведал о себе мужчина.

— Зачем же?

— Потому что ***во подыхать в белых стенах какого-нибудь хосписа. Будь там хоть все сто раз чинно и благородно, но там невыносимо, особенно невыносимо унижение, когда в последние дни няньки будут облагораживать твое разлагающее заживо тело!

Но рассказ был прерван донесшимся грохотом взрыва. Бой шел совсем недалеко, уже довольно долго пираты пытались отбить причал и аванпост «Ржавый Двор», но все укрепления теперь служили врагам. Поговаривали, что ракьят наступали вместе с неким снайпером-кукушкой, который беспощадно уничтожил немало рядовых, да потом еще оставшаяся охрана попалась в ловушку с минами, которые ракьят, наверное, украли у наемников. Не иначе! Диверсии они устраивать умели, только тем и выживали.

Кому желал победы доктор, он сам не знал, но подозревал, что дикари не станут разбирать, кто такой человек в бежевых штанах и красной майке — пират и пират. Глупо так гибнуть, ох, глупо. Смерть не так страшна, как гибель от фатальной ошибки, которую легко избежать.

Впрочем, неожиданный собеседник, кажется, так не думал. Бен почти сразу, только бегло взглянув наметанным глазом, понял — этот странный светловолосый пришелец смертельно болен. Но он, наверное, скрывал от тех, кем командовал, отчего натянуто скалился белыми крепкими зубами.

В джунглях все трещало и гудело, из влажной пасти леса вырывался водоворот разномастных звуков. Но вот стихло, наверное, настал перерыв между атаками, Гип готовился увидеть новых раненых.

— Но сейчас-то ты людей приехал убивать. Понимаешь ведь? — возобновил, пока позволяло время, разговор доктор, одичав за месяц молчаливой работы. По крайней мере, перекинуться хотя бы парой слов с надеждой на понимание их смысла не удавалось.

— Не дурак, понимаю, — усмехнулся нарочито беззаботно пират, скрещивая длинные руки на груди. — И, признаться, мне даже нравится. Понимаешь? Нравится, — но по лицу его прошла точно волна, расколовшая маску мнимой веселости. — Я не убиваю их, я им мщу. Мщу за то, что они живые, а я — мертвец ходячий.

— Разве они виноваты? — нахмурился доктор, оборачиваясь на забор аванпоста, но из-за него не доносилось ни звука.

— Виновато само мироздание, — почти прошипел собеседник, вдруг вставая. — Ты закончил, зараза? Вот и пошел отсюда.

— Хорошо… Я пойду. Да, но… Может, еще можно было там… вылечиться? — старался не нарываться Бен, однако ощутил что-то вроде сочувствия к снайперу, который, кажется, в прошлом не имел ничего общего с тупыми головорезами Вааса.

— Только выпросить себе еще пару лет, выклянчить. Всеми унижениями, на коленях проползав, — навис над доктором двухметровой тенью собеседник. — А так все! *** теперь с меня мир что-нибудь получит. Здесь смерть встретить проще. И, главное, веселее!

Вновь он оскалился, прямо под отзвук новых выстрелов, что доносились с причала, где шел бой за цистерну с горючим. Не ровен час, кто-нибудь мог и подорвать ее, а бензин-керосин и прочие продукты нефти на острове ценились так же, как оружие, наркотики и лекарства. Обреченный же ухмылялся, точно ожидая этого взрыва, пожара, питаясь каждой нотой страшной симфонии погибели, которую не сыграть ни на одном инструменте, кроме оружия, для которой нотная тетрадь — пулеметная лента, а ноты — отстрелянные гильзы и устремленные к цели жала пуль. Обреченный упивался звуками разрушения.

— Пулю словить надеешься? — сжимал кулаки Бен, инстинктивно пятясь от высоченного мускулистого человека, который мотнул головой:

— Не надеюсь. Вот честно! Как только первый раз попал под обстрел, так сразу не захотелось просто так ее ловить. Поглядим еще, кто кого.

Лед в его глазах отразил странный блеск, что не был направлен никому из живых, ведь он соревновался с самим роком. Поймав себя на такой мысли, Гип вздохнул:

— Ты воюешь с собой, а не с этими людьми.

— Сам понимаю, не дурак, — хохотнул натянутым стальным смешком собеседник.

— А страдают люди, — глухо прозвучало продолжение незаконченной мысли, когда доктор в свою очередь тоже вцепился во флягу с водой, практически грызя ее края, когда вновь с криками птиц донеслось эхо выстрелов.

Пират же не собирался затыкать доктора, кажется, тоже изголодавшись по человеческому общению, или же просто он желал все поведать кому-то, пока еще оставалось время.

Он попал утром в самое пекло, когда группу снайперов окружили, их командира прирезал ножом какой-то берсеркер, поговорили, что тот самый, Белоснежка, хотя не верилось, что глупый мальчик-недоутопленик мог чего-то добиться в такие короткие сроки. Из бамбуковой рощи пришлось уйти, перестав контролировать часть дороги до Бэдтауна. Снайпер злился из-за этого, настолько, что на лбу желваки пульсировали, но вытянутое его лицо с ямочкой на подбородке застывало зверской ухмылкой:

— Что поделать. Часто кто-то становится жертвой чьей-то войны с самим собой. Посмотри на жертв этого ***го главаря, Вааса то бишь. Он их, думаешь, уничтожает? Он их, думаешь, ненавидит? Нет, ни***. Он себя ненавидит. Мне еще повезло: я себя по-прежнему люблю. И только от большой любви к себе не посмею унизиться, чтобы стать кому-то обузой.

— Но страдают случайные люди. И им нет дела до вашей войны с самим собой. Я ухожу, — искривился выразительный рот Бенджамина. Мужчина порывисто отвернулся.

Пират похромал куда-то на другую сторону аванпоста, доктор не следил за ним, забыв на какое-то время, как страшное нелепое наваждение. Лишний! Он был лишним в этом хаосе безумных дикарей обоих сторон, но он сделал свой выбор, и это страшнее, чем когда выбора нет.

Весь день шел бой, хотя обычно важные объекты пытались отбить ночью, но, видимо, пираты пытались задушить сопротивление на корню. Весь день к Бену привозили тех, кому требовалась помощь. Некоторых он перевязывал, вытаскивал пули, накачивал обезболивающими, в числе которых и наркотики на основе местной отборной конопли играли свою роль. И очень скоро невосприимчивые к боли зомби вновь атаковали дикарей.

Доктор жалел, что он не на стороне ракьят, у них бы он работал, не покладая рук, с полной самоотдачей, а здесь только из вечного страха под дулом пистолета старался на грани человеческих возможностей.

Вечером, сидя на перевернутой бочке возле штаба, Бен отстраненно курил и завывал тихо что-то среднее между «Подмосковными вечерами» и «Ой, мороз-мороз», но даже сам не ощущал разницы, никогда не отличаясь выдающимися музыкальными способностями. Обе песни любили его родители. А еще там, далеко-далеко, в мире без войны, у него оставались две бабушки, дед, двоюродная сестра, ее веселый муж, племянник, и много других людей, которые наверняка ждали его, рвали сердца от неопределенности. Родные, к которым он желал бы вернуться. Но не мог, застряв в этом аду, едва не потеряв душу. И как возвращаться со всеми этими воспоминаниями? Пусть не с кровью убийства на руках, но с клеймом бездействия. Впрочем, о доме Гип не думал, он вообще ни о чем не думал. Он ненавидел, боялся, и ужасно хотел спать. Кого ненавидел — ракьят или пиратов — не мог определиться. Кого боялся больше — тоже.

Выстрелы. Пара коротких автоматных очередей.

Страх… Да нет такого слова, это все абстракции! А есть конкретные его проявления: озноб, как в лихорадке; омерзительно холодная кожа пальцев; пот, который катится вдоль позвоночника и усугубляет трясучку. При этом разум остается ясным.

Выстрелы. Короткие автоматные очереди. Одна, другая — тишина. Шуршание зарослей. Крик паникующих птиц.

Странно, что решения и манипуляции сознания не теряли четкости. Он перешел уже ту грань усталости, когда ее возможно ощущать. Оказывается, есть такой предел, после которого реально не спать и не есть, только монотонно работать, лишь бы анализировать что-либо не заставили. Выстрелы. Одна, другая очередь — снова тишина.

Пираты, оставшиеся на аванпосте, курили, дышали дымом костра, шарили бесцельно поверх голов и мимо предметов пустыми усталыми глазами, кажется, даже не боялись, хоть умирать всякому страшно, но у них было оружие, они намеревались обороняться и наступать. С первым все удавалось, а вот со вторым — не слишком. Чаша часов склонилась не в их сторону на этот раз.

Стихло? Или ждать еще?

Бен напрягал до предела слух, но в ушах звенело, переливались колокола. А в носу щекотал гнилостный запах несвежих бинтов, запекшей крови, горелой кожи, сырости джунглей. Ужасно хотелось пить, но доктор, как в кошмарном сне, не мог отыскать фляжку.

За гудением в голове щелкал устало заветный дневник, дань второй личности, странная полурасщепленность: «В лагере царила атмосфера взаимного подозрения, недовольства и пошлейших подколок, столь характерных для среды скопления необразованного быдла, что этому я даже не удивлялся. Я никогда не вписывался в такие сборища ввиду особенностей семьи и воспитания. Мы считали себя последними хранителями культуры… Как же смешно и нелепо это теперь звучит. Хранили, да, но она мертвела из-за нас, таких, как мы. Вот что я могу рассказать Салли о Мандельштаме? Что он писал хорошие стихи, которые не приободрят ее, и что поэта совершенно непотребно убили где-то в тюрьме. Станет ли ей легче от такого рассказа? Тогда на что все эти слова, на что вся эта культура, если в таких ситуациях она оказывается бессильна и не может никого утешить? Но без нее мы становимся тупым озлобленным сбродом, который развлекается еще более тупыми фильмами».

Не успел самодовольный голос закончить свою речь, как вновь на горизонте замаячил высоченный пират, похожий длинными руками и ногами на монстра из интернетной “крипипасты”, чудовища которой меркли по сравнению с обычными людьми. Человек вообще любит придумывать монстров, когда ему не грозит опасность, хоть настоящий монстр — собрат по видовой принадлежности…

Бен невольно поднялся с ящика, потерев копчик, который от сидения на жестких досках затек. Доктор невольно приблизился к снайперу, считая почему-то, что у того будет снова вода, хотя, кажется, это доктор ему давал фляжку, а не наоборот. Но разум слишком устал, чтобы подвергать разбору.

Не успел Бен что-то сказать, как пират пошатнулся, качнувшись, как колоссальное дерево на ветру, однако выпрямился, опираясь на свою крупнокалиберную винтовку. Он тоже успел уже вернуться в «мясорубку» на причале, и вновь прибыл живым. Гип решил, что причина нежданного головокружения — новая рана, однако лицо пирата выдавало насмешку над собой и крайнюю сосредоточенность, будто он боролся со своим телом в буквальном смысле слова. И явно проигрывал, потому что вскоре опустился на одно колено, роняя винтовку, а затем едва не упал, но тут его вовремя поддержал Бен, усаживая на свое место, прислоняя к стене:

— Эй? Жив?

Пират приоткрыл глаза, иссиня белые губы вновь сложились в измученной усмешке:

— Ничего, скоро пройдет, моим ребятам не говори, они не должны знать. Это мне наказание. За разврат, за жадность… Да за все, что совершает множество людей, помимо меня. Но умереть обречен почему-то именно я! Будь проклят этот мир, будь прокляты эти живые, — цедил он сквозь зубы, пока Гип снова осматривал его, понимая, что вражеские пули миновали эту медленно умирающую оболочку. — Если что, док, я тебе почти исповедался. Меня зовут Алвин Лунд. Да. И у меня был сын, которого убил ***ый маньяк. С тех пор я все понял. Я понял, что… К ч***ту! — вдруг вскочил Алвин, точно его подкинул эклектический разряд. — Нет, на*** я тебе тут душу излил. Мир получит от меня за все это! За все, что сделал со мной.

Снайпер вернул доктору фляжку, и вскоре вновь ушел «со своими ребятами» отстреливать воинов племени. Тем более, дело шло к ночи, листва и маскировка играли на руку «теням» с винтовками. Но они не ведали, что руководит ими и правда почти призрак.

Он убивал людей, собирался еще и еще отнимать жизни попавших головой в черный крест окуляра. Снайпер, кажется, не питал к ним ненависти, даже к врагу. Но точно желал утащить с собой на тот свет как можно больше тех, кто мог прожить дольше него. И в этой мести несправедливости и неисправности бытия и воли рока он становился неистовым.

***

Вскоре от Вааса поступил приказ оставить на некоторое время «Ржавый двор», но удерживать всеми силами причал, которой находился в некотором отдалении. Получалось, что ракьят контролировали ныне два аванпоста, деревню и храм Цитры, которые представлял собой развалины доисторического масштабного сооружения, увитого лишайниками и мхами, однако древние массивные ворота сдерживали натиск врагов так, что пираты даже к нему не совались. Или… не поступал приказ. Ваас по голосу вообще не слишком нервничал из-за потери двух аванпостов.

Бенджамин вскоре услышал и свое имя в кривом пересказе диалога между командиром аванпоста и главарем:

— Короче, тебя зовут на «Верфи Келла». У тебя ж там краля какая-то? Но это на день-другой, потом снова сюда, а то *** знает, что еще ракьят…

— Я понял! — практически опрометью бросился доктор из штаба, вскоре уже катясь в кузове джипа по грунтовой разбухшей от дождей дороге. Заросли колыхались по обе стороны, и никто не знал, что они могут таить, оттого по спине бегали мурашки, а голову сковывал странный обруч холода.

Погибнуть от случайной пули. Страшно? Да, это больно, наверное. Но неприятнее всего, что она именно случайная, что именно в тот миг…

Конечно, никто не застрахован, но вероятность такой гибели казалось жутко нелепой, и от нее почему-то разбирал нервный смех. Бен практически давился им, гримасничая и скалясь, а в животе все переворачивалось от мысли, для чего он мог понадобиться снова на том аванпосте. За месяц он практически не вспоминал о Салли, конечно, думал о ней, но постоянная усталость и дела превращали его в живого робота. А теперь он снова ехал к ней и к Норе, не знал, кого хотел больше видеть.

Однако ощущал себя виноватым: просто так на «Верфи Келла» его не посылали. Вероятно, там же находился и Ваас, почти наверняка, он снова что-то сделал с девушкой. И от осознания этого Гип ощущал соленый привкус во рту, то ли слез, то ль душевной невыразимой горечи.

Листва массивных деревьев в рясе из лиан все стелилась по обе стороны дороги, жара обжигала кожу, металл кузова разогрелся до опасной температуры, один раз по дороге остановились из-за того, что перегрелся двигатель. Тогда-то Гип бродил возле машины, подпрыгивая на месте, пытаясь так справиться со стрессом неизвестности. Заросли казались живыми, раскосые глаза ракьят чудились повсюду, их смуглая кожа, неслышная поступь босых ног. Бен бродил вокруг джипа, озираясь по разным сторонам. Благодатный край — все росло, никогда не случалось зимы, но водились страшные создания, водились неблагодарные люди. И ни убежища, ни земли обетованной.

Доктор слушал, как водитель ругался с кем-то по рации, видел, как над двигателем поднимался дымок. Бен ненавидел возможных своих убийц, но не за то, что они избавили бы его от мытарств, а за то, что Салли и Нора остались бы без защиты. Хотя какой он защитник… Думать не хотелось, тем более, вскоре с ближайшего аванпоста прикатился джип.

«Верфи Келла» встретили обычной ленивой озлобленной обстановкой, ничто не менялось, ничто не добавлялось, ни один предмет не изменил своего положения: старая недоделанная лодка тихо врастала в песок, с крыши штаба свешивались красные тряпицы, в алых майках разгуливали пираты, среди которых находился и проклятый главарь.

Ваас курил на пороге аванпоста, пространно всматриваясь куда-то вдаль за залив. Мутные его глаза практически не фокусировались, он уже неплохо накачался то ли наркотиками, то ли алкоголем — вечно витавший вокруг него запах табака и перегара не позволял определить точно. Вот и ответ, почему не нервничал по случаю взятия аванпостов. Взяли и взяли, а ему все равно, а ему весело. Впрочем, радостным он тоже не выглядел, судя по беспокойному виду, вообще ломка начиналась, но медленно.

— Прибыл, м***ла, — протянул приветственно главарь. — Она там. Сломаться решила, кажется. И с *** ли? Пора бы к этому привыкнуть, хотя, ***, Ваас, к этому привыкнуть реально? Ты спросил об этом, ***?

Бен не слушал бормотание пирата, который, судя по всему, говорил сам с собой под предлогом того, что доктор собеседник. Кажется, он всегда только с собой и говорил, не требуя реального слушателя. Хватало и тех несчастных, что сидели в клетках.

Доктор был зол, он просто ощущал, как в нем поднимается это невероятное чувство негодования, отчего он бесстрашно подвинул главаря на своем пути, а последний не отреагировал. Бен бросился в штаб, его окутывал полумрак, слепил с яркого солнца, а руки дрожали от неизвестности. Он уже боялся увидеть хладный труп девушки. И тут же мелькали совершенно эгоистические мысли о том, что обвинят его, ведь вечно его винили в том, что он не волшебник.

Девушка лежала в штабе все на том же грязном матрасе, нагая, распластанная, словно раздавленная лягушка. Она тихо скулила, едва уловимо, так, чтобы Ваас не слышал, а он и не желал слушать, он ушел.

Бен никогда не испытывал жалости к раненым пиратам, ни разу не пытался сделать им менее больно, да и вообще воспринимал человеческую жизнь, конечно, как ценность, но зато тело не как то, чему надо причинять как можно меньше страданий, если они неизбежно возникали в процессе лечения. Но Салли… Казалось, что если притронуться к этой хрупкой оболочке, то из нее выскользнет прозрачной птицей душа. Доктор ощущал, как сводит пальцы, а в горле встает ком. Он боялся оказаться беспомощным перед новой садистской придумкой главаря.

Гип начал осмотр, не ведая с чего начать. На бледной коже спины пострадавшей красовались ожоги, мелкие полосы, точно следы раскаленного ножа. Девушка с трудом повернула голову, глаза ее засветились, будто ей не было больно, будто она не страдала. С невыразимой нежностью она смотрела на Бенджамина, отчего ему делалось вдвойне тяжко, отчего он отводил взгляд, глухо и буднично интересуясь:

— Салли… Что на этот раз он делал с тобой?

— «Клеймо» ставил, как он сказал, — осипшим сорванным голосом прохрипела еле слышно девушка. — Говорил: «Только моя!».

Судя по следам на коже, которые медленно покрывались волдырями, мучитель жег ее раскаленным железом, наверное, и правда ножом. К счастью, всего в паре мест, на спине, будто и правда клеймо выводил, вскоре даже удалось разобрать буквы, сложенные из поврежденных фрагментов кожи: «В.М.» — Ваас Монтенегро. Логично. Конечно, кто же еще! Кажется, этот Монтенегро вызвал доктора еще до того, как начал истязать свою жертву или же она лежала так уже несколько часов, хотя не было на то похоже. Значит, ехали не так долго, как показалось. Но время не имело значения.

Салли лепетала сбивчиво, пока доктор обрабатывал неглубокую ссадину у нее на лбу, потом приступал и к ожогам:

— Я… Я виновата. Я посмела спросить, что с тобой, где ты… Он… Как он ревновал! Сначала головой о стену, а потом еще это… Знаешь, Бен… Самое ужасное, не знать, какой Ваас к тебе на этот раз приедет.

— У него еще и раздвоение личности? — прошипел доктор, оглядываясь на всякий случай, но в штабе никого больше не было, дверь главарь притворил. Глаза привыкли к полумраку, а руки и без света по привычке умели накладывать повязки.

— Не больше, чем у нас с тобой, — вздохнула девушка, но дыхание ее срывалось.

«Ну да, что я спрашиваю. Психоз на фоне наркомании у него», — подумал зло Бен, услышав, как кто-то колотит в стену штаба, срываясь на подчиненных. Не иначе главарь, которого с опозданием перекосило то ли от злобы за сданные аванпосты, то ли от ломки. Мало кто подозревал, что за вспышками якобы неконтролируемого гнева и садизма, которые чередовались с совершенно сбивавшими с толку затишьями, могла скрываться отвратительная психологическая игра манипуляций. Из-за нее Салли оказывалась все больше прикована к нему как физическим пребыванием на острове, так и моральным подавлением собственной личности и индивидуальности, что для нее не являлось чем-то принципиально новым. Ведь она всю жизнь влачила существование тени кого-то более сильного и беспощадного.

Девушка продолжала рассказывать, вздрагивая, отчего становилось ясно: у нее поднялась температура, но Бен не верил, что только от ушиба головы и ожога. Значит, что-то до этого снова случилось. Но вот что… Он бы и сам хотел понять.

— Иногда он почти с ужасом рассматривает мои шрамы, будто обвиняет себя в том, что сотворил, не верит, что это вообще он был. А иногда смеется над этим и делает еще больнее. Бен… Я… Я его ненавижу! Хотя нет… Бен… Нет…

Долго пробыть с Салли доктору не позволил Ваас, слишком скоро появившийся в дверях штаба, буравя Бена подозрительным взглядом, точно в каждом движении видел возможное посягательство на «личную вещь».

— Ну? Убирайся! — мотнул требовательно головой пират. Скоро доктора вновь заставили лезть в джип, следовавший сначала вместе с небольшой колонной Вааса, а затем свернувший на боковую узкую дорогу. Увезли туда, где вновь шла перестрелка. Доктору казалось, что их с Салли разорвали пополам, отделив вот так друг от друга, а с Норой он даже поговорить не успел, видел только, что у нее на скуле синяк. Как оказалось потом, женщина пыталась не позволить Ваасу снова истязать Салли, за что и получила от него по касательной кулаком. А Бен даже не успел подбодрить ее, призвать не винить себя за бессилие. Но как призывать, если сам не верил? Если у самого сердце сжималось от ужаса за то, что он так и не успел выяснить, что послужило причиной подскока температуры.

Привезли на совершенно незнакомый аванпост, но доктор даже не видел, чем он отличался от двадцати с лишним таких же свалок. Те же сальные половые тряпки вместо флага, те же грубые морды недолюдей с автоматами. И ползущая с запада мгла.

Бен ночью плакал, просто свернулся клубком, зажевал край грязной майки, чтобы никто не услышал, и даже не пытался остановить потоки слез, которые хлынули из его глаз. Он знал, что врач не имеет права на такие эмоции, но речь шла не о том, что кто-то получил повреждения. Все оказывалось намного хуже: каждый раз он подлечивал несчастную девушку, чтобы через какое-то время снова наблюдать, как над ней издеваются. И, скованный страхом за них обоих, он не пытался даже прекратить ее мучения.

Но после бессильных слез он озлобленно поднял голову, потер припухшие веки, а на лице его застыл оскал. Посреди ночи он ввалился в штаб к караульному, грубо спрашивая:

— Рация есть?

— Есть, но тебе не положено, мне уже сказали, — небрежно ухмыльнулся пират, со слов приятелей зная о кротком нраве интеллигентного хирурга, не ведая, что тот озверел, с последней слезинкой выплеснул свою нерешительность, свое пугливое ничегонеделание. Все боялся, что станет хуже. Некуда! Вернее, наоборот, есть куда. И туда не хотелось. Бен скривился в ответ, гадко, неестественно, поигрывая бровями наподобие главаря:

— Слушай. Жить хочешь? Ну вот подстрелят тебя, ты жить потом хочешь на***?!

— Ну… Да, кто не хочет. А че ты такой, — растерялся сначала пират, пытаясь потом наехать, но доктор его перебил, наступая: — Вот если хочешь, давай сюда рацию и координаты одного человека.

— А с *** ли?

— Так ты хочешь жить, если что? Антибиотики, амиго, антисептики. Все это добро на южном острове. Ну? Будет рация? Или как? — требовательно боком подскочил мужчина, точно и правда научившись у главаря.

— Окей, окей, — бормотал сбитый с толку пират.

Бенджамин бесцеремонно связался прямо с крепостью Хойта, где и обреталась основные запасы, а человека, который ведал распределением ресурсов он уже знал — известный жмот и жулик. Помехи в эфире шипели какое-то время, затем ответил сонный голос, но Бен не терялся, потребовал скороговоркой все, что могло понадобиться, да не только на одну Салли, про сброд с северного острова тоже не забыл. В конце концов, не будь у него хоть каких-то ресурсов для оказания помощи, снова обвинили бы, почему он не чудотворец-воскреситель.

Все с одной целью — вернуться на «Верфи Келла», любой ценой, хоть враньем, хоть уходом в самоволку, что равнялось побегу. Почему нет? Просто кинуться в джунгли, добраться до верфей, забрать Нору и Салли, а потом… Вот это «потом» сбивало возмущенное состояние кипящего адреналина, не позволяя расхрабриться до допущения такой идеи. Для побега или восстания, прежде всего, необходимо победить в себе неверие, сокрушить в себе раба. Но пока Бену удалось только договориться с опешившим поставщиком с южного острова.

— Доставить завтра на «Верфи Келла». Что? Да! Туда! Только туда! Кто говорит? Доктор. Почему не Ваас? У него других дел хватает, он не бухгалтер! Тут бои идут круглые сутки! Мне доставь, — говорил, что приходило первое в голову, Бенджамин, но зато бесцеремонно и громко. Вскоре рация с гулким противным шипением отключилась.

— Ну… че? — хлопал глазами пират-караульный. Удалось рассмотреть его, словно только увидев на самом деле: парень-индонезиец, смуглый, скуластый с гладкой кожей без бороды, а по возрасту, наверное, не старше Салли. Мальчишка. Видимо, поэтому удалось так «развести» его, испугать. Те, кто давно находился на острове, такой блеф раскусывали быстро, так что доктор шел, уповая на удачу. Может, так и надо? Удача или смерть! Но только не это тягучее бессилие, не это бесконечное барахтанье в мутной жиже течения, что вовсе не река, а сток, который ведет не к морю, а темные зловонные недра канализаций.

— Все! — кивнул почти спокойно Бен, но вновь нахмурился, пользуясь своей моральной победой над хамством караульного, приказывая твердо. — Завтра везешь меня на «Верфи Келла» забирать все это.

Бенджамин вскоре покинул штаб, удивляясь себе, не веря, как ему удалось насесть не только на мальчишку-пирата, но и на матерого жадного прохвоста с южного острова. Не иначе психологическая атака подействовала на разбуженный внезапным звонком мозг. Но раз уж договорился о доставке вечно необходимых лекарств, то тут бы и главарь не стал проявлять свое самодурство. Он ведь и сам любил хоть чем-то уесть босса, вот так, незаметно, чтобы внешне ничего не противоречило законам банды.

Доктор расширенными глазами рассматривая джунгли, поднимая голову к небу. А он раньше и не замечал, как много на нем звезд. Яркие узоры не съедались огнями города.

В Бенджамине родился кто-то новый, он, словно паук, мучительно выцарапал себя из старой огрубевшей кожи, окончательно разбил саркофаг льда на своем сердце. Нет, он не принадлежал пиратам! Никогда не мог принадлежать им! И пусть на вид он не бунтовал, но внутри него возник план, вернее, пока что стремление любой ценой покинуть остров с Норой, вырвав из когтей главаря Салли.

***

Щеки и лоб горели, руки и ноги горели, подмышки — горели. Все тело словно окунали в раскаленную лаву, а потом внезапно кидали в котел с ледяной водой, будто закаляемый меч, отчего вдоль сосудов проходили сжимающие волны холода, вызывавшие дрожь.

Салли слабо понимала, где она находится, что с ней происходит. Главное, что Ваас не приходил. Нет, это чудовище она не желала теперь видеть ни за что. И так грустно делалось, что Бен снова ушел, что он покинул ее, конечно, не по своей воле. Все из-за Вааса, который еще додумался клеймить ее от своей внезапной ревности, как скот, как раба. Хотя… Она ведь и являлась только рабыней.

Салли вспоминала, как однажды хозяин приехал и не делал ей больно, улыбался и говорил с ней, даже позволял ему отвечать. Давно ли это было? Не сном ли? После очередных ожогов Салли уже не могла сказать. Человек настроения — так бы судили о нем те, кого не касались вспышки его ярости, ненависти ко всему живому.

Салли чудилось, будто она лежит в снеговой постели, с ледяными руками, с горящей головой. Еще болел живот, непонятно, нудно, не совсем ясно, где именно… Может, из-за очередного визита «хозяина» обострилось что-то хроническое, что именно, девушка и сама не сильно знала. Может, подхватила что-то вместе с местной едой. В бреду чудились паразиты в рыбе, от которых помер один пират, крепкий, молодой. Салли сто лет назад рассказывала это Бену с таким задором и беззаботностью, будто страшный рок не мог коснуться ее, да с таким безразличием, словно уж очень философски относилась к вопросам жизни и смерти. Нет, в такие моменты она в полной мере понимала, насколько подвержена мелким страхам, неясным предчувствиям, суевериям. И не умела даже молиться, чтобы просить избавления.

Одно хорошо — рядом сидела Нора, не отходила ни на минуту, и Салли не имела причин гнать от себя эту добрую женщину. Хорошо хоть кто-то не уходил, хорошо, хоть кого-то не отрывали, не отправляли на гибель. Бен снова ушел… От этого делалось вдвойне тяжко и грустно.

До ушей сквозь гул стучавшей в голове крови донесся звук приближавшихся моторов. Сам по себе тревожный, чужеродный для влажного колыхания джунглей, он мог нести и радостные вести, и ужасающие. Что именно вкладывалось в это понятие, лучше не ведать. Главарь — это еще не самое худшее. Нападение ракьят — вот он страх. Но это обычно так было, а ныне Салли согласилась бы задохнуться от дыма в подожженном сарайчике, стать жертвой случайной пули, но только не снова позволять ее личному кошмару использовать это тело. Казалось, что проще умереть, чем дальше терпеть этот замкнутый круг мучений. Пусть ракьят! Но нет… Прибыл мучитель, слышался снова его хрипловатый голос.

Салли и Нора затаились, девчонка сжала зубы, бессильно ожидая, когда главарь решит все дела на аванпосте, ведь просто так к ней он приезжал только раньше, а теперь так, по остаточному принципу. Что и хорошо, но не в данной ситуации. Просто его не хотелось видеть, никогда! Никогда никого не видеть! Никогда не рождаться на свет! Умереть вместе с мамой, не с той, которую она не знала в реальности, а с тем ангелом, которого создало ее наивное и по-детски чистое сознание, душа. Салли впадала в отчаяние от этого ожидания, она перекатилась на бок, приподнимая голову, и уткнулась в колени Норы, которая сидела, словно каменное изваяние на полу.

— Спаси… Я больше не могу! — шептала девочка, обращаясь не к этой женщине в дредах, а к тому ангелу, который, вероятно, не помогал ей по жизни, не хранил, такой же малосильный, хрупкий. Но по голове ее гладила Нора, и сквозь слезы различалось ее исполненное скорби и решимости лицо. Что же она задумала? Неужели и правда побег? Нет, в таком состоянии нереально. И Салли просила не бросать ее.

К вечеру дверь в сарайчик бесцеремонно распахнулась, проем загородила черная тень того, кого обе женщины с содроганием ожидали целый день как неизбежность. Салли уже просила даже нежданной атаки ракьят, чтобы главарь унесся. Куда угодно! Хоть в пасть смерти!

Главарь молча полез к «личной вещи», намереваясь выгрести ее хоть за шкирку в штаб, как всегда. Девушка только беззвучно плакала, не пытаясь даже пошевелиться. Зато за нее вступилась внезапно Нора, резко вскочив с места, точно кошка, что заслоняет котенка от грозного голодного волкодава.

— У нее жар! Не трогай ее! — непривычно громко для этого серого сараюшки прозвучал несгибаемой волей голос.

В первый миг Ваас даже опешил, точно удивляясь, что с ним говорит вторая «вещь», но тут же отвратительно сощурился, пророкотав:

— Ты указывать мне будешь? — но от негодования он срывался даже не на возглас — на сиплое гадкое шипение. – Ты. Мне. Указываешь?! — он грубо ткнул Нору в грудь кулаком. — Знаешь, кто ты, ***? Ты, ***, просто ***…

— Не указываю! Но не трогай девочку! Не сейчас! — исступленно бесстрашно отвечала женщина, поднимаясь, взмахивая промокшими от слез девочки складками коричневой юбки.

Ваас снова ударил ее, но заскулила почему-то Салли, закусывая край кулака, чтобы не закричать. Нора же пошатнулась, но глядела исподлобья, стирая кровь сочившуюся из разбитого носа, воинственно откидывая ниспадавшие на глаза дреды, точно они и правда казались грозным оружием, змеями-стрелами несчастной медузы-горгоны.

Ваас отошел на пару шагов, рассматривая другую женщину, резко остужая свой гнев. На лице его заиграла ухмылка, он смотрел в упор на Нору, которая отвечала ровно тем же, только выражение глаз у них отличалось. А потом главарь почти благосклонно усмехнулся, подходя неторопливо к отпрянувшей Норе, норовя потрогать ее крупную тяжелую грудь. Мужчина издевательски проговорил, кивнув небрежно в сторону обмершей от неизвестности Салли:

— Может, себя предложишь вместо нее? Я, знаешь, бываю великодушен. Я вообще самый великодушный! — Ваас отвернулся, вздохнув, пожимая плечами, снова обращался к женщине, которая морщилась от отвращения. — Но ты ж, ***, не предложишь. Вы все на словах великие защитники, а так попробуй — тронь.

Ваас задумчиво прищурился, словно собирал коллекцию подтверждений своей теории о том, что люди — прогнившие создания, которые зациклены только на себе.

Но Нора выпрямилась перед главарем, пристально смотря глаза в глаза. Сжав кулаки, она спокойным твердым голосом отчетливо произнесла:

— Если ты ее не тронешь в таком состоянии, то я готова пойти на эту сделку, — но голос все ж срывался. — Только не трогай девочку!

— Провоцируешь, стерва! — ударил он ее еще раз, сбив с ног, поднял за подбородок, поворачивая голову из стороны в сторону, рассматривая лицо, точно придирчиво оценивая, затем кончиком языка попробовал кровь, стекшую на губы женщины, облизнувшись, словно леопард. В зрачках его плясал адский пламень, видимо, он все больше находил такую сделку выгодной.

— Ну? Что тебе? Других мало? Мало продажных девок? Мало?! — открыто кричала Нора, видимо, так борясь с ужасом, не задумываясь о последствиях. — Ну, давай, забирай меня, если это спасет девочку. Я могу и не на словах. Но Салли не трогай!

— Нора, — тихо проскулила Салли, растирая слезы. — Не надо. Не надо ради меня.

Главарь уже открыто наслаждался истеричными криками женщины, которая добровольно соглашалась стать его «второй личной вещью», ведь об освобождении Салли речи не шло. Вааса это явно забавляло, он не мог понять до конца очерствевшей душой контекст ситуации, но восхищался своим вероломством.

Вдруг на пороге жалкого закопченного сарайчика появилась еще одна небезызвестная фигура, послышался голос, знакомый, но непривычно твердый:

— Ваас! Слушай, может, поговорим по-мужски?

Главарь обернулся, точно призрака увидел. Да они все трое словно привидение повстречали: на пороге стоял Бенджамин. Ноздри его грозно трепетали, руки были сжаты в кулаки, однако он не бросал вызов, не призывал применять силу. Но требовал справедливости!

Вот он ее, настоящий принц! Салли на миг улыбнулась, безмятежно, радостно, словно и правда прилетел сказочный защитник на пегасе, чтобы спасти ее, вырвать из этого ада. Но здравый смысл скрутил судорогой нового озноба, так как девушка знала, что главарь не прощал своевольных храбрецов.

— ***! Гип, ты совсем тут не к месту! Мы уже почти нашли общий язык с твоей Норой, она мне продалась, как последняя ***, а ты… — тут же обращал свое изумление в глумление Ваас.

— Я все слышал. Ваас. Это нечестная сделка. К тому же, почему ты заключаешь сделки с «моей вещью»? — недвусмысленно подчеркивал слова Бен.

— Тебе напомнить, Гип, кто здесь главный? — тут же подскочил к нему Ваас, заорав. — Главный, ***, я, а не ты! И все бабы острова принадлежат мне, кто бы их ни купил.

Ни один мускул не дрогнул на непроницаемом лице доктора, только на лбу обозначилась ярче обычного бирюзовая вена. Он все тем же размеренным, но настойчивым голосом недовольно осведомлялся:

— Это новое правило? Я не на таких условиях покупал, — затем мужчина будто совсем потерял страх, точно в него вселился какой-то дух или за ним шла целая армия: — А к Салли ты вообще подходишь как дикарь… нет-нет, я о тебе волнуюсь. Кто знает, что с ней. Ты ведь в курсе, что тропические вирусы особенно «приятны» в своих проявлениях, — Бен развел картинно руками. — Понимаю, наркомания и все такое, но не думаю, что тебе в кайф будет покрыться волдырями или чесаться от зуда по всему телу. Или ты себе так досуг решил скрасить?

Бенджамин открыто блефовал с небывалой самоуверенностью, правда, уже начал перегибать палку в своей наглости, но запугать страшными инфекциями пиратов обычно удавалось. Главарь в этом не являлся исключением. Помирать от неизвестной лихорадки в луже кровавой рвоты никто не хотел. Как и вообще помирать, даже если бравировал своим пренебрежением к смерти.

Ваас с подчеркнутой внимательностью слушал, скривившись в саркастической ухмылке, очевидно, обещая обрушить на доктора какую-то невероятно страшную угрозу, но тут раздался сигнал из штаба о нападении ракьят, прервавший беседу. Словно Салли кто-то услышал! Наконец-то!

Ваас только схватил за грудки оппонента, прошипев:

— ***, Гип! Помяни мое слово: если однажды на остров высадится такой же, как ты, хирург, то я тебя немедленно пущу в расход. Баку продам с огромной скидкой! Пшел на***!

Главарь, глухо рыча, направился к штабу, спрашивая у своих людей небрежно, как у дураков, которые без него шагу ступить не могли, как он считал:

— Ну? Что там за *** опять творится?

***

Бен поражался, как он выдержал эту сцену, как он высказал все это главарю. Внутри все сковывал арктический лед, однако ни голос, ни взгляд не выдали льва с сердцем мыши. Или же мышь с сердцем льва? Боятся все, но трусы — те, кто ничего не делает.

Его терпение лопнуло! Он взбунтовался, он это ощущал каждой клеткой кожи. Неведомая атака ракьят к тому же вовремя отвлекла внимание Вааса, а с южного острова вскоре прибыл катер с медикаментами, чему был рад не один доктор. Но не для пиратов он старался, хотя те его, несомненно, с каждым днем все больше уважали. Да! Именно! Почти наделяли мистической силой спасать или отнимать жизни, побаивались. А вот сливаться с ними, уподобляться им — последнее дело. Бен ощущал победу, мелкую, незаметную, но важную хотя бы для него с Салли и Норой. Однако следовало ждать грозы. Нет, не природной, природная-то ерунда по сравнению с тем, что устраивают люди. И доктор снова боялся, украдкой следя за главарем.

Ваас отошел, с ленивым бешенством интересуясь, где его люди столкнулись с затруднениями, приникая к рации с сонной озлобленностью на одутловатой морде. Зато в следующий миг его лицо стоило видеть, ибо на нем сменилась такая гамма эмоций, что позавидовали бы артисты театра и кино. Сначала он просто застыл с вытаращенными глазами, видимо, в мозгу свершились сотни процессов, прежде чем главарь понял масштабы бедствия. Потом массивную челюсть свело куда-то в сторону, мужчина медленно переспросил:

— Поля ***ей конопли Хойта… Горят?! ***! Кто?! Кто этот ***?! — но через миг главарь не своим голосом жутко заревел, точно буйвол, так, что с пальмы едва листья не посыпались. — Броди! Джейсон Броди! ***ый Белоснежка. Да он совсем о***л!

Бенджамина подкинуло, точно на пружине, он скрывал ладонью улыбку ликования. Буйного, иррационального. Проклятые поля конопли Хойта! Не на благо медицины он ее растил, а для того, чтобы упали в бездну те, кто сомневается, ищет смысл жизни, глушит душевную боль. Неверно глушит, еще больше усугубляя ее, точно Ваас.

И эта гадость горела! Руки доктора дрожали, почему-то дико хотелось оглушительно смеяться. Еще бы! Вот так ирония! Непобедимый Хойт! Непреступный! А теперь какой-то человек взял и поджег все пять проклятых полей северного острова вместе с той деревней смерти, где на потолочной балке висели невиновные люди, вместе с той ямой, где Бен видел, как сжигали трупы.

«На острове что-то стало происходить. Что-то меняется. Может, и мне пора? — раздумывал Гип. — Поля конопли Хойта. Да это совсем близко от нас! Ой-ой».

Восторг сменился тревогой. Доктор вернулся немедленно в сарайчик к Салли и Норе, не заметив, куда унесся Ваас, как он докладывал Хойту о происшествии и что было главарю от босса…

Бен только думал, что в случае нападения на лагерь придется бежать — от пиратов ли, с ними ли вместе — это бы в любом случае усугубило состояние Салли. Однако удалось установить, что это, скорее всего, не экзотический вирус и не паразиты, а обострение хронического… С добытыми лекарствами смогли сбить температуру, девочка вскоре измученно задремала. Зато теперь Нору колотил нервный озноб. Ей Гип помочь лекарством не мог, только обнял за плечи, обвиняя себя за каждый синяк на ее гладкой коже. Но приходилось уходить от любимых беззащитных женщин, от этих двух скромных ангелов, несчастных друзей, которые стали новым смыслом жизни. Приходилось… Но, к счастью, не очень далеко, просто, чтобы аккуратно сгрузить с катера заветные ящики. Пиратам он не доверял, они только автоматы умели правильно держать.

***

Салли не совсем понимала, что происходит, но главное, что Бен вернулся, он был рядом, он сумел защитить от Вааса. Впервые!

Нора подносила к губам девочки алюминиевую кружку с водой, Салли жадно пила, то затихая, сворачиваясь крошечным клубочком, то внезапно всхлипывая.

— Нора, — Салли было стыдно, ужасно стыдно за то, что она раньше ненавидела Нору. Эта женщина согласилась пожертвовать собой ради того, чтобы главарь не домогался Салли. Вот так, почти не задумываясь, чуть не позволила совершить с собой то, от чего ее Бен избавил. Но снова удача оказалась на ее стороне. И Салли вновь делалось противно, она не понимала, почему Норе так везло, почему она все еще не ломалась.

— Все будет хорошо. Я тебе обещаю, — настойчиво и невероятно ласково говорила женщина, на лице которой уже набирались лиловым новые отметины, а она будто не замечала этого, игнорировала факт своей боли.

— Нора. Не… не жалей меня! — помотала головой Салли, вороша тряпье, которое служило ей подушкой.

— Почему? Ты ведь столько лиха хлебнула, — вздохнула Нора, поглаживая девочку по голове, руки женщины дрожали, но она старалась спокойно улыбаться. От вида этого исполненного нежности грустного лица Салли не удержалась и заплакала, тихо, неслышно, вспоминая тот образ матери, который создало ее сознание. Значит, все-таки не прав оказался Ваас, значит, все-таки существовали добрые люди. Нора не жалела! Это правда! Она не из жалости была готова любой ценой отвратить угрозу от настигнутого недугом создания. Если не жалость, то как называлось это чувство? Как-то иначе. В Норе забота проявлялась иначе, нежели в Бене. Странно.

Салли с трудом перевернулась на спину, поморщившись, уставилась в потолок. Чтобы как-то успокоиться, безразлично принялась рассуждать, медленно подбирая слова, которые вместо благодарности некстати нашептывала ее вторая, темная личность:

— За что нас жалеть? Мы все бывшие люди… Как думаешь, это достаточное основание, чтобы лишить нас права на существование?

— Люди не бывают бывшими. А злые люди, наверное, просто больны своим злом, — отвечала Нора, тяжело опуская голову, сдавливая правой рукой костяшки левой.

Салли пыталась понять, что же она чувствует к Бенджамину и что он к ней. Да, он ее защищал, но являлся ли он ее принцем? Вряд ли. Да и она не хранила в себе черт принцессы, ни единой, глупая замарашка, Золушка без феи. О, как она в детстве любила сказки! Жизнь нормальных людей — тоже сказка. А Бенджамин… Да, он защищал. Но… Салли или ее вторая личность заключали: «Любят счастливых. Несчастных жалеют, а жалость — это не любовь».

— Как ты? Ты что-нибудь сейчас чувствуешь? — спросила женщина заботливо, имея в виду состояние девочки.

— Чувства слишком большая роскошь для тех, кто уже должен быть мертв, — прорвался глухой гортанный клекот Черного Фрегата.

— Ну, начинается псевдофилософия! — всплеснула руками Нора. — Не надо. Ты жива! Мы все живы! Но почему ты боишься жалости?

— Жалость… унижает, — протянула Салли неохотно. – Тот, кто жалеет, ставит себя выше. Ведь он же… благодетель типа.

— Я не ставлю себя выше. Я такая же, как ты, правда, Салли, — Нора раскинула руки, точно намереваясь так обнять весь мир. — Мы все здесь в одинаковых условиях. Да и нельзя так людей делить. Людей вообще нельзя делить. Ладно, если не нравится слово «жалость», называй это «состраданием».

Салли рассматривала Нору, не видя в ней никакой агрессии, никакого снисхождения. Она задумывалась о ее словах про «больны злом». Что же, она — и Вааса приписывала к ним? Вероятно. Или нет, но Салли приписывала. Весь остров тяжело болел, как и весь мир, потихоньку съедая себя, но так умел рассуждать только Черный Фрегат: «Есть много людей. Им нечего предложить, нечего отдать, но они привыкли получать. И получать. И ничего иного».

***

Высокий столб черного дурманного дыма поднимался над лесом, полз по джунглям, так что уже щекотало в горле. Его было видно за много километров даже над морем, и не верилось, что такое мог устроить один человек или группа партизан.

Ближе к вечеру джунгли разрезал гул моторов. Две машины ехали со стороны злополучных полей. Бенджамин все больше мрачнел, вкус тревоги вяз на зубах дешевым табаком.

Всякое ликование по случаю поджога полей Хойта прошло, как только донесся запах… Да… Этот ни с чем не сравнимый запах, который постоянно витал в ожоговом отделении, а на острове усиливался во сто крат влажной жарой. Горелая плоть… От него поморщился сразу даже главарь, предпочитая отойти подальше, закрываясь в штабе. Ваас выглядел непривычно серьезным, постоянно поглядывал украдкой куда-то за залив, в сторону острова босса, негромко шепча беспрестанные проклятья. А у Бена выбора не оставалось, по долгу службы, по долгу клятвы. Пришлось идти навстречу закопченным дымящимся джипам, которые по странной случайности не взорвались за время дороги.

Пятеро! Всего пятеро уцелели после поджога полей. Бен, конечно, не испытывал к ним сочувствия, зная, что это гнилые люди, однако в пустом голодном желудке все сжалось при виде пяти живых трупов. Да и хорошо, что там ничего не было с самого утра, потому что уже облик водителей заставлял содрогнуться.

Невооруженным взглядом доктор заметил у них на руках множественные ожоги третьей степени, которые постепенно начинали покрываться волдырями с бурой жижей внутри. Покрытые сажей опухшие лица не позволяли толком определить ни расу, ни возраст. Вечно обкуренные, они, казалось, уже совсем не ощущали боли, и направились в штаб, докладывать главарю подробности ситуации. Правда, один из них так и упал на пороге, споткнулся и упал, как подкошенный. Бен подбежал к нему и увидел, что из спины пирата торчал наконечник обломанной стрелы. Раненый через пару минут перестал дышать, неизвестно как доехав до аванпоста. Но худшее поджидало доктора в кузове одного из джипов: вповалку там лежали остальные трое, прямо друг на друге. И не понять, люди ли вообще или куски обугленного мяса с пригоревшим к нему тряпьем, что когда-то служило одеждой. Как ни странно, все трое еще были живы, один из них даже не выглядел сильно обожженным, только хрипел очень сильно, пытаясь что-то сказать…

Их разложили на открытом воздухе на спальные мешки под навесом у скелета недостроенной лодки. Тут же слетелись вездесущие мухи, казалось, что эти насекомые на самом деле правят островом, потому что от них даже главарь не мог обороняться.

Бенджамин ощущал апатию, безразличие и тягучую тяжесть бессилия, пока доставал физраствор, обезболивающее и бинты из тех самых ящиков, что недавно получил. Он словно предвидел, что произойдет нечто подобное. Неудивительно, что его никто не спросил даже, от кого пришел приказ о перебрасывании медикаментов.

— На южном острове есть нормальный госпиталь? — только спросил через час доктор у главаря, негромко, будто рассчитывая, что собеседник, вышедший из штаба и собиравшийся уезжать, не услышит.

— У Хойта и аэродром есть, — зло пробормотал Ваас, устало окидывая взглядом обожженных, к которым вскоре присоединился и уцелевший водитель.

— Значит, есть? — настаивал Бен.

— Может быть. Не смотрел, — мотнул головой главарь, хмурясь. — Их туда не возьмут.

— Почему?

— Потому что Хойт тоже сука! Хойт, ***, не слышишь, кто ты? — крикнул Ваас, нервно дернувшись в сторону залива, озлобленно расправляя плечи. — А ты, Гип, не трать на безнадежных.

Главарь уехал, а доктора оставили на пару дней, за это время он должен был сказать, у кого есть шансы на восстановление, а кто как раз относится к безнадежным. Срок нереальный, но пиратов это не интересовало.

Бен осматривал раненых.

У одного горло так опухло, что он просто медленно задыхался — надышался, наверное, дыма, а потом слишком долго везли или поздно нашли. Помочь Бен уже не мог, хотя понимал, что при нормальных условиях удалось бы спасти.

У другого кожа была обугленная и твердая, наподобие древесины, так что по ней стучать можно было — все выгорело.

Бен не ценил их жизни, ненавидел пиратов, но вокруг него витал дух медленного гниения отравляемых токсинами обожженных тел. Так прошли почти сутки. Доктор задыхался от этой атмосферы, желая убить умиравших, но не имея для этого ни воли, ни навыков. Он только старался дышать глубже, но запах гнилостных коричневых повязок, залитых йодом, только глубже проникал в легкие. И доктор бродил возле людей, которым он уже ничем не мог помочь.

Он мысленно клял последними словами этого «освободителя» — Джейсона Броди, пока чуть ранее разрезал, почти отдирая с пациентов, пригоревшую намертво одежду.

Выжившие (вернее, тот единственный, у которого только руки сильно обгорели) рассказали, что виновником пожарища был именно Белоснежка, Джейсон Броди с небольшим отрядом ракьят. Но кто-то предоставил ему мощный огнемет. Он стал, кажется, чем-то вроде символа сопротивления, избранник жрицы Цитры. До этого племени не хватало веры в то, что врага можно победить, но вот нашелся человек, который шел вперед, будто не понимая, как это опасно, будто не сознавая, что его могут убить, ведомый местью и зельями дикарской ведьмы.

«Да, вы тут герои… С огнеметами. Людей сжигаете, расстреливаете, а нам потом думать, как исправлять, как к жизни возвращать», — Бена трясло, он уходил на причал, к воде, на милость акул, которые бороздили залив. Но там хотя бы удавалось подышать воздухом.

Бен ненавидел пиратов, но теперь ненавидел и этого героя. Умиравшие все более обессмысливавшимся взглядами смотрели на доктора, те, у кого веки не опухли настолько, что они ничего не видели. И Бен знал, что им кажется в бреду, будто он в силах их всех спасти. А немой укор доказывал: они верили в то, что Бен всесилен, просто не хочет им помогать. Через отведенные пару дней стало ясно, что шансы выжить есть только у водителя, но и у него пришлось отрезать левую кисть. О возможных осложнениях Бен старался не думать, ощущая на себе клеймо преступной халатности, но в его случае невольной, когда через пару дней его перебрасывали куда-то на север острова. Нору он вместо себя оставлять не хотел, хоть женщина и рвалась помочь, но у нее и с Салли хватало забот, которая, к счастью, шла на поправку. Хоть кто-то! Но ведь к ней снова мог прибыть Ваас, да еще теперь он считал и Нору чем-то вроде своей вещи.

У главаря, правда, хватало теперь более важных дел, чему Бен был, безусловно, рад. Да, снова началось противостояние, снова в джунглях гремели выстрелы, но доктор почти не боялся, он чувствовал, что скоро что-то изменится, да так, что и ему нельзя будет стоять на месте и пугливо прятаться. Но только он видел, как под навесом в окружении насекомых медленно и мучительно покидали земные оболочки сгоревшие люди. Да, пираты, да, гнилые душой, наверное. А все равно люди… Жалел они их или нет — не столь важно, но смотреть на них и вот так оставлять было жутко.

Доктор обращался теперь не к себе, не к несуществующему дневнику, он направлял все струны налившиеся яростью души, к этому неведомому герою, который решил для себя не плыть по течению: «Ну что, Броди! Вот она, изнанка твоего героизма. Да, они заслужили. А я чем заслужил видеть это?! Ты не видишь, ты только свежие трупы видишь. Но смерть не так страшна, как умирание».

Бен покинул «Верфи Келла», и снова из джунглей слышался беспрестанный гул борьбы не на жизнь, а на смерть. Над островом все больше сгущался дым неотвратимых изменений.

Комментарий к 14. Дым перемен

Долго эта глава создавалась, с разным настроем. Но сейчас вроде снова в подходящем. Так что, вот еще 6 глав - и все. И, кажется, они короче будут.

В этой главе чудит и всех палит, конечно, герой игры, Джейсон Броди.

Но еще появляется снайпер-кукушка, моя Джейс из “Нет вестей с небес”. Как раз из той главы, где они “Ржавый Двор” брали. https://ficbook.net/readfic/2532294

И она еще будет упоминаться.

А еще успел в два фанфика персонаж мой второго плана Алвин Лунд. Он стал главным врагом Оливера в фф “Мир балансирует”: https://ficbook.net/readfic/2684531

События во всех трех фф параллельно происходят.

А кто ждал эту главу, напишите отзывы. Короткие, любые, короче. Буду тогда 15 писать.

Перевод эпиграфа:

Я попытался жить,

Придать, придать

Смысл моей своей жизни здесь.

========== 15. “Черный Фрегат” и “Мистер Скальпель” ==========

She spreads her wings and they black out the sun.

You won’t hear her sing and she’ll leave when the damage is done.

© Hurts «The Crow».

Война — самое мерзкое во всех своих проявлениях дело. Оборонительная еще могла найти себе оправдание, а наступательная — едва ли. Впрочем, прописные истины мало кого интересовали, когда ракьят приносили в жертву пиратов, выкладывая выпотрошенные тела в причудливые узоры, а пираты все больше зверствовали в своих показательных казнях. Ваас и Цитра словно соревновались в своей кровожадной изобретательности. Только главарь все предпочитал записывать на пленку по возможности, пугая людей из Интернета. А Цитра просто воодушевляла свое племя, дабы показать, что их враги — не навьи и не зомби, что у них тоже есть кровь. А в развороченной ране можно поковырять ножом, вырывая из искривленных ртов вопли боли. Ваас занимался тем же с пойманными воинами ракьят. Все чаще к нему пытались подобраться лазутчики, но судьба их постигала такая же, что и первых двух неудачливых ниндзя-самоучек.

Северный остров стонал от противостояния брата и сестры.

Хотя племя просто боролось за жизнь, за свою землю. А за что сражался Ваас, никто не мог сказать. Деньги? Они интересовали его, но лишь как приятный бонус. Жажда власти? Безусловно, она тоже. Может, он спорил с самим небом, смеялся в лицо палящему солнцу, провоцировал, видя, что не обрушивается высшая кара и порой, словно сожалея об этом, измышлял все более изощренные формы издевательств. Но ракьят не сдавались, они наступали, успев за две недели взять еще три аванпоста. Правда, с одного их удалось выбить, но они шли на восток, прямо к форту Вааса, медленно, но верно, вгрызаясь в свою землю сантиметр за сантиметром, как против всех прочих захватчиков, которые пытались согнать их с места обитания предков и поставить на колени.

Ракьят поднимались и шли вперед, всегда, ценой больших потерь, но неизменно, а потомки колонизаторов в итоге превратились в самую пассивную сторону развернувшегося противостояния. Один Бэдтаун и примыкавшие к нему деревеньки по-старому влачили сонное существование теней, поглощенные пиратами, сдавшиеся.

Нора как-то раз спрашивала у Салли, когда они замачивали маниок, все больше тревожась о том, что за хребтом холмов отнюдь не спокойно:

— Я только не пойму, почему люди не перейдут в наступление, не начнут бунтовать. Если бы они объединились все, пираты не были бы такой силой.

Непокорная женщина говорила шепотом, оглядываясь на караулы, которые не вслушивались в то, о чем болтает глупая рабыня. Один Кость навострил свои уши бабуина, но и тот затянулся, смачно сплюнул и снова закурил.

Зато Салли испуганно оторвалась от привычного занятия, поднимая голову, неодобрительно глядя на собеседницу. Девочка боялась, ее уже давно ночами колотил озноб не от болезни, она ощущала себя относительно здоровой, и снова жила на одном стрессе ожидания. Но вот уже две недели, как Ваас не появлялся. И это одновременно радовало и ужасало. Если ее личный кошмар, ее демон, ее невероятно сильное властное чудовище столкнулось с проблемами, которые не сумело решить за пару дней, значит, действительно имелся повод волноваться. Пока все разворачивалось за хребтом высоких холмов, но никто не гарантировал, что ракьят не сумеют с боем его обогнуть. Впрочем, как раз Бэдтаун у них и вставал на пути, но в дрянном городишке никто не стал бы протестовать. «Население» уже давно вместо тухлой рыбы питалось больше наркотиками. Зато пираты могли обосноваться.

— Объединились? О чем ты? — прошелестел голос Салли, она вновь опустилась к своей работе, нарезая крючковатый длинный корень, безмятежно и безнадежно бормоча, свободно, точно по написанному, на выдохе нараспев: — Они скованы страхом. Никто не хочет умирать, поэтому гибнет. У них нет оружия. Они разобщены, потому что Хойт и Ваас придумали хитро, они придумали не лишать всего, — девушка вздрогнула, нервно дернув плечами, прямо как главарь, подняла голову, хоть глаза ее по-прежнему скрывала темная тень свисавшей отросшей челки. — Да, они отнимают последнее, но все-таки у этих людей всегда остаются какие-то жалкие крохи, которые им страшно потерять, пожалуй, даже страшнее, чем богатство миллиардерам. Люди никогда не сплотятся, потому что самый беспощадный хозяин никогда не заберет у слуги все подчистую. Ведь тогда бедняку нечего будет терять, не на что надеяться, и он пойдет бунтовать. А если дать ему крошечную и фальшивую надежду, он все равно за нее уцепится, жадно, остервенело, — голос ее делался все более хриплым, чужим. — И перегрызет горло скорее своему соседу, нежели их общему врагу.

Нора вздохнула, она и так понимала все, что ей вещала девушка, только не догадывалась, какая из двух Салли с ней говорила. Нора еще не узнала о Черном Фрегате, ей не за чем. С доброй женщиной по-прежнему было удобно и не так страшно, как в одиночестве. Но ее сострадание совсем не спасало, а открытая поддержка движения ракьят могло вообще обеим выйти боком, но хиппи это упорно понимать не желала, словно ничего не боялась. Может, она себе что-то доказывала? Ставила эксперимент, что даже на адском острове можно остаться человеком.

Салли казалось, что снова о ней не думают, снова ее используют, как выгодную мишень: одни для издевательств, а другие — для милосердия. Замыслы этих других и вовсе пугали своей неоднозначностью, неразгаданностью. Вот нашли они беспомощное существо, и решили заботой о нем сохранить свою человечность. А что чувствует этот перешибленный лопатой червячок — это не совсем важно.

Через несколько дней после инцидента с Ваасом, Норой и Беном, Салли стала немного недолюбливать Нору, уж очень экзальтированным показался ее провокационный шаг, а Черный Фрегат вообще хотел, чтобы Ваас когда-нибудь приехал без Гипа, да осуществил то, что не успел в прошлый раз. Уж если падать в пропасть, то всем вместе. Уж если чернить мазутом крылья чаек, то сразу всех. А то белая чистая птица пыталась согреть утонувшего в нефти гадкого утенка, не ведая, что ему не отмыться от медленно душившей его пленки. Так всем вместе погибать! Но нет… Страшно это было. Это только Ваас мог утаскивать за собой народ, ненавидя всех, кто опровергал его суждения о том, что все только и делают, что предают. Он был готов даже искусственно создать условия (отпустить пленника на время побегать в панике по джунглям, например), чтобы кто-то кого-то предал. Потом главарь цинично выдал бы тираду о том, какие все гады. Умно, нечего сказать. Главное, оставаться в рамках своей теории, какой бы темной она ни была. Ваас себе редко противоречил, хотя казалось, что весь состоял из иррациональностей.

Внезапно раздался гул моторов. Ох, этот звук… Он преследовал Салли с момента попадания на остров. Ваас… Если это он, то какой на этот раз? Довольный и по-своему приветливый или разъяренный и беспощадный? Женщины отвлеклись от своего занятия, прислушивались, вытягивая шеи, не смея идти навстречу. Обе ждали Бена, обе боялись Вааса. Нора с того инцидента, кажется, раз сто пожалела о своей импульсивности, потому что главарь в отсутствие Бена мог сделать с ней, что угодно. А реши доктор что-то доказывать, его бы убили или вообще, как грозился главарь, продали. Салли-то давно уяснила: психа главное не провоцировать, подыгрывать ему, угождать. И не важно, что сама тихо сходила с ума, серьезно уже веря в эту игру, что она — вещь, а не личность. Но ведь быть куклой легко. Еще полоумная старуха из того же Бэдтауна вторила сумасшедшему: «Иди, куколка, тебя искупают в крови!». Салли поежилась, не желая вспоминать тех двоих.

Кто же прибыл? Да, это оказался Ваас. На палящем солнце его кожа лоснилась, на ней поблескивали стеклянные капли пота, лицо скрывал до поры до времени блик, отсвечивающий в глаза. Салли прищурилась, чтобы рассмотреть хозяина и примерно представить, что ее может ждать. Хотя… Бессмысленное занятие. Мог приехать в хорошем настроении, а через миг уже метать молнии. Хаос, как все эти джунгли, где самые пестрые яркие бабочки содержали самый опасный яд, а под узорами лиан таились змеи.

На этот раз Ваас заискивающе улыбнулся, стоило ему завидеть Салли. Вот уж чего девушка никогда не ожидала. Она покорно нерешительно встала, ее уже пронзал озноб, как обычно, покалывая в животе холодными иголками. Хозяин по-прежнему загадочно ухмылялся, на его щеках и в уголках крупных глаз появлялись складочки. Странная улыбка, по своему виду очень приятная всегда, только бы не знать, какие поступки за ней скрывались. Вот так он часто стоял, весело ухмылялся и потрошил кого-то ножом.

— Иди сюда, Салиман, — вдруг поманил ее пальцем главарь, но видя промедление девушки, повторил строго, как непонятливой собаке: — Сюда, я сказал!

От его командного голоса даже два волкодава встрепенулись, вытянули кверху морды, а Салли и подавно покорно зашагала вперед, как деревянный человечек. Нора сжалась у стены, делая вид, что занята нарезанием корня маниока, не смея прямо глядеть на Вааса, видимо, надеясь, что за прочими проблемами он забыл о ее выпаде. Кажется, женщина училась понемногу бояться. Это полезное умение, как считала Салли, ведь оно помогает выживать.

— В машину, — кратко кивнул в сторону внедорожника Ваас.

Салли повиновалась, пытаясь не думать о том, что еще мог изобрести главарь, зачем она ему понадобилась. Затем пират глянул на побледневшую Нору, говоря:

— И эта пусть едет.

Женщина покорно встала, последовав за Салли. Она сжимала руки в кулаки, но они все равно дрожали. Нора сутулилась и держала голову низко опущенной, чтобы случайно не встретиться взглядом с главарем, ведь у него был любимый повод начать притеснения: «Мне не нравится, как ты на меня смотришь!». Под этим предлогом он даже подчиненных мог уничтожить.

Когда Нора заняла место рядом с Салли в кузове джипа, девчонка решила, что все — теперь они обе по нелепой случайности станут личными вещами Вааса, а о Бене придется забыть. Но Нору жалеть не удавалось, потому что и так слишком много везения выпало на ее долю. Может, его вообще существует ограниченное количество? Словно каравай, который крошится на головы смертных, и кому-то выпадает больше, кому-то меньше, а на кого-то вообще не остается.

Снова загудел мотор, ухабистая дорога заплясала под колесами.

Повезли их в объезд выступающего холма через реку на аванпост «Берег Хуберта». Салли глядела прямо перед собой. Она даже ракьят не боялась. Случайная пуля или стрела из зарослей? Значит, судьба. С другой стороны, рядом с Ваасом можно было не опасаться, он-то все видел отлично, и опасность спиной чуял. За эту силу девчонка даже уважала его, хотя, конечно, сомнительный повод для привязанности.

Неизвестно, почему аванпост носил имя «Берег Хуберта», вообще большинство укрепленных точек назывались довольно странно. Еще те, которые основывались на месте заправок или шахт — понятно, а которые сложились где-то из других стратегических соображений — не название, а словно набор случайных слов. Может, Ваас придумывал в свое время, фантазии у него хватало. На деле мало чем отличались они друг от друга, как считала девушка.

Аванпост лежал недалеко от истока короткой речки, спускавшейся с гор. В тех местах водилось много леопардов и оленей, чуть западнее нередко видели медведей. Значит, у них хватало места для обустройства берлог, обычно в пещерах. Да и неудивительно — за аванпостом как раз начинался высокий горный хребет, пересечь которой можно было только по секретным тропинкам, а машины и вовсе делали большой крюк, что затрудняло перемещения по острову.

Но главное: судя по недавним отзвукам перестрелки, аванпост пытались взять дикари, то есть, они подобрались совсем близко. Об этом Салли не хотела думать, однако постоянно возвращалась к мысли о том, как будут оборонять «Верфь Келла». «Берег» располагался в нескольких километрах на восток от Храма Цитры, который непоколебимо стоял на изрезанном островками, отмелями и устьями рек южном побережье. Между Храмом и «Берегом» обычно вставал препоной еще один аванпост, но его-то как раз взяли пару дней назад, что, без сомнения, не могло обрадовать главаря.

Однако он хитро улыбался всю дорогу, почему-то поглядывая на Салли, отчего девушке делалось все более жутко. Неизвестность — злейший враг человека. Животные видят опасность в настоящем — боятся. А человек опасается угроз будущего, что всегда покрыто туманом.

Аванпост встретил теми же грубыми лицами пиратов в красных майках. Однако среди них Салли заметила доктора, дорогого Бена! Но он оказался слишком занят с новой партией раненых. Кстати, девушка обнаружила, что совершенно спокойно наблюдала, как обожженные на конопляных полях пираты медленно покидали этот свет, корчась в затяжной агонии. Она видела, как трое окончательно сошли с ума, как бормотали что-то бессвязное. Но сердце ее не сжалось ни на миг, она сделалась равнодушна к чужой боли, а в какой-то степени даже мстительна. В ней черный фрегат шептал: «Мучаешься не ты, и это хорошо». Все чаще эта темная тень нашептывала из-за грани сознания, все чаще Салли соглашалась с ней.

Помимо раненых возле штаба, что являлся таким же бараком, как и все остальные постройки, сидели четверо пленников. Ракьят. «Белого демона» среди них не обнаружилось. А жаль… Салли бы своей рукой хотела проломить его дурную башку, лишить племя символа сопротивления, чтобы прекратилось все это! Чтобы не ждать каждый миг атаки на аванпост. Случайная пуля по дороге — судьба, хотя все равно страшно. А разгромленный аванпост и неопределенность ее дальнейшего статуса — это настоящий ужас.

Да, лучше раскроить череп! Отчасти желание Салли сбылось…

Ваас подвел ее к одному из пленников, все так же ненормально ухмыляясь:

— Устроим представление, а, Салиман?

— П-представление? — слабо спросила девушка.

— ***! Салиман! Вот так не надо! — недовольно пророкотал голос, Ваас нахмурился на миг, отчего его черные короткие изогнутые брови поползли к переносице, но он вполне ясно объяснил: — Я тебя на камеру, между прочим, снимать буду. Так что говори громко и четко. Хотя, ***, тебе особо говорить не придется. Но я предупредил. Ты же в курсе, что я великий режиссер? Ты в курсе, да, ты в курсе. Приведи себя в порядок, скоро начинаем!

Салли оказалась совершенно сбита с толку, она боялась, что Ваас будет снова пытать ее. Однако он никогда не снимал то, что делал с «личной вещью», да и какой смысл заключался в том, чтобы тащить ее на соседний аванпост, да потом еще показывать новых пленников? Нора, как выяснилась, была доставлена по просьбе доктора, который в последние дни трудился не покладая рук, а женщина за короткий период научилась неплохо помогать ему. Бен… Бенджи, милый Бенджамин. Опять рядом с Норой. А как бы хотелось очутиться рядом с ним, пусть даже помогать перевязывать ненавистных для них обоих пиратов. Но Ваас одним своим присутствием оказывал парализующее воздействие. И еще побаливал шрам на спине с его инициалами. Нет, в присутствии главаря не стоило допускать и мысли о Бене. Черный Фрегат и не допускала, она была притачана к Ваасу невидимыми веревками, корабельными канатами, прокаленными цепями. А Салли как глупый мотылек летела на свет, не ведая солнце то или губительное пламя. Так она думала, пока смывала дорожную пыль с лица.

Потом все делалось чуднее и жутче: Ваас кинул ей, вероятно, отобранную когда-то у пойманных туристок, косметичку, заставляя накрасить поярче губы и глаза. Салли ощущала, что грядет нечто… Что?

Она наносила на кожу красную, словно кровь, помаду, неумело рисовала стрелки на глазах, глядясь в осколок потрескавшегося зеркала. Много же времени прошло с тех пор, как она последний раз красилась. Да и там, на большой земле, она выглядела всегда безвкусно с липким розовым ягодным блеском и скатывающимися в шарики тенями, пахнувшими мылом. Дешевка!

Но вот ей приказали выходить. На мертвенной бледности лица девушки неестественно алели губы, придавая ей сходство с вампиром. Но выглядела она непривычно красиво, что заметил и главарь.

— Неплохо, сейчас бы тебя… — многозначительно повел бровями Ваас, но сам себя прервал, громогласно обращаясь уже ко всем собравшимся пиратам: — Но сегодня у нас другое развлечение!

Действо происходило на берегу реки, на песке, где тесным кругом собрались пираты. Часть являлись караулом, пристально поглядывая через джунгли в оптические прицелы, был среди них и снайпер Алвин. Другие же прибыли только в качестве зрителей и массовки.

С каждым шагом Салли все больше дрожала, но Черный Фрегат словно предвкушала что-то, той, второй и темной, нравился свой внешний вид — джинсы, красная майка с черепом и яркое лицо — она догадывалась о чем-то лучше второй, светлой и забитой. И ее догадки нашли подтверждение, когда посреди дикого пляжа по шею в песке маячил один из пленников ракьят. Еще двое уже лежали трупами, испещренные следами тяжких пыток. И один из пиратов не прекращал снимать все кошмарное действо на большую профессиональную камеру.

Запечатлевался каждый шаг Салли, которую Ваас вел прямо к пленному ракьят, тот еще вертел шеей, слал проклятья и просто бессильно хрипел.

Черный Фрегат окончательно подавил личность девушки, выбрался, обрадовался, горящими глазами посматривая в сторону главаря.

— Казнь в прямом эфире — это сегодня мода такая! — озлобленно скалясь, кривлялся главарь, а затем встал за спиной Салли, нависнув над хрупкой невысокой девушкой, улыбнувшись: — Давай, убей его!

И протянул ей небольшой топор, скорее даже ледоруб.

Черный Фрегат на миг покинул девушку, оставив паникующую «личную вещь», которая разве только бабочкам крылья отрывала, и от этого уже ей делалось стыдно. А здесь человек!

Но Ваас тут же взял ее руки в свои. Он — второй скелет, он — кукловод. Ледоруб поднялся, а затем плавно и почти незаметно лезвие несколько раз опустилось вниз, резко вонзаясь в окровавленный череп, раскраивая его ничуть не хуже, чем кокосовый орех. А всего-то вместо белого молока текла алая кровь и чуть позже бледные густые струйки развороченного мозга. Вскоре ледоруб дернулся немного вправо, затем влево, отчего губка мозга, похожая на грецкий орех, все лучше проступала через отламываемые куски кости. Сама все это Салли, разумеется, не сумела бы провернуть. Она ощущала потное жаркое тело главаря вокруг себя, точно оказавшись в раскаленной печи. И ей делалось жутко от сознания, что теперь она стала убийцей.

Вот так внезапно, но она вдруг поняла, что ничего уже не исправить и назад не вернуть. Хоть бы Ваас потом дал пару раз затянуться от своего косячка. Забыть все это! Забыть! Забыть! А внутренний ее монстр ликовал. Какой-то рычаг слетел в голове, открывая бесконтрольную смену личностей беспомощной куклы и Черного Фрегата. Если раньше последняя являлась скорее защитным механизмом, то теперь она обретала самостоятельность, почти отдельную волю.

— Как тебе? — спрашивал Ваас, выглядывая у нее из-за плеча. Он ухмылялся, довольный такой картиной. Ушную раковину девушки обжигало его горячее дыхание, пропитанное табаком.

Вероятно, без его помощи, она не сумела бы вот так пробить чей-то череп. Но по факту ее заставили убить, просто так, в качестве еще одного его развлечения. Цинично показывали публике из Интернета юную девочку, которая легко проламывает голову человеку, безропотно подчиняясь приказам главаря.

— Не знаю, — в замешательстве рассматривала девушка свежий труп расширившимися от ужаса глазами.

— ***! Салиман! Ты опять не знаешь, что отвечать? — разозлился Ваас. — Опять не понимаешь риторических вопросов?! Надо отвечать: «Отлично, Ваас, давай повторим!» Ок? И поживей, поживей, тебя камера снимает, а ты как сомнамбула ***ая, — мужчина выдохнул, махнув своему оператору, обращаясь примирительно к Салли, поглаживая ее тыльной стороной ладони по щеке. — Ну что, зажжем для этих ***, чтобы у них *** поджались? — но вновь рычал, видя ее оцепенение. — Зажжем или нет, я спрашиваю?! Дубль два. Как тебе?

Если бы и со второго дубля она не сумела выйти из легкого ступора, видимо, начались бы его излюбленные пытки. Но ныне существовал шанс избежать их. Да и что такого сверхъестественного-то произошло? Убила и убила какого-то неизвестного мужчину. Так говорил Черный Фрегат. Ее не пытали, ей не причиняли страданий!

И глаза ее зажглись, она рассматривала кровь. И думала о том, что убивать куда веселее, чем быть жертвой. Все эти люди, воины ракьят и другие пленники, наплевали на нее, игнорировали ее существование. Так почему она должна была заботиться об их сохранности? Так почему она должна была переживать за их боль? Главарь на этот раз пытал не ее, а вместо нее врага. Вместе с ней. Ее руками убил.

— Отлично! Особенно, когда с тобой. Ваас. Повторим? — проговорила она медовым, тягучим голосом, злорадно и ненормально улыбаясь, глядя бархатно на него из-под слегка трепещущих пушистых ресниц.

— Да, мне нравятся такие ответы! Реально нравятся! — весело заулыбался Ваас, добившись желаемого, по его мнению, результата. — Еще немного артистизма. И ты, возможно, станешь звездой!

Он развернул девушку к себе, поднял ее за подбородок, пристально рассматривая лицо. И тогда вдоль ее позвоночника прошла волна сладкого волнения от того, каким тоном Ваас произнес это последнее слово. «Звезда». Она улыбалась ему, улыбалась своему мучителю.

Главарь тоже небрежно оскалился ей в ответ, а потом отшвырнул свою «игрушку», на время забыл о ней, увлеченный более важными делами. А она все сидела на песке возле трупа и улыбалась. В этот день пытали не ее, а пытали вместе с ней. И ей было однозначно приятно. Черный Фрегат умел приспосабливаться к любым условиям, он принимал зло, выпивал чашу отравы до последней капли.

Салли ужасалась произошедшему. Чуть позднее, вечером, ближе к ночи, ей и правда перепало от Вааса немного наркотика, притупившего ощущение непоправимости поступка, а потом главарь делал со своей «вещью» то, что пообещал, как только увидел ее накрашенную. Но Черный Фрегат была не против, ей даже нравилось, она сгорала от страсти.

Жирная алая помада размазывалась по лицу, и казалось, что это кровь убитого ракьят. А Салли, похороненная на дне сознания, с содроганием медленно осознавала факт первого убийства, но апатично мирилась с этим. Все… Для нее все закончилось. Перед Беном, перед ее сказочным принцем, такой уже не предстать, ему не нужен монстр-марионетка, все разбито, все забыто. Ваас своего добился.

Салли размышляла безразлично: «За свое существование на острове я поняла одну простую вещь: никто и никогда меня не любил. С момента рождения одни унижали и издевались, а другие иногда, изредка жалели. Но жалость — это не любовь. Этот Бенджамин… Хотела бы я его любви, я бы рискнула даже изменить Ваасу за толику любви… Но Бен всего лишь один из тех, кто жалеет. Пока что… И я боюсь, что так будет всегда. Ваас прав — все безумие, нет никакой надежды на изменение».

***

А из прибрежных зарослей сцену казни наблюдал никем не замеченный, кроме Алвина с винтовкой, Бенджамин. Доктор испугался, что Салли снова потащили истязать, решив на этот раз во что бы то ни стало отбить ее, а потом сбежать к ракьят. Или… Или куда угодно. Додумать он не успел, когда увидел, что вовсе не девушку пытаются убить. Что это она уничтожает. Он видел отблеск ледоруба. Пираты одобрительно гудели восторженными зрителями. И один только док в ужасе наблюдал со стороны всю эту картину. Неизвестно, что больше его пугало и мучило: сама сцена казни или улыбка на лице девочки. Улыбка, возникшая совершенно без принуждения. Бенджамина трясло… Его Салли, его маленькая Салли улыбалась этому чудовищу, этому проклятому главарю, словно только и мечтала все это время собственноручно пролить кровь. Истинное ее состояние проявилось, когда она села тяжело на песок, подле свежего трупа.

У пиратов же оставался еще один пленник, последний. Ваас кивнул в его сторону небрежно:

— А этому… — главарь на миг задумался. — Отрубить обе руки и выпустить возле «Ржавого Двора». Пусть расскажет, что будет с каждым восставшим ***.

Бенджамин отвернулся, он не мог смотреть на то, как здорового крепкого парня делали калекой, но уши заткнуть не успел. Крик пронзил джунгли. И толку-то закрываться от этой невыносимой реальности! Можно не видеть, не слышать, игнорировать существование чужой боли, но зла от этого меньше не станет. Как раз наоборот.

Доктор, не ощущая ног, наступая на муравейники и цепляясь за корни, путаясь в удавках лиан, побрел обратно на аванпост, где осталась с ранеными Нора. После очередной стычки с племенем много пиратов пострадало, но вот сумели притащить четверых пленников, чтобы их казнили, чтобы и без того надломленная психика Салли испытала новое тяжелейшее потрясение. Прирезать всех скальпелем хотелось! Но док только новые повязки накладывал. Нора вместе с ним, однако встревожено спрашивала, что случилось. Когда им, наконец, удалось остаться вместе одним, доктор заметался из стороны в сторону, размахивая руками, сбивчиво повторяя:

— Я должен действовать, любой ценой. Иначе они сделают из Салли еще и убийцу. Она этого не заслужила! — Бен постарался успокоиться, лохматя сальные волосы. — Вообще, никто из нас не заслужил такой судьбы!

— Ты думаешь, судьбу можно заслужить? — неожиданно сурово и холодно отзывалась Нора. — Думаешь, праведные всегда получают счастье и мир, а грешники низвергаются в ад? После смерти, возможно, так и происходит. А при жизни… Сам знаешь.

Женщина вздохнула, глядя в сторону песчаной косы, что скрывалась за густой растительностью.

— Но что делать тем, из кого делают грешника против его воли? Разве у Салли были силы сопротивляться Ваасу? — садился прямо на пол барака Бен, сжимаясь, точно желая вновь стать эмбрионом.

— Были, — сухо ответила женщина, гладя доктора по голове, как она утешала и Салли, словно старшая сестра, молчала некоторое время, подбирая слова. — Если бы она убила, но не улыбнулась, она бы не упала в этот колодец. Но она не выдержала. Ее тоже можно понять… Понять можно всех. Даже его, — неуверенно произнесла хиппи, имея в виду их общего мучителя. — Если знать первопричину каждого греха. Но от этого он не становится меньшим грехом.

— Именно поэтому я готов рискнуть, — резко выпрямился Бен, озираясь. — Пора прекратить эту череду грехов.

— Ты попытаешься убить Хойта? — заинтересовалась Нора, внимательно сдвигая каштановые брови.

— Нет. Я до него не доберусь, — замялся нерешительно молодой человек. — Я имею в виду побег с острова.

— Тогда череда грехов не прекратится, — тяжело откинулась, опираясь о деревянную стену, женщина. — Не возлагай на себя такую миссию. Побег… — глаза ее сощурились. — Пожалуй, я тоже готова рискнуть.

Однако никакого риска на самом деле не выходило, на вид ничего не менялось. На следующий день, видимо, когда безрукий калека достиг «Ржавого Двора», перестрелки с ракьят стали особенно ожесточенным, не прекращались целый день по всему острову. Ваас так и оставался на аванпосте «Берег Хуберта», отдавая приказы по рации. Он словно желал казнями, что произошли накануне, еще больше разозлить воинов племени, показать, насколько далеко зашел процесс разложения его души, что сделалась хуже гнойных повязок, которые уже рябили в глазах Бенджамина.

Доктору привозили раненых с разных концов острова. Кто-то умирал на его глазах, но это никогда не шокировало, все равно он стремился сохранить жизни. И вместо побега и уничтожения пиратов, он носился по аванпосту, рассчитывал содержимое ящиков с медикаментами, чтобы хватило на всех, и продолжал заниматься своей работой. Клятва. Он оправдывал себя клятвой, даже не успев повидаться с Салли, даже не сказав ей что-нибудь теплое. Не успел сигнализировать, что отношение к ней не изменилось. Но ее уже отправили на «Верфи Келла», одну, без Норы, которая умело сосредоточенно помогала хирургу, хотя не давала никаких клятв.

Ближе к вечеру следующего дня со стороны Храма Цитры послышались выстрелы, да не так, чтобы очереди отдельные, а непрерывный гул, который доносил беспокойный ветер вместе с запахом гари. Вскоре с той стороны начали доставлять первых раненых, кого удавалось вытащить. Один плюс, он же минус — расстояния на северном острове по меркам жителя мегаполиса были небольшие.

Бен бродил как в бреду, он уже два дня не спал, а вокруг все кто-то завывал на разные голоса. Один из «свежей партии» хватался за окровавленное лицо грязными руками, гудя портовой сиреной:

— Глаза! Мои глаза!

И Бен судорожно вспоминал все, что знал по ранениям глаз, осматривал, смывал грязь, оценивал, что осколком пирату один глаз порезало безвозвратно, а другой еще можно было спасти.

Доктор шатался от усталости, но спать уже не хотелось, только казалось, что еще немного — и либо его самого шибанет инсульт, либо он просто сойдет с ума. В обоих случаях он сделался бы бесполезным для Норы и Салли, так что собирался, встряхивался, окунал голову в бочку с водой, и шел дальше.

Только к утру следующего дня бой у храма стих, а в чью пользу закончился так ясно и не стало. Доктор не интересовался, ему хватало работы, теперь предстояло долечивать тех, кто кидался с легким ранением на обезболивающих в новые атаки. И как сквозь пелену донесся еще через несколько часов голос самого Вааса:

— Прикинь, Гип, благодаря твоему шаманству никто не помер!

Главарь куда-то ушел из поля зрения, хотя мир представал искаженным, лишенным всякого смысла, наполненным яркими пятнами людей и растений. И удивляли самые простые вещи, вроде движений собственных рук, которые перемещались вдоль вязкого воздуха, как пятипалые парапланы.

— Мм… С-с-спасибо… — пробормотал Бен, невольно растягивая слова, вспоминая их, как будто извлекая из сундука тяжелыми гирьками, ощущая, что еще один день без сна на одном случайном косячке марихуаны — и наверняка он сойдет с ума окончательно.

— Да ты не Гип, а настоящий Мистер Скальпель! — одобрительно похлопывал его по плечу узнанный второй Бенджамин, которого нелегкая занесла на «Берег Хуберта».

— Хе-хе, а мне нравится, все, Гип, отныне ты Мистер Скальпель! Почетное прозвище, заметь! — закивал другой пират. То ли Ваас, то ли кто-то из его окружения. Судя по властному тону — главарь. Но только с чего бы такой довольный? То ли накурился настолько, что ему тоже все было «фиолетово» в прямом и переносном смыслах, то ли бой и правда окончился в пользу пиратов.

— Эй, Скальпель, подъедешь в Бэдтаун, — вдруг совершенно четко раздался приказ, когда главарь ответил кому-то по телефону.

— З-зачем? — слабо понимая реальность мира вокруг, отзывался Бен. Он уже даже потерял из виду Нору, которая тоже ужасно устала, но ей доктор давал возможность подремать хоть пару часов.

— Хойт не рад: Бамби Хьюз на связь не выходит. Поговаривают, что его прирезал Белоснежка! — помрачнев, ответил главарь, сам собираясь покидать аванпост.

— Так если прирезал, зачем там я? — растягивая слова, как наркоман со стажем, пробормотал доктор, все еще не слезая с ящика, к которому успел незаметно прирасти, намереваясь все-таки поспать.

— Может, не до конца прирезал. Так, отставить разговоры — и вперед со вторым Беном. Ясно? — поднял за локоть высоченный Алвин, призывая не испытывать нрав главаря.

— Ясно-ясно, — пробормотал доктор, вдруг ощущая, что ему страшно. Он не хотел возвращаться ни физически, ни морально к тому моменту своей биографии, который пробирал до костей отвращением и ужасом.

— Ты что, приказов не понимаешь? — строго огрызнулся Алвин.

— Эм… Есть, сэр! — вытянулся Гип, ощутив стресс от такого внимания к своей персоне.

— Вот! — кивнул одобрительно снайпер, когда Бенджамины уже забирались во внедорожник.

Поехали в объезд горной гряды, на восток, неудобным путем, но зато относительно безопасным, до тех мест ракьят еще не могли добраться. Бен обрадовался, что «Верфь Келла» относительно защищена, и опечалился, что так и не успел повидаться с Салли. Бедная его девочка… Нору он оставил почти без боязни, она умела за себя постоять, не силой, так острым словом, так уж сложилось. А что он к ней чувствовал… да, ангел во плоти. Но женщина ли? Друг, даже наставник. Ее считали теперь тоже кем-то вроде доктора, значит, немного уважали, хотя так себя Бен скорее утешал.

Он шатался от усталости, а дорога укачивала до тошноты, но заснуть он не мог, потому что неизвестность того, что теперь ждало у Бака, пугала.

Доктор твердо решил, ни за что не оставаться один, ни за что не попадаться в подвал, а если что… в его нынешнем состоянии он мог и скальпелем пырнуть, а потом соврать, что это был Белоснежка. Чем не план? И за себя отомстил бы, и остров избавил от киллера Хойта, которому почему-то не сиделось на южном среди наемников.

Вот снова показался знакомый водопад и неприятно известный городишко.

— Я машину… посторожу? — нерешительно пробурчал второй Бен.

— Нет! Я без понятия, что там или кто! — резко встрепенулся доктор. — Не денется никуда машина!

Гип замечал, что ведет себя после пары дней вынужденной бессонницы не лучше Вааса: такой же нервный, так же непонятно куда и зачем двигались его руки, так же глаза расширенно шарили вдоль пространства в поисках неизвестно чего, и срываться на всех и каждом хотелось так же. Разве только власти такой не имелось.

Зато второй Бен присмирел, пошел осторожно к бронированной хибаре Хьюза вместе с попутчиком. Они не знали, что их может теперь поджидать внутри. Гип догадывался, что если это Белоснежка пришел спасать своего друга, то двоих пиратов воину Цитры не составляло труда прикончить на месте, он не церемонился с людьми в красных майках, кажется, вообще не испытывая никаких преград, когда дело касалось убийства. Хотелось бы узнать, природное это у него или научил кто-то, или опоил чем-то… Но какая разница тем, кого он мог убить?

Пират и доктор поняли, что стряслось что-то нехорошее, когда увидели настежь распахнутую дверь, хлопавшую на петлях, как темный зев в иной мир.

Доктор чуть раньше ощущал все притуплено, но страх за свою жизнь и омерзение от неминуемой новой встречи с Баком сгоняли всякую дремоту и нетрезвость. В случае чего, лечить этого маньяка доктор не желал. Подсыпать какого-нибудь снотворного чуть побольше — и все, уже зла убавилось. Так бы он мог поступить с половиной своих пациентов, а в итоге так старался, что после перестрелки кроме убитых на месте, никто даже умирать не собирался, за что ему и пожаловали «почетное прозвище» Мистер Скальпель.

«Мистер Скальпель всех острей! Бак убит в два раза быстрей!» — оскалился сам себе доктор, борясь так со страхом, пропев мысленно слоган на тему из дурацкой рекламы.

Бен второй вскинул тяжелый обрез ружья, ступая в проем жилища, из которого, повинуясь порыву ветра, вылетела газета, налипнув на лицо. Возле стола раскрытым валялся с помятыми страницами неизменный томик А.С. Пушкина, как будто у Хьюза других книг не имелось, что вполне было вероятно. Ведь вся его ученость и изысканность являлись чем-то искусственным. Но вот эту единственную книгу он бы не стал так ронять.

Бен подобрал и решил, что оставит себе, пусть в переводе, но все-таки книга, которая не заслужила быть собственностью человека с такой прогнившей натурой, как Бамби Хьюз. Но становилось ясно, что в доме побывали чужие. Бен увидел распахнутую дверь в проклятый подвал, на цыпочках подошел, прислушиваясь к тому, что там происходило — тихо, словно никого.

— Мне кажется, я видел следы, уходящие от дома, — шепотом отозвался второй Бен, ступая на лестницу. Вслед за ним прошел и доктор. Вскоре оружье можно было опустить. Внизу все еще мерцали эти отвратительные лапочки гирлянд фальшивого Нового Года. И в их свете в луже крови лежал навзничь хозяин жилища в безвкусных розово-синих трусах и распахнутой гавайке. Только олень на его груди больше не скалился дебильной ухмылкой, потому что его пронзили как минимум три ножевых ранения. И что хуже всего — Бак еще подавал слабые признаки жизни, кажется, ощутил, что кто-то пришел к нему.

«Не дождется! Плевал я на приказы», — подумал со злостью Гип. Вот она — настоящая преступная халатность, вот оно, нарушение клятвы, но ничего предпринимать доктор не собирался, не бежал стремглав смотреть, что там стряслось с раненым, и не прикасался к своему рюкзаку. Подошел медленно, обходя кругом осторожно с озлобленным выражением осунувшегося заостренного лица, словно приближаясь к дикому зверю, не зная, что он может выкинуть в своем порыве умирания.

Но потом доктор все же наклонился посмотреть, надо ли что-то предпринимать, с каждым мигом понимая, что приехали они не рано и не поздно — Белоснежка постарался достаточно, чтобы оставить раны, не подлежавшие лечению. И заслуженно. Судя по рассказам, Хьюз купил одного из друзей героя Цитры, того самого черноволосого парня, которого маньяк увез вместо Бена после запрета Вааса продавать подчиненных. И вот теперь оба сбежали, пленник был спасен. А это радовало. Хотя… Ценой каких страданий и унижений он вновь мог обрести свободу? Три ножевых ранения. Заслуженно. Показалось, что Белоснежка еще мало постарался.

Удивляло скорее то, что Бак до сих пор пытался пошевелить головой, кажется, силясь сказать что-то.

Доктор милостиво наклонился поближе.

— Какая… ирония! Опять ты! — прохрипел, давясь кровью, маньяк, глядя на Бена, напоследок проведя по его запястью сведенной судорогой агонии кистью, которая через миг обмякла. Хитрый взгляд беса окончательно потух.

— Нас не обвинят, что мы его убили? — осторожно поинтересовался доктор у второго Бена, который на всякий случай обшарил все углы, морщась от случайных находок для «игрищ». Но враги уже давно покинули злополучный подвал.

— Не, — лениво пережевывал слова пират. — Это подозревали. Белоснежка, сто пудов.

— Окей, ну что… Значит, закопаем его?

— Да надо бы, — почесал нехотя в затылке второй Бен, опуская обрез.

Бен видел много смертей, но об этой не сожалел нисколько. Настолько, что даже не удивлялся себе, совершенно не обвиняя. Он ненавидел Бака всей душой, но почему-то им вдвоем с пиратом пришлось чуть позже хоронить маньяка, наспех выкопав неглубокую могилу позади ветхого домишки, возле которого гнил ржавый седан. Вот так и закончился путь Бамби Хьюза, бесславно, даже без нормального захоронения.

Но и правда ирония, что найденной в хибаре лопатой работал все тот же Бенджамин. Отныне Мистер Скальпель, который по-прежнему оставался честен с собой, не пролив чужую кровь понапрасну. Чего нельзя было сказать о Салли, вернее, том существе, Черном Фрегате…

Комментарий к 15. “Черный Фрегат” и “Мистер Скальпель”

За эту часть спасибо автору Stelspatium - за слоган и кличку Мистер Скальпель.

А за мрачное настроение и дух шизофрении спасибо произведениям автора Dead Moon

И selia-meddocs за наводку на группу Hurts.

Перед эпиграфа:

Она простирает крылья, и они затмевают солнце.

Ты не услышишь ее пения, и она уйдет, когда причинит вред.

Глава была написана за один день. Вот так быстро, но она во многом переломная.

Отзывы ждать?

========== 16. Слишком поздно. Саморазрушение чужой болью ==========

Hey you, donʼt tell me thereʼs no hope at all

Together we stand, divided we fall.

© Pink Floyd «Hey You».

Ненависть — всеобъемлющее мерзкое чувство, от которого не избавиться и не удалиться в сладкие грезы, не вытравить его тягучим дурманом. Казалось, оно пропитывало каждый лист, каждую острую колючку лианы, от него подташнивало, оно текло по венам густой отравой. Теперь Салли понимала, что всегда клокотало в душе Вааса, что вырывалось его смехом без малейшего намека на веселье. Ненависть заставила предать, ненависть повелела метнуться хоть к Хойту, хоть к самому дьяволу в пасть, прочь от Цитры. А потом — просто не выбраться уже, поздно. И остается только еще больше ненавидеть, всех вокруг и себя заодно. Никогда еще Салли не испытывала большего понимания того, что каждый миг буквально разрывало на части изъеденную гневом душу главаря.

После первого убийства девушка не ощущала почти ничего, особенно, когда в ее сознании царствовал Черный Фрегат, а в голове — дурман наркотика. Но через несколько дней съемки казни повторились.

На этот раз Ваас заставил ее бить тем же ледорубом по голове привязанного к дереву пленника. Сначала ее ужасно трясло, руки не слушались, но потом ракьят в порыве бесполезной ярости плюнул ей в лицо. Хотя почти не попал, но девушка зарычала, оскаливаясь.

Она и так вынесла за свою жизнь слишком много унижений, чтобы терпеть еще какое-то ущемление своих несуществующих прав со стороны ничтожного дикаря.

Рука сама размахнулась, лезвие впилось в горло пленника, так как проломить череп не удавалось. Но сразу он не умер, начиная захлебываться кровью. Тогда на Салли накатила волна паники, она пожелала скорее закончить страдания ракьят, как будто не до конца сознавая, что это совершила она. Ледоруб блеснул еще несколько раз на солнце, ударяя по телу пленника, но девчонка не ведала, как умертвить мгновенно, из-за своей малой силы причиняя еще больше мучений.

Ваас на это и рассчитывал, он стоял в стороне и с немного отстраненной улыбкой крокодила рассматривал происходящее. Видимо, слышал он, что в Древнем Китае порой пытки доверяли детям, а они от малой силы и глупости измышляли вещи хуже искусного палача.

Когда Салли выронила оружие, испуганная, заляпанная кровью, готовая бежать прочь в джунгли, главарь подошел к ней, заглядывая снисходительно в расширившиеся глаза, говоря глухо:

— Хреново, Салли, когда тебя обвиняют, а ты не виноват. Да… Правда, хреново? Чувствуешь это теперь? — он отрывисто смеялся, как всегда, словно задыхаясь от собственных слов, но сверкая жутко глазами. — Ты… Ты поняла, что я сделал? Сначала я убил вместо тебя, теперь убийца ты! Ты виновата, ты выпотрошила топором ***ого воина ракьят. Как тебе это? Нравится? Ты виновата. Но есть в этом твоя вина? А? Есть, я спрашиваю? — ответа он не требовал, только тяжело хмурясь, словно вспоминая что-то, что касалось его собственной биографии. И смеялся, насмехался, издевался. Над собой, над миром, над окружающими. Абсолютно несмешно!

Салли в тот миг осознала, что все — это финиш, самое дно: ее душа загублена без права возвращения. Она не слишком верила в ад, потому что видела его вокруг на земле, и его наличие не оправдывалось тем, что кому-то надлежало вечно гореть после смерти. Но тогда, размазывая липкую алую жидкость по ладоням, поняла, что отныне при жизни ее погрузили с головой в кипящий котел, захлопывая крышку.

Противостояние с ракьят ожесточало обе стороны, обычных расстрелов уже не хватало для устрашения. Казни с обеих сторон делались все более изощренными. По джунглям полз запах тлена, разлагающихся останков, а небо готовилось обрушить на головы багряный дождь, что впитал в себя кровь, которая стекала в реки. Но Салли не имела на этот счет никакой оценки, только безразличие окутывало ее мысли мутным туманом.

— Ты прирожденная убийца, Салиман! — посмеивался Ваас, когда девушка убила в третий раз. На этот раз вышло с первого раза, четко по горлу, проломила насквозь лезвием ледоруба, потому что она, пребывая на «Вервях Келла» несколько дней, успела потренироваться на пальме, из которой сыпались щепки. Теперь же абстрагировалась от факта уничтожения человеческой жизни, представив просто шероховатую кору дерева. Вдохнула глубоко и медленно выдохнула — и все, ничего не случилось, даже живот не перехватило болью от стресса. Руки немного гудели с непривычки, но это была самая меньшая боль, которую ей пришлось испытать за все время пребывания на острове.

— Да, Салиман, так это и происходит. Сначала ты, ***, просто выполняешь чей-то приказ, чей-то ***ый приказ на***! — голос Вааса взвился до самых высших нот на миг, но он продолжал спокойно, лающе посмеиваясь, как шакал: — А потом, ***, потом это становится привычкой. Еще немного — и ты поймешь, что это удовольствие. ***ый стимулятор. Наркотики *** по сравнению с этим, они так… чтобы расслабиться. Ты ведь ощущаешь это, а, Салиман?

Девушка молча кивала, спокойно, почти не испытывая страха перед главарем, ведь она его прекрасно понимала. Вот оно — его опустошение. И в ней открылась та же неискупимая пустота. Поговаривали, что впервые он убил по приказу сестрицы Цитры, а потом… Потом что-то пробудило в нем небывалую ненависть, которая ныне плескалась и во всем существе Салли, которая вот уже неделю пребывала почти в бреду, не понимая, где кошмарный сон, где реальность. Теперь-то она сделалась настоящей марионеткой хозяина, когда нити незаметны, а публика верит, будто у куклы наличествует своя воля. Кукловод всегда прячется за кулисами, в случае Вааса — на южном острове.

Показательные казни с записью действий заморенной девочки, видимо, поразили Интернет или же шокировали ракьят, если Ваас брал Салли вот уже третий раз для убийства. Черный Фрегат сливался с настоящей личностью девочки, он вечно возвещал о том, что все мечты и сказки растоптаны, разбиты. О, как она просила великих чудес у этого мира! Но, видимо, для них нужна великая вера, великая воля и стойкость пред непосильными испытаниями. А она плыла по течению, и не заметила, как бурный поток сменил цвет с зеленоватого на алый.

Когда ее отправляли обратно на «Верфи Келла», она не могла смотреть в глаза Норе, отвечала односложно, зато остальных девиц научилась гонять сама, огрызаясь даже на караульных пиратов, будто поняла, что ее боятся, что ее повысили в статусе. Ваас оценил ее жестокость, эту спокойную беспощадность. Да! Она всегда хотела выпустить это страшное создание, которое мстило всему свету за всю несправедливость, что случилась с заморенной девчонкой. Это невозможно было простить, все это равнодушие, всю эту неоправданность. Так пусть все белые лебеди и чайки сделаются черными фрегатами!

Салли задыхалась от своей ненависти, последнее время ее часто тошнило, буквально выворачивало от нервов, а потом проходило. И по телу растекалось невероятное самодовольство — вот она, чудовище. Но что еще они хотели получить, в конце концов? Что ждал Бенджамин, когда она убила в первый раз? Она устала ждать, ей не хватило времени, чтобы вытерпеть все унижения и сохранить жалкую толику любви к этому прогнившему миру.

На аванпосте ее стали побаиваться, видимо, записи посмотрели те, кто не присутствовал лично. Хотелось бы оценить себя со стороны, глянуть, сколько шокированных цивилизованных законопослушных граждан охает и ахает. На этой циничной мысли Салли поймала себя, когда призналась внутренне: внушать страх — это невероятная роскошь. Пусть даже и в таких ничтожных сомнительных масштабах. Падать дальше некуда, значит, все дозволено. И единственная цель — просто избегать пыток, а с Ваасом, который выплескивал весь свой гнев на ракьят, это оказывалось не так уж сложно. Сделаться частью его неистовой ярости, раствориться в нем предельным пониманием причин этой мести людям. Ведь порой делают настолько больно, что последний путь — саморазрушение, который несет бешеной вагонеткой в губительные недра. И виды вокруг приносят увлекательные впечатления, если не задумываться о конце рельсов, где пропасть, подземное озеро.

А Бенджамин… При мысли о нем на глаза наворачивались едкие слезы, но их иссушало бешенство. Девушка практически ждала, когда снова ее позовут исполнять приговор. Палач — вот, кем ее сделал главарь. Он добился своего — теперь между ней и Беном пролегла огненная пропасть.

Но, несмотря на казни и иные устрашения, джунгли в лице дикарей наступали, съедали аванпост за аванпостом. «Берег Хуберта» держался, однако на днях едва не сломался. Ракьят неслись, как на крыльях, гибли, но словно Цитра волей древних духов оживляла павших, чтобы вновь они бросались в атаку. Уже каждый день всюду трещали выстрелы, резкими хлопками доносились разрывы гранат.

Салли заставляла себя делаться злее и злее, она верила, что с ледорубом сумеет защититься, а о помощи со стороны племени и думать не стоило, она для них сделалась таким же врагом, как все пираты. Злоба помогала справиться со страхом, как у крысы.

Девушка ненавидела себя, раньше жалела, а теперь именно ненавидела. И не понимала, как Ваас мог столько времени существовать с этим истекающим лавой вулканом вместо сердца. Хойт вот убивал ради смеха и устрашения, не делая особо различия между вещами и людьми. А Ваас… Он все воспринимал серьезнее, для него почти каждая жертва являлась новым счетом в войне с самим собой. Он веселился, так могло показаться со стороны. Лишь до тех пор, пока Салли не встала сама в этом темный ряд бессмысленно проливших человеческую кровь. За этой чертой не оставалось привычных для всех определений веселья и печали, все смешивалось в один ком ненависти, все искажало свои смыслы. И давняя любовь, и прежние страхи.

Однажды вечером с поздним джипом прибыл Бенджамин. Салли больше не боялась звука моторов. Взгляд ее сделался колючим, лишь губы отражали какую-то детскую обиду, словно она пыталась состроить страшное лицо, а выходила гротескная маска неуверенности и потерянности. Видимо, по этой причине доктор при встрече с ней вместо приветствия тихонько начал, стремясь погладить ласково по плечу:

— Салли, мне так тебя жаль…

— Жалость ничего не стоит, — криво усмехнулась девушка, вскидывая резко голову. — Иди своей Норе поплачь.

Она гнала от себя любимого, оставшегося в замешательстве, словно от зачумленной, прокаженной. Но раздражение и безысходность грызли ее сердце, прорывали червивые ходы в разуме: «Легко сказать „бедная девочка“, так делали все, все, кто видел меня, голодную, неопрятную там, типа дома. Сказать и пройти мимо. Жалость ничего не стоит, в отличие от любви. Если бы хоть кто-то полюбил как друга или как любовницу — это бы стоило хоть каких-то затрат души. А жалость — это тоже унижение».

Больше унижений девушка не намеревалась терпеть, хотя догадывалась, что казни с ее участием — это последняя стадия окунания в грязь. Отныне она видела смерть повсюду, она сочилась незримым черным дымом по воздуху, шевелилась змеями вдоль земли, выглядывала акулами из воды. Она пожирала огнем взрывов деревья.

Глаза Салли от нового опыта горели, словно у одержимой. Тление — вот и все, что ей осталось отныне. Ее сделали убийцей, следовало соответствовать.

Однако Нора и Бен все еще жалели ее, делали в своих суждениях жертвой обстоятельств, несчастным ребенком, мученицей какой-то. Нет, она — мерзкая тварь, она — сволочь, она — чудовище. И как там еще называл отец в пьяном угаре? Она опрокидывала на себя чаны со всеми возможными ругательствами, изобретенными человечеством.

Салли решила доказать, что все эти слова — о ней. Ведь если иначе не называют, значит, такая и есть. Жалкая мерзость, которая ни на что не способна!

Теперь у нее появился ледоруб, и с его помощью она собиралась обрубить последний уступ, за который цеплялись Нора и Бен, сделаться монстром в глазах любимого, чтобы он не пятнал свою душу о такое ничтожество, как она. А спасительная сила любви — сказка. Люди вообще рассказывают истории, чтобы как-то смягчить ужас реальности. Но зачем только лгут будущим поколениям своей доброй мудростью? Впрочем, старые сказки содержали немало жестокости. Потом их отбелили, отреставрировали, придав лоск и приемлемость для детей.

Закончился ее лимит ожидания спасения и сказок, она больше не надеялась, не верила.

Ночью Салли бесшумно встала, взяла ледоруб, который Ваас подарил ей вроде как для самообороны, что являлось невероятной милостью с его стороны. Нет, он вручил ей орудие ее первого убийства как символ, что теперь она не просто рабыня, что отныне она палач. Однако статуса «личной вещи» никто не отменял. Главарю нравилось уничтожать, растаптывать личности людей, низвергать их в ту пропасть, где очутился он сам. Ему удалось, да, Салли спокойно признала, что проиграла. Осталось сделать себе еще хуже, разрушить свою чистую и искреннюю любовь до основания.

Девушке все больше казалось, что в этом и крылась истинная причина лютой вражды главаря и жрицы — он тоже все еще питал привязанность к ней, но вытравлял это чувство, глумился над ним, издевался, топтал все новой жестокостью по отношению к тем, кто раньше являлись союзниками.

Слишком давно.

Осталась только ненависть. Нет страшнее чувства, нет страшнее действия, чем всеми силами будить к себе неприязнь тех, кто неизбежно занимает значимое место в сердце. Но Салли поняла: так надо.

В кромешной темноте неслышными шагами она выскользнула из штаба, где другие рабыни уже не покушались на ее вещи, словно догадывались: она и их теперь может огреть ледорубом. Что ж — не ошибались. Она теперь все могла, последние нити, сдерживающие Черного Фрегата, лопались, и силуэт черной птицы заслонял небесные светила.

Девушка плыла через ночь тенью убитого мотылька, призраком с остовами оторванных крыльев. Ледоруб с изогнутой ручкой тяжело болтался возле колена, но решительно сжимался костлявой рукой. В свете месяца едва различалось его лезвие. Салли оглянулась на караулы, чтобы ее не заметили. Как ни странно, удалось не привлечь внимания, словно вселился в нее дух джунглей, скрытый, опасный. Беззвучно она прошествовала к сарайчику, где мирно посапывали Бен и Нора. Вернее, так ей казалось. Да, как брат с сестрой друг к другу прицепились, а у нее с Ваасом другие отношения были, повзрослее. Салли вновь оскалилась, криво, болезненно, саркастически. Абсолютно несмешно!

Она приоткрыла дверь халупы, которая без труда поддалась, лишь устало скрипнув ржавыми петлями. То, что намеревалась совершить Салли, не предполагало раздумий и оценок — изначально ужасно, но это для обычных людей.

Вот и они — Нора и Бен, спали себе спина к спине, как два бесполых гуманоида. А Нора… Даже во сне, даже на острове это создание в дредах казалось кротким и прекрасным. И Салли возненавидела ее за это, осуждая на смерть. Ей не хотелось, чтобы Бен и дальше жалел ту, что так сильно отличалась от его ангела. Пусть ненавидит! Пусть считает сумасшедшей, пусть обзывает бранными словами! Как Цитра Вааса, пусть проклинает. Так надо, чтобы оттолкнуть от себя, зараженной злом.

Салли вскинула ледоруб, подступая к голове женщины кровавой тенью. Почти мрачный жнец с изогнутым лезвием в руках. Еще миг — и последний растрескавшийся уступ человечности рухнет вместе с незадачливым альпинистом в пропасть, ведь далеко не все достигают вершин. И чем пугливо тешить себя надеждой, что прибудет долгожданный избавитель, проще рубить все канаты, упиваясь стремительным падением в расселину. Пусть ненавидит, если полюбить не сумел. Ненависть лучше, чем паршивая жалость.

Глаза Норы распахнулись, она в ужасе онемела, в первый миг не узнавая Салли. Женщина до смерти испугалась. О да, забавный каламбур! И Салли нравилось, что ее темная тощая фигура с ледорубом внушает страх, точно распространяя безумие. Да, сумасшествие заразно.

— Салли? Что… Что ты делаешь?! — прошептала срывающимся голосом Нора.

— Тебя убиваю, — криво усмехнулась девушка, в ее широко распахнутых глазах, поймавших редкие блики луны, отражался маниакальный блеск.

Нора обескураженно попыталась заслониться руками, ее словно парализовало, она, очевидно, не верила в реальность происходящего. Все думала, если смотреть пристально своими говорящими добрыми глазами, то сердце злодея сразу растопится. Слишком поздно!

Ледоруб описал дугу вдоль пространства, но тут, словно уловив чужеродное колыхание воздуха, пробудился доктор.

— Эй, отвали! Она — моя собственность! — спросонок вдруг прорычал Бен, вскакивая, грубо отталкивая девушку, которая вылетела за пределы сарайчика, покачиваясь, как голодный зомби, тормозя ледорубом. Нора застыла, как статуя, но даже темнота не скрывала того, как ее трясет ознобом. Она, «бедняжка», ничего не понимала. Да куда ей! А все просто: одна статистка решила стать главной героиней, сместив звезду с этой роли. Но доктор… Своим спонтанным высказыванием он превзошел все ожидания. «Принц-принц»! Такой «принц»! До чего это показалось в тот миг смешно. Да, именно смешно, умопомрачительно весело.

Салли тут же внезапно остановилась, уловив смысл сказанных непроизвольно доктором слов. Сначала плечи ее тряслись, словно она собиралась заплакать, а потом аванпост огласил громкий хохот, притом не высокий писк, не истеричный возглас, а именно долгий глухой грудной смех превосходства, подобный клекоту.

На шум оглянулись караулы, кинулись к ней с лаем волкодавы, но девушка, не поведя и бровью, приказал им, оскалившись:

— Тубо! Лежать!

И две огромные зверюги, хоть и не легли так же покорно, как у ног Вааса, нападать не посмели, примолкнув, словно сбитые с толку похожей интонацией.

— Так я собственность?! — восклицала растерянно Нора, однако лицо ее подернулось непередаваемым отвращением. И если раньше они считали, что их трое товарищей по несчастью, то в ту ночь все вдруг оказались вмиг разобщены. Салли поняла: так надо. Бен не пришел и не спас ее, он являлся принцем на словах, а на деле таким же, как все. Нора — чуть лучше, но ей слишком везло, слишком щедро судьба одарила избеганием фатальных бед.

Ангел… Есть и падшие ангелы. А к каким причислять тех, что утащили в пропасть? Нора — ангел. От этого тоже делалось смешно. Такая же, как все, вот даже в лунном свете не растворялась и крылья белые не проступали. Да и вообще после попадания на Рук Айленд остаться безгрешным — почти преступление.

В ту ночь Салли разрушила все, что могла, все, чтоб сделать себе еще больнее, еще хуже отравить это сломанное существование. Может, чтобы хоть как-то заглушить преследовавшие воспоминания о казнях. Она долго смеялась, так и не заснув. Доктор пытался извиниться перед своей «рабыней», но Нора его не слушала. Женщина ни с кем не разговаривала, делая вид, что спит.

А наутро Нора пропала… Ее искали по всему аванпосту и вокруг, опасаясь заходить далеко в лес, но нигде не нашли. Куда она отправилась, оставалось только догадываться. Видимо, нервы женщины не выдержали, надломились пересохшим колосом, и разум велел кинуться прочь от ночного кошмара. Что ж, так настал предел ее терпения, ее вменяемости. Салли знала: они все обречены сойти с ума, потому что оставаться на Рук Айленде нормальным — уже безумие.

Бен места себе не находил, громко проклиная свой поганый язык, на который из подсознания вскочил неуместный аргумент. Салли же ехидно радовалась, представляя, что эта преступно везучая женщина сгинула без следа. Да, милая, добрая Нора посмела судить ее своими категориями человека, которого не пнули в это вечное болото.

На самом деле Салли захватывала невероятная апатия к окружающему миру и себе. Она просто ждала какой-то неизбежности, что царапала ее сердце мелкими коготками, заставляя слегка дрожать колени. Что-то происходило в джунглях среди холмов: оттуда доносились звуки стрельбы, а потом, на рассвете, взрывы гранат, гулко гудевшие среди гор. Если именно туда рванула глупая Нора, то вряд ли ей удалось бы выжить. Но Салли добилась своего: Бен с ней и словом не обмолвился за целый день.

И на следующее утро не спешил говорить, словно делая вид, что не замечает. Волновался, места себе не находил, не спал, а искать свою «главную героиню» не отправился, только на аванпосте охраняемом бесился. Вот она — цена его неземной любви.

Девчонка хмурилась, но большую часть времени сидела, вертя в руках ледоруб, у скелета недостроенной лодки, который являлся ее любимым местечком. Никаких поручений не сыпалось, никто ей не приказывал, вообще все сторонились с опаской. Или так чудилось. Да не до нее было: в штабе непрерывно гудела рация, караульные тревожно переглядывались, поудобнее перехватывая ремни автоматов, шаркая по прибрежному песку подошвами грубых сапог. Бенджамин тоже ждал, что ему скоро выпадет новая работа, но от мучительного непонимания недавнего происшествия, мужчина вскоре сел без цели на ящик у причала, обхватив голову руками.

Салли исподтишка рассматривала его: он все еще не ненавидел ее, но теперь просто не замечал или делал вид, что ее не существует. В случае гибели Норы он обвинил бы Салли, хотя она не успела осуществить свой замысел. И на ком отметилась клеймом истинная вина? Как ни странно, на Ваасе. А если глядеть еще масштабнее, то на Хойте. А если еще… Но какой смысл находить своим поступкам такое оправдание? Зло есть зло, и воля свободная — то воля человеческая. Но не у всех есть для нее достаточно сил, не хватает на каждого великой отваги иль безрассудства, впрочем, мифическим здравым смыслом слишком часто покрывают преступное бездействие и сердечную глухоту.

Бен все курил, и Салли, приглядевшись, заметила, что не табак, а наркотик, скрученный в кривой бумажке, как делали все пираты. «Принц-принц», а принцы не курят, а принцы не матерятся. Вокруг не сказочные «принцы» топтали землю. Впервые девушка видела в докторе просто человека, такого же, как она. Но поэтому он тем более не имел права не снисходительную жалость.

— Чего тебе? — поднял удивленно глаза доктор, когда к нему с жадноватым блеском в мутных глазах, склонив нехорошо голову набок с застывшей ненормальной полуулыбкой, подошла Салли, отвечавшая:

— Закурить дашь?

— Нет уж! — огрызнулся на нее Бен, стыдливо вытаскивая изо рта «косячок», который кажется, не помогал справиться со стрессом. Вскоре доктор все-таки поинтересовался: — Салли, что все это значило? Ночью… Салли? Это была ты? Или… Что с тобой происходит?

— Слишком поздно, Гип. Слишком поздно, — то ли ответила, то ли промолчала девушка, под конец все так же добавив, будто ее больше ничего не интересовало: — Так не дашь закурить?

— Нет, — отвернулся от нее доктор, точно увидел гадкое насекомое. Конечно, гадкое. Ведь бабочка без крыльев превращается в червяка-урода. Девушка отошла на прежнее место, и ей казалось, что она находится не меньше, чем за сотню метров от доктора.

Салли подняла руки и растопырила пальцы, глядя сквозь них на небо, словно желая расцарапать его до крови. Пусть. Все равно не на всех хватает его любви, раз ей пришлось пережить все это. Не за грехи, не за свободомыслие, лишь за смирение со своей судьбой.

***

Бенджамин ощущал себя последней сволочью. Вернее, в голове пронеслись все возможные цензурные и нецензурные эпитеты самоуничижения, которое он считал заслуженным. Доктор не представлял, зачем двигаться и куда двигаться. Он объявил сидячий бойкот себе и всему окружающему. Он ощущал прикосновения ветра, слушал монотонное плескание волн о разбитый гнилой причал.

Мужчина вкушал вместе с духом разбитой на мельчайшие осколки жизни наркотический дым, глядел прямо перед собой и ничего не видел. Салли… Кто такая Салли? Нора… Кто такая Нора? Бен… Кто все эти люди?

Собственное имя и все свое существо мнилось чем-то совершенно отдельным от этой странной оболочки, которая не могла пробиться к разуму со своими ничтожными потребностями, отчего превращалась в безмолвную статую. Только известью покрывать, только золой посыпать. Стресс и горечь выкачали из него все ощущения. Он давно уже мечтал вернуться в прошлое, не согласиться на экспедицию, но это так, глобальное. Теперь он невыносимо корил себя за предыдущие сутки, за то время, когда из невероятно темных глубин подсознания вырывалась эта фраза, что стала для Норы спусковым крючком.

Что творилось в душе этой женщины, сложно было понять, однако она страдала, может быть, сильнее него и Салли вместе взятых, потому что ее мировоззрение неприятия зла и насилия на Рук Айленде каждый день втаптывали в грязь, при этом она становилась еще и пособником пиратов. Не выдержала? Решила умереть? Или… Бороться в одиночку, решив, что ее друзья предали? Салли, вполне вероятно, никогда ее и не любила. Салли ныне казалась вообще каким-то мерзким червяком, который не заслуживает жалости. Но Бен давил в себе это чувство, превращая в обвинение себя.

«Слишком поздно», — вот весь ее ответ, все ее оправдание. Она ждала помощи, а он все сидел, все лечил каких-то уродов, потеряв крошечный огонек, который едва зажегся в сердце юной девочки, которую жестоко истязала судьба.

Чем больше Бен проникался этой мыслью, тем больше вновь его начинали душить слезы бессилия. И глупо считать, что плачут только слабые. Плачут те, у кого сердце не окаменело. Но мужчина сдерживался, грыз «косяк», действие которого не пробирало ничуть, не умаляло колотящей набатом тревоги. Если бы Нора вернулась, если бы осталась цела, он мог бы что-то изменить. Всегда есть шанс все исправить, пока все живы. А как настигает смерть, так вой, не вой — она уводит стихийно, по одному, сжимая крепко костлявые пальцы.

Наверное, от мыслей о такой смерти, чья высокая фигура в черном одеянии уже нарисовалась в разыгравшемся воспаленном воображении, Бен оторопел от двух людей, что спускались с холма за аванпостом: длиннорукий мужчина вел за собой упиравшуюся женщину в коричневом изодранном платье.

Доктор поднялся с места, хлопая глазами, считая, что уже сходит с ума, впрочем, через пару секунд все начало вставать на свои места. Вокруг «смерти» шествовали еще какие-то фигуры в красных майках и бронежилетах, все с оружием, что неудивительно.

Среди джунглей вскоре раздался треск, караулы насторожились, псы ощерились. Но со стороны холмов спускался отряд пиратов вместе с главарем. Шли пешком, довольно потрепанные, забрызганные грязью и кровью, словно стая помойных ворон. На «Верфи Келла» ворвались молча, поднимая клубы песочной пыли, хмуро переглядываясь.

Даже Ваас не разразился беспрестанной бранью, хотя сразу потребовал закурить и выпить чего-нибудь покрепче. Впрочем, Бен уставился только на человека, который притащил с собой на аванпост визжащую до хрипа женщину, в которой еще издали доктор узнал Нору… Живая!

Однако вместо облегчения тут же накрыл новый ужас, так как никто не говорил, что сбежавшие рабы по-прежнему принадлежат хозяину.

Доктор нервно пригляделся к тому, кого он сначала принял за «долговязую смерть». Кажется, не без оснований. Снайпер Алвин. Казалось, вокруг него витала эта черная аура, осыпавшаяся пепельными фрагментами дымящегося воздуха. И только двумя бесстрастными льдинками мерцали его недобрые усталые глаза.

— Ну что, док, от тебя сбежал раб, что будешь делать дальше с ней? — спросил снайпер, держа мертвой хваткой рычавшую и шипевшую на разные лады женщину, более всего похожую на перепуганную дикую кошку. Не леопарда, не тигра, а именно на мелкое пушистое создание, которое верит, будто с его несильными когтям и зубами реально сопротивляться крокодилу или варану.

Бенджамин увидел то, что укрылось от Норы, которая нарочито отворачивалась от Алвина, дергалась в разные стороны. Зато доктор отчетливо рассмотрел, как снайпер ему неоднозначно подмигнул, глянув вскользь на пойманную женщину и на окружавших обозленных пиратов. Бен уловил отчетливую команду: «Подыграй, чтобы не провоцировать их». И доктор догадывался, что это загадочный человек, Алвин, мог запросто не желать зла ни Норе, ни доктору.

— Плохих рабов наказывают, — изобразил тут же Бен, подходя вразвалку небрежно к своей «рабыне».

— Сволочь, ты стал таким же, как они, — со всей мыслимой злобой прошипела пойманная.

Алвин удовлетворенно кивнул, ухмыльнувшись, кидая торопливо Нору доктору, уходя по направлению к главарю. Ваас меньше всего занимал на тот момент Бена, который поймал своего мятежного «ангела» и торопливо втолкнул в душный темный сарайчик.

Там повторилась сцена их первого знакомства, когда женщина едва не выбила доктору глаз. И нынешний гнев мужчина вообще не понимал, даже обижаясь. По его логике, Нору не иначе как спасли от неминуемой бесславной гибели. Да, он доказывал себе, что необходимо сопротивляться, однако иными методами. Хотя, какими именно, мужчина пока не решил. В любом случае, бутылкой по голове получать не хотел, отчего пришлось перехватить запястья Норы, на которых, вероятно, уже проступили крупные синяки, и прошептать с оглядкой на дверь:

— Нора, это было представление. Все в порядке.

Женщина нахмурилась, промолчала, горделиво вскидывая голову, как плененная дикарка, словно забыла язык.

— Но зря ты сбежала, — сокрушался доктор, пытаясь погладить по плечу Нору, однако она вырывалась, стряхнув руку. Ноздри ее яростно трепетали, даже в полумраке неосвещенного помещения было слышно громкое недовольное сопение и скрежет зубов. Спустя пару минут неловкого тяжелого молчания, женщина отрывисто бросила:

— Я почти добралась до ракьят.

— Ты уверена, что они бы тебя приняли? — скривился Бен, разочаровавшись в дальновидности Норы, так как она, кажется, верила свято, что дикари не тронут ее, если она им скажет, что уважает их традиции, выступает против вырубки лесов и кровопролития и все такое прочее… Получалось, что Салли трезвее оценивала, в каком положении они все оказались. Хотя то, что она намеревалась сделать ночью… Доктор пообещал себе осмыслить это позднее.

— Они не злые! Это твой страх сделал их врагами, — неумолимо вещала женщина, всплескивая выразительно руками, горестно добавляя: — Ты стал таким же пиратом.

— Нора! — не ожидая от себя такого порыва, уверенно проговорил доктор, как будто на него внезапно снизошло озарение о единственном верном пути между стен океанских волн: — Мы сбежим, втроем, я тебе обещаю. Только… с чего начать…

Вместо провидца снова предстал крайне неуверенный флегматичный Гип, опустивший руки. Однако Нора ему доверяла, сощурившись, рассматривала его с минуту, а потом невероятно задорно, вернее, отчаянно улыбнулась:

— Контрабандисты! Ты с ними можешь договориться?

И новое озарение прошило голову Бена, темные глаза его расширились, замерцав редкими бликами в сумраке сарайчика. Доктор, как в трансе, проговорил с воодушевлением, словно человек, что годами искал некую сложную истину, которая всегда лежала на поверхности:

— Бэдтаун!

Втроем. Контрабандисты. Бэдтаун. Только так. И на этих элементах начинал выстраиваться план. Бен решил, что если уж планировать побег, то в любом случае не без Салли. Да, ее почти превратили в чудовище, но она помогла сохранить человечность им всем, словно каждый раз приносила себя в жертву, не ломалась, не замыкалась в себе там, где иные превращались только в некое отдаленное подобие разумного существа. Доктор решил, что события предыдущей ночи надлежит всем им забыть. Похоронить как дурной сон, ибо они являлись самым дном их общего отчаяния, но отныне забрезжила надежда. Пусть слабая и зыбкая, но все-таки она появилась.

— Нора, все-таки ты очень мудрая. Прости меня за все!

Доктор неуверенно слегка улыбнулся, однако насторожился, когда снаружи послышались голоса, которые отчетливо доносились через тонкие доски сарая. Пришлось прервать свой диалог, чтобы вслушаться на всякий случай в то, что происходило снаружи.

— Ваас! Нет, мы не едем в форт, — решительно твердил Алвин. — Хирург здесь, я за него ручаюсь!

— Сгинь на***! — хриплым голосом посылал все живое главарь.

— Что значит «сгинь»? Ну да, иронично. Я-то сгину. Скоро, — запнулся на миг Алвин, словно насмехаясь горько над собой, но потом принялся с прежним усердием настаивать: — А у тебя из плеча осколок кто достанет? Нет, это тебе сейчас нормально, пока ты накурился! Ваас! Да послушай же ты! — невероятно терпеливо уговаривал главаря снайпер. — Нет, Ваас! Мы. Никуда. Не едем! Пока Бенджамин не достанет этот ч***ов осколок. Ты хочешь сделать себе хуже? Я вот не хочу, чтобы тебе хуже стало!

После некоторого промедления, донеслась нецензурная тирада в адрес всего мироздания, затем Ваас тяжело выдохнул, точно совсем запыхался, добавляя в адрес подчиненного:

— ***! Алвин! Ты совсем уже? — но вскоре его пыл словно погас, и из состояния неконтролируемой ярости главарь впал в свою обычную пространную апатию: — Да, ты совсем. И Броди совсем… И я совсем. И Хромоножка совсем. И все совсем… Совсем не так. ***! — раздраженно прервал себя он, точно потерял мысль. — Я о чем? Я о том, что все не пойму, какого *** ты забыл в банде…

Спустя какое-то время бесполезных перебранок, выслушав бесконечный поток ругани со стороны главаря, который нес что-то довольно бессвязное, Алвину удалось убедить пирата, что рану необходимо обработать. Бен еще поразился терпению снайпера, пожалуй, единственного здравомыслящего человека, который не курил наркоту. Впрочем, ему хватало своего сумасшествия, своей мании к уничтожению. Он четко дал понять в тот раз, в их короткий разговор, что поклоняется смерти, фактически приносит ей кровавые жертвы, завидуя всем, кто мог бы остаться жив. Но ныне почему-то приложил немало усилий, чтобы никчемное, пошедшее по неверному пути, существование главаря продлилась чуть дольше, не прервалось бесславным заражением крови от глупого упрямства пирата.

Вскоре Бена позвали наружу, все тот же Алвин, невероятно деловой и суетливый, совсем не похожий на человека, который собирался вскоре распрощаться с земным существованием. Но ныне он действовал не ради себя, будто не ведая, что их главарь тоже не особо жаждет доживать до седин. Хотя ему и не светило.

— Давай, Мистер Скальпель, твой выход, — кивнул снайпер иронично.

Дальше Гип ощутил, как превращается в автомат, в один спокойный, хладнокровный, четко распределяющий команды автомат, который не делит мир на черное и белое, а только выполняет заложенные команды. Как по щелчку, он распоряжался, чтобы его неизменные инструменты продезинфицировали в спирте, сам отмывал руки, тоже вымачивая их в спирте, которого на острове хватало для внешнего и внутреннего потребления. По части последнего, Вааса просить дважды не стоило. Он сам догадался, как притупить ощущения, все-таки согласившись с Алвином, что осколок в плече — дело гадкое. Вероятно, мозги прояснились на короткое время. Так показалось Бену, который решительно вошел в штаб, как в клетку с тигром. Ваас, не принимая ничьих инструкций, угрюмо сидел на ящиках. Рядом с ним стоял Алвин, что немного обнадеживало, так как он представлялся относительно нормальным человеком. Хотя…

Но Бен занялся очень скоро своим делом, даже не замечая, кто ему ассистирует. Хирург превратился в автомат, стараясь абстрагироваться от того, кто перед ним. Раздражало только, что Ваас внимательно следил за каждым движением, словно опасаясь заговора против себя со стороны Гипа.

Этот проклятый главарь, кажется, ощущал какую-то боль, когда из плеча пришлось тащить осколок после «слепого» ранения. Правое плечо выглядело не очень. Грязь и кровь смешались воедино, что однозначно не радовало никого. Но для Бена все это являлось привычной реальностью на острове. И то, что у него инструментом оказывались частенько старые пинцеты и ножи — тоже. Когда началась настоящая война с ракьят, доктор научился радоваться всему, что удавалось добыть.

Что произошло теперь на холмах, Бен и знать не хотел. Может, очередная перестрелка с ракьят, кажется, дикарям еще и повезло, в кои-то веки. Может, что-то еще, если упоминалась какая-то Хромоножка. А еще там каким-то образом пересеклись с Норой. Но все эти мысли тоже оставались на более позднее время.

Прикосновение к припухшему с синим ободком краю небольшой раны Ваас ощутил сразу, о чем свидетельствовала бранная тирада. Может, он просто оказался трезв и слишком зол, чтобы его взял какой-нибудь наркотик.

Бенджамин поморщился, стараясь не слушать главаря. А убить его тогда как хотелось! Он молча глаза таращил, пока кусок металла медленно обнаруживался среди кровоточащей мышечной ткани. И как бы хотелось его уничтожить, всадить в глаз что-нибудь острое, скальпелем по шее полоснуть. Да как же… Погибнет, так свора его такого натворит, что о смерти придется умолять. Не из мести. Главарь никого не ценил из своих, о нем тоже никто не стал бы переживать. Но зато нашелся бы предлог выместить лишний раз свой нечеловеческий гнев.

Мало того, что Ваас чрезмерно внимательно рассматривал все манипуляции в своей ране, так еще и начал говорить зачем-то, обычным своим сбивчивым апатично-агессивным тоном:

— Думаешь, я этого не чувствую, ***? Нет, нет, ты реально, ***, думаешь, что я не вижу, как ты на меня смотришь? Да пошел ты, ***! Думаешь, я не знаю, что ты жаждешь со мной разделаться? Но ты забываешь — ты здесь никто, пустое место, куча ***! Хе-хе… Да еще ты сделал себя уязвимым. Какое благородство! Какое невероятное восхитительное благородство! Мы уже познакомились. Нора… Нора… Тупое имя! — но тут его отвлекла то ли неверная, то ли необходимая манипуляция инструмента в ране, главарь подскочил, отвесив доктору затрещину. — ***! Еще раз так сделаешь, я тебя ***…

— Пожалуйста, успокойтесь! — с несвойственной ему строгостью, граничащей со свирепостью, осуждающе глянул исподлобья доктор.

Стальной оказался у него взгляд, как и стальные нервы, раз он осмелился так осаживать безумца. Явно сил ему добавляла вера в клятву, вернее, ее прямое исполнение. Убить — не убить, а сосредоточился все-таки на деле. И оттого не ощущал половины первобытного страха. Усаживать на прежнее место общими усилиями беспокойного психа не пришлось, главарь и сам понимал, что никуда ему не деться теперь, не загибаться же, в самом деле, от заражения крови. Он только нервно сглотнул, пытаясь не впасть в неуправляемую ярость. Эта мимолетная власть ничтожнейшего из рабов над его королевской персоной выводила из себя и одновременно смешила. Однако же он считал своим долгом поиздеваться над человеком морально, пока этот субъект «издевался» над его плечом физически:

— Нора. Нора… Какие же вы все тупые ***! Изображаешь из себя рыцаря? Но нет. Нет-нет, не уловил?.. Но ты купил ее! Хе-хе, купил, как грязную ***! Могу поспорить, что не используешь по назначению, но это только пока, зря теряешься. *** что надо. Не-не! Ты изображаешь из себя рыцаря, ок. Но купил ее. Достаточно малого… Скоро поймешь. Достаточно шага. Вдобавок ты сделал себя уязвимым. Легко мы делаем себя уязвимыми, не находишь, докторишка? Как там это называется? Благородство? Светлые чувства… Ну и прочая ***, — его восклицания совпадали с очередным движением в ране. — Давай, давай, ***, полюби кого-нибудь, полюби всем сердцем! Чтобы он от всей души всадил тебе нож в это *** сердце! От самой чистой, ***, души! ***! —, но он задыхался, вертя головой, щелкая зубами, нервно посмеиваясь: — Я тебя точно ***, если еще раз так посмотришь на меня! Я царь и бог этого острова.

— Я ее купил. Это моя собственность. И никак я не смотрю. Делаю все возможное. У вас здесь ни*** нет, я не волшебник. Разумеется, всех спасти не могу, тем более безболезненно, — намеренно сосредоточившись на деле, не думая о потоке слов, отвечал угрюмо и сдержанно собеседник.

Бен действительно не мог понять, как схватить проклятый осколок, чтобы он не нанес еще больше вреда, поэтому личность доктора словно разделилась. Разум и моральные убеждения отвечали по возможности главарю. Рассудок и знания по профессии, сопровождаемые зрением и прочими органами чувств, сосредоточенно изучали рану, края которой уже припухли красноватыми складками, ярко выделявшимися даже на смуглой бронзовой коже, а из «жерла» этого вулкана неприятно беспрестанно сочилась кровь, ограничивая во времени на размышления. Разуму и гадким мыслишкам очень хотелось невзначай задеть сухожилие, чтобы правая рука главаря вообще потеряла подвижность навсегда. Или повредить крупный сосуд, чтобы главарь вырубился на пару дней от кровопотери. Но клятва заставляла делать все по инструкции. Зато привязать главаря хотелось очень сильно, и уж точно рот ему заткнуть чем-нибудь, но вот на это хирург не имел власти, только умоляюще поглядывая на Алвина, намекая, что если безумный главарь продолжит в том же духе вскакивать и всячески мешать, то ничем хорошим это не закончится. Вааса-то и так с трудом уговорили, словно он не привык к таким ранениям. Он все беспрестанно бормотал:

— Завались, ты отвратительно не умеешь лгать. Мне везет на тупых, это даже лучше. Запомни, ***, одна твоя попытка сбежать или прикончить с помощью своих штучек кого-то из нас — она, это твоя Нора, конфискуется у тебя и становится… хе-хе… Общим достоянием.

«Я молчал. Но в голове пронеслись все возможные ругательства, адресованные, разумеется, ему. Чтоб ему никогда не рождаться! А он все смеялся», — совершенно некстати застучал в голове невидимый блогер, от присутствия которого уже тоже тошнило. Казалось, именно он мешал строить планы побега, все только красивые слова измышляя.

— Собственность… ***! — усмехнулся Ваас, глядя куда-то на ассистента. —Давай, рыцарь, придумай, как это оправдать. Все так начинали. Потом разбирались, каждый ***ый раз, разбирались, что к чему. Но ты доходишь до безумия, пытаясь доказать мне свою нормальность. Исключительность. Но… ***! Я уже говорил, что ты… Ладно… Ладно… Я успокоюсь… Я спокоен!

— Ты спокоен, — твердо проговорил доктор, наконец, доставая кусок металла.

— Да, я очень спокоен, — выдохнул главарь, кажется, и правда, успокаиваясь, но издевательски сверкал глазами, кривя пересохшие губы в усмешке превосходства. — Так, значит, докторишка. Не беси меня, понял? Мы без тебя обходились и еще обойдемся при случае.

— Спасибо-пожалуйста, — пробормотал док, рассматривая осколок, убеждаясь, что сделал все правильно. И от этого удалось даже мысленно похвалить себя: как он верно определил, рана оказалась неглубокой. Если бы не кровь, которая мешала ее нормально рассмотреть, и не главарь, который будто самоцель поставил — «сделать себе хуже» — то все удалось бы завершить намного быстрее.

Ваас отхлебнул еще спирта и, казалось, задремал на пару минут, вырубился, все-таки доказывая, что он — человек, а не демон-хаос, и как у каждого, у него тоже существовал предел сил. Бен обрадовался, что при наложении повязки ему никто не будет мешать бессмысленной болтовней, на которую он не менее бессмысленно отвечал. А для себя решил, что в тот день со всем усердием помог главарю только ради Алвина, который милосердно притащил обратно Нору. Но она, кажется, была о произошедшем совсем иного мнения.

Когда Гипу во второй половине дня удалось вернуться в свой сарайчик, чтобы немного отдохнуть, он с удивлением обнаружил, что Норы там нет, обернулся, испугавшись, что она снова сбежала, однако оказалось, что женщина вошла следом. Лицо ее выражало странный скептицизм. Обычно теплые глаза туманились отстраненностью и презрением, когда она негромко спросила с тяжким сарказмом:

— Значит, я собственность?

— Нора… Ты… Ты все слышала?.. Ты же понимаешь, что я должен был хоть что-то ему возразить, — попытался оправдаться доктор, не понимая, когда женщина могла это выведать, если они все находились в штабе. Он вспоминал, кто там был. Алвин совершенно точно направлял яркий прожектор, пара пиратов просто сторожили… Но его размышления прервал голос:

— Слышала. Я была твоим ассистентом. Ты меня даже не замечал. Но это ладно. Так даже лучше. Что ж… Возразил, молодец. А вместо документов ты будешь показывать акт купли-продажи… Рано или поздно ты станешь одним из них. Если уже не стал, — сухо заявила хиппи, обхватывая себя руками крест-накрест.

— Да о чем ты? Мне так же мерзко, как тебе, как Салли, я еще должен лечить этих сволочей. К ракьят я уже не могу податься, меня убьют на первом их аванпосту, — не выдержав, открыто предъявил претензии Бен.

— Об этом я и говорю. Достаточно принять немного зла, и оно начнет захватывать тебя, — нахмурилась Нора.

— Нора! Я тебе обещаю, я найду способ всех нас вытащить. Уже скоро. Только не надо сбегать! Салли и так не сладко, она… Я боюсь, что она сходит с ума, — высказал все, что наболело за долгие часы ожидания, Бенджамин, снова чуть не плача. Автомат сменялся человеком.

— А ты? Ты не сходишь, говоря такое? — уже без злобы, с участием приговорила Нора, успокаивающе погладив доктора по щеке и по плечу.

Она понимала все с полуслова, словно в душу заглядывая, не смея таить долгих обид.

— А я… Может, и я тоже, — пришлось признать доктору, так как он не понимал, какой Мистер Скальпель говорит за него все эти мерзости о «купле-продаже».

— Поэтому нельзя здесь больше оставаться! — сурово обрывала все сомнения Нора.

Бенджамин кивнул и пообещал себе, что найдет предлог, как отправиться в Бэдтаун, чтобы договориться с контрабандистами. Хотя доктор не представлял, как именно. Тугие пружинки нервов перекатывались по его рукам, когда он сжимал кулаки, что, как казалось, добавляло решительности, не позволяя растечься кашей-размазней. Но никакой план по-прежнему не приходил в голову, однако доктор верил, что рано или поздно все найдется: и повод поехать в Бэдтаун, и нужный контрабандист, который отбывал бы с острова тайными морскими путями. Нора слишком убедительно настаивала на том, что есть шанс спастись.

И стоило доктору покинуть сарайчик, как на него наткнулся Бен номер два, как в шутку называл Гип пирата-спорщика, что оказался тезкой и последнее время сопровождал при перебрасывании хирурга между аванпостами.

— Здорово, кореш! — улыбнулся пират, прикуривая. Выглядел он уставшим, даже вечная неопрятная бурая щетина и пестрая тряпка на голове, что защищала от солнца, не скрывали впалых щек и кругов под глазами. Конечно, все усугублялось повальной среди пиратов наркоманией. Кажется, он был в отряде, что спустился с холмов.

— Привет, Бенни! Как жизнь? Что за кипеш был? — убедительно изобразил беззаботность Гип, инстинктивно чувствуя, что просто обязан узнать подробности, что же заставило отряд во главе с Ваасом двое суток без сна и отдыха шарить по крутым склонам. Бенни оказался довольно разговорчивым, точно хотел поделиться впечатлениями, хотя начал буднично:

— Как обычно. Ну, хотя… сегодня не как обычно, — пират замялся, поморщившись, закуривая, выпуская медленно дым, а потом подобрал слова и рассказал на одном дыхании: — Полутора суток по горам мотались. Тайник одного контрабандиста нашли, а он как раз нагрянул с этой ***ой Хромоножкой и еще одной бабой. Прикинь? Всего трое ***, а нас там… До***я! Двадцать было, сейчас пятнадцать осталось. Я там не всех знаю, из личной охраны Вааса. Короче, мы целую ночь выжидали. Ну, конечно! Эти твари заняли пещеру на высоте, да со снайпером. Среди нас тоже самоубийц нет, знаешь ли.

— И что в итоге? — заволновался Бен, стараясь все еще держать себя в развязной манере обывателя, который просто интересуется обстановкой.

— В итоге у Вааса в правом плече осколок гранаты, — слегка растерянно отзывался Бени, словно для него этот факт оказался чем-то вроде приземления НЛО, но затем пират нахмурился обиженно: — И мы о***ые и невыспавшиеся. Вот чего Ваас хотел? Пристрелил бы Хромоножку уже, на месте, быстро. Ну, вот так, как обычно он умеет — бам, и все… Живучая до***, ну, ты не представляешь! Сиганула с водопада, надеюсь, что теперь хоть утопла.

Бенни помотал головой, сбивая набок свой импровизированный тюрбан. Гип же волновался и вертелся вокруг собеседника:

— А контрабандист?

— Сбежал, — все мрачнее и мрачнее делался пират, усаживаясь на ящик у причала, впиваясь зубами в добытую из штаба вяленую рыбешку.

— С добычей? — уже не мог скрыть волнения Бен, хотя разум еще не до конца понимал, какую выгоду могут принести эти сведения.

— Вот тут *** ему! — самодовольно, мстительно улыбнулся пират, приосаниваясь. — Все у нас.

— С собой, что ли? — недоумевал доктор.

— Не. Отправили в развалины, ну… тут недалеко храм есть со стенами, почти крепость, — охотно выболтал местоположение нового тайника Бенни. — Там половина отряда осталась. Скоро на южный остров это дело переправим.

— Да, повезло еще, — с напускным участием закивал Гип. — А что там было?

— А вот это не твоего ума дело, — встрепенулся пират, словно понимая, что выдал лишние сведения.

— Ну, ладно, — тут же скромно отошел Гип, до головокружения ликующе подумав: «А мне больше и не надо! Главное, узнать, что это был за контрабандист. В любом случае, он, скорее всего, в Бэдтауне. Там народу полсотни если бывает, то хорошо, не потеряешься. Главное, чтобы он мне поверил, пошел на сделку. Буду искать спеца по взрывчатке, если он так гранаты метко кидает».

— А! — вдруг вспомнил пират, посмеиваясь. — Ну, еще мы такие… идем вниз, сюда, и тут видим — краля твоя бесхозная по холмам мотается. Заблудилась, что ли? Или сбежала?

— Вот это уж не твоего ума дела. Приятель, — отмахнулся вкрадчиво Бен, загадочно улыбнувшись.

— Да ладно, че ты такой. Нормально общались, — протянул Бенни, дожевывая рыбешку и понимая, что неплохо бы продолжить трапезу чем-то более существенным.

— Так, у меня еще дела, — под благовидным предлогом закончил разговор доктор. Но едва мог скрыть невероятные подъем настроения и адреналина: впервые он знал, что делать. Да, это было связано с опасностью, но впервые с попадания на остров он верил, что поступает верно. Не считая поисков несуществующих поводов для отправления Бэдтаун, дело оставалось за малым — убедить Салли, что они по-прежнему друзья. И экзальтированно приподнятое настроение Бена испарилось.

Доктор прошел вдоль аванпоста, наткнулся на немилость нервных волкодавов, нелепо отскочил, вызвав смех караульных, побоялся, что привлекает много внимания, подождал где-то полчаса, принеся Норе в сарайчик еды, поделившись сведениями. Женщина больше не сердилась, вновь поддерживала во всем.

Затем мужчина отправился искать Салли, благо на открытом просматриваемом пространстве спрятаться оказывалось практически негде, однако девчонке удалось забиться под лестницу между штабом и настилом для снайперов, что вел на плоскую крышу.

Бен застал Салли в слезах. Она тихо беззвучно скулила, будто ей снова сделали очень больно, чего и испугался доктор, не понимая, кто же мог снова притеснять ее.

Девочка подняла опухшие красные глаза. И доктор словно отогрелся, с его души будто сняли нефтяную пленку гадливости и отчуждения — перед ним снова предстала та Салли, которую он знал, не убийца с алыми губами вампира, не циник и не безумец, что пытался сделать себе хуже убийством Норы.

— Что случилось, Салли? Как ты? — спросил с привычным волнением в голосе Бен, отмечая, что внешне на девушке не было никаких повреждений.

— Со мной… В-все хорошо, — терла нос девчонка, высмаркиваясь в подол длинной майки: — Я не… Я не из-за себя. Ваас…

Голос ее сорвался, но затем она вдруг резко успокоилась, выползая из-под лестницы, выпрямляясь перед доктором.

— Салли, тебе… Тебе было жалко его? — растерянно спрашивал Бен.

— Ему было больно… Он был недоволен, — отрывисто и сухо доложила девушка, не глядя на доктора.

— Подожди, а тебе не больно, когда каждый раз он издевается над тобой? — поразился и не понял мужчина.

— Больно, но я уже привыкла, — отрезала девушка, кривя губы, вновь взгляд ее сделался колючим, озлобленным, насмешливым. — Я ведь кукла. А он не привык, он главный, он человек, хоть и мертвый человек. Мертвецы обычно мучают людей. Кукол мучают все, никому нет дела до куклы.

Салли проплыла, словно призрак, мимо доктора, который так и не сумел сообщить ей о плане побега, все еще не понимая, кто же теперь заключен в этом тщедушном теле девочки. Бен растерянно поплелся обратно в сарай, вновь придавленный своей нерешительностью. Он пообещал себе в ближайшие дни растормошить Салли, вернуть его маленькую девочку, которую он, наверное, полюбил. Полюбил. Точно полюбил. «Наверное» — потому что не признавался себе, чувствуя себя безгранично пред ней виноватым. А теперь во сто крат больше, потому что Нора вот так легко подсказала, как все они могли бы спастись. Да, опасно и почти нереально, но до этого он просто бездействовал, ехал туда, куда приказывали, делал то, что велели. Неужели Салли тоже перешла свою точку невозвращения? Как Ваас. Нет, не верилось.

***

Салли молча смеялась над собой: как же, Черный Фрегат, как же, «крутой» убийца. Эти иллюзии рассыпались в тот миг, когда она увидела окровавленное плечо Вааса. Вдруг пронзило осознание, что в случае его смерти статус «личной вещи» не менялся вне зависимости от того, убивала она пленников или нет. Палач — это она так себе придумала. На деле никем она не являлась, совершенно никем. И Черный Фрегат трусливо отступал.

Саморазрушение чужой болью не являлось гарантией спасения или смелости. Никчемное, по сути. Салли четко поняла, что саморазрушение бессмысленно, а от ненависти она лишь больше пострадает.

А Бенджамин… Светлые чувства к нему все ж не возвращались. Зато Ваас… Что она к нему чувствовала? Ее мучитель, ее палач. И ее мужчина.

Жестокий, безумный, но все-таки она ощущала, что на каком-то уровне прекрасно понимает его. Их обоих семья превратила в чудовищ, в моральных калек, хотя по идее должна защищать и ограждать от злобы окружающего мира незнакомых людей. Но самыми чужими оказывались самые родные — у кого сестра, у кого отец. Впрочем, тайну Цитры и предательства Вааса не ведал никто, и вряд ли представлялся шанс когда-нибудь точно узнать этот страшный секрет. Возможно, все усложняли, но и совсем упрощать не хотелось. Да и есть ли разница для тех, кто страдает от гнева таких вот опаленных?..

Салли вечером смотрела, как мерно вздымается широкая грудь Вааса. Он спал, потому что за двое суток вымотался, а отправление в форт отложили до следующего дня. Девушка молча рассматривала его, сидя на полу на коленях с прямой спиной, словно японка, не ощущая ни покалывания в ногах, ни усталости в сведенных до белых пятен руках. Она все не могла поверить, что кто-то посмел причинить вред ее главарю.

Он оставался чудовищем, но Салли не могла его ненавидеть, не сейчас. Он был раненым чудовищем, и хоть никогда не являлся жалким, девушка его именно жалела, потому что человеческого сострадания он не заслуживал.

Где-то ближе к ночи он слегка пробудился, ничуть не удивляясь, что рядом его «личная вещь», пробормотав осипшее, но по-прежнему тоном повелителя:

— Эй, Салиман, притащи горло промочить… Да нет, ***, не воды, дура! Ром там вроде был… Хотя нет, давай, что ли, воды. ***, только шевелись!

Девушка послушалась, проворно разгибая затекшие ноги, принося тут же и то, и другое. На всякий случай. Ваас выбрал воду, затем снова заснул, словно древний дракон. Глухо, без снов.

Глубокой ночью Салли прижалась к нему, ощутив, что на этот раз его колотил мелкий озноб. Прямо как ее недавно! Кто-то отомстил за нее, косвенно, не подозревая о ее существовании, конечно. Только она не желала этой мести. Черный Фрегат — какая глупость! У нее не было никакой силы, да и вся злоба ее являлась надуманной. Нет, она не желала ничьей смерти. А мысль о том, что там, где-то среди гор, ее Ваас чуть не расстался с жизнью из-за какой-то гранаты, наводила ужас на Салли. Она, очевидно, боялась больше участников недавнего конфликта. Так всегда и бывает: одни воюют, другие трясутся от страха. Но вот он вернулся, живой, хоть и потрепанный. Странно, за что же Салли радовалась? За то, что ей представлялся шанс просуществовать сколько-то еще времени в качестве «личной вещи»? Бен не оправдал ее надежд, больше она не верила доброму доктору. Он бездействовал, а Ваас обладал реальной силой, хоть и направлял ее во зло.

Девушка исступленно украдкой осторожно припадала губами к шраму Вааса над левой бровью, он сонно только спрашивал:

— Что ты делаешь? А… По***, — но мысли его были далеко, слишком далеко, фактически он не воспринимал Салли как разумное существо, разговаривая сам с собой: — Проклятая Хромоножка с ее дружками. Ну, ничего, живыми они с острова не вернутся. Та блондинка оголтелая точно! Чтоб ее камнями засыпало в этих горах. Да, не вернутся. Отсюда вообще никому ни*** не сбежать. ***! Не сбежать!

Комментарий к 16. Слишком поздно. Саморазрушение чужой болью

Вот, долго создавалась эта глава, потому что автор рисовал Салли. Скоро будет рисунок в группе моей: http://vk.com/sumerechniy_elf

Еще такой факт по поводу этой главы: она является пересечением с другим моим фанфиком по Far Cry 3 “Нет вестей с небес”. И что делали пираты на холмах, описывается в 111-112 главах: https://ficbook.net/readfic/2532294

Дальше тоже будут некоторые отсылки. Два этих фанфиках происходят по хронологии параллельно с событиями игры к тому же. Стараюсь ничего не нарушать.

Перевод эпиграфа:

Эй ты, последней надеждой живём:

Мы выстоим вместе, врозь пропадём.

Кто-то ждал эту главу? Если ждали, то не молчите. Я тогда дальше буду писать.

========== 17. Вера и предательство. Ревность ==========

Jealousy

As thick as mud,

it’s in my veins,

it’s in my blood.

Jealousy,

it’s plain to see,

I love you more,

Than you love me.

© Frankie Miller «Jealousy».

Незрячая душа устало тыкалась в предметы в полутьме, мотая, как кассету в магнитофоне старом, впечатленья прошлых лет. Осталось там: иначе было все. Навечно. Для кого-то свет, кому-то черной сажей снег выпал, и человек устало встал, проснулся, который день не видя снов, как будто по ошибке их отключил какой-то темный маг. Или маньяк, которых много рыскало вокруг, как тех дерев живых, откуда лился свет чужого солнца. Он ослеплял и путался в ресницах, врываясь из-за моря, из-за гор.

Сквозь пробужденье тренькали свирели птичьих голосов и хриплый клекот орлов над падалью. О, ныне настал их пир! Серых, с изогнутыми клювами и голыми шеями теней кровожадных. Они кружились демонами над зеленой, как восток, листвой. И больно чудилось, что поедали мысли, щипали колким сумраком всю сущность, когда Бенджамин взглянул на Салли накануне. Лишь клекот падальщиков венчал их тяжкое молчание.

Больше они почти не говорили. От этого хотелось выть, да не на луну, а на солнце. Доктор понял, что опоздал, что не спас! И если до того он ее только жалел, то теперь полюбил. Нора — ангел, их общий друг, но не женщина, с которой хотелось бы связать свою жизнь. Но вот Салли решила все разрушить, и доктор не верил, что отныне реально спасти их обеих. Он решил, что если умирать, то всем вместе. Только зачем умирать?

Утро двигалось на «Верфь Келла» замедленной съемкой, с залива сильный ветер нес воду, через полчаса остров накрыли темные тучи, подобные тяжким мыслям в голове доктора. Он не верил в высшие силы, потерял веру из-за всех событий на острове, но выйдя из сарайчика, молча попросил, удивляясь плавности речи, точно прошлое в нем пробудилось: «Руби меня мечом, художник сизокрылый, за все, что сделал и не сделал я. За то, что не успел, кого не спас — сильнее. Повесь свинцовый пуд грехов ты мне на шею. Чтоб научился жить по совести скорей. И дай мне сил, да чтобы стать сильней».

Бен сглотнул нервно, сминая пересохшие губы, вдыхая духоту предгрозового дня. Но он решил — сегодня составит план. Да если погибать, то всем втроем. Не страшно! Дальше-то некуда. Сердце билось красным истертым флагом, что терзался ветром, просвечивая серым небесным покровом сквозь частые дыры.

Отраженное в бочке лицо расплывалось рябью, и все это время казалось, что тот человек из воды — и есть та амеба, что сердце свое продала, что сделалась студнем, да все без борьбы, оправдываясь половинчатой клятвой непричинения боли. А все половинки добра в целое не сложить, это лишь зло множится, как сорняк подзаборный, нагроможденьем бурьяна.

Бенджамин разметал по поверхности воды чуждый образ зрячего слепца, который потерял то, что многие ищут всю жизнь, не заметив вовремя взгляды, жесты и просьбы-мольбы крошечной жизни, попавшей в тюрьму, хрупкой бабочки, что в банке томилась. Он не ведал отныне, сумеет ли крылья вернуть. Салли вовсе не хотела его слушать, его пустых обещаний и сожалений. Хватит! Он больше не мог тупо смотреть на чужие мученья.

Когда сбежала Нора, доктор понял, что рискует растерять всех. И себя в том числе. От общей боли легче не делалось. Он уже потерял их добрую Салли, отныне по аванпосту разгуливала Салиман с жестоким циничным взглядом, способная на все, познавшая убийство, переступившая последнюю границу. А Бен… Только теперь он в полной мере осознал чудовищность своей ошибки: он просто скрывался в зарослях, когда впервые ледоруб опустился на голову ракьят. Но… Но что он мог? Не оправдание! Он слишком долго оправдывался, слишком долго надеялся.

То ли проснулся он, то ли двигался в лабиринте кошмаров, когда не боялся подходить к пиратам, требовать, смеяться. Ваас со своей охраной отправился в форт. Значит, слежки не оставалось. Уровень проницательности остальных не позволял читать по лицам, улавливать мысли, пресекая полет любой птицы, словно атакой коршуна беззаконного.

Бен все бил на сходство имен, подскакивая к неосторожному спорщику, что снова по привычке торчал на причале, поглядывая на акул:

— Бенни, а не пойти ли нам в бордель?

Бенджамин «номер два» опешил, сдвигая набок пеструю бандану, протянув недоверчиво:

— Тебе-то зачем? У тебя рабыня есть, — глянул искоса, добавляя: — Вот был бы ты не жадный!.. Поделился бы.

— Ну, так ты идешь? — заминал несуразицу Бен, престранно ухмыляясь.

— Не на что, — обиженно вздохнул пират.

— А я тебя угощаю! И выпивкой, и девочками, — великодушно заявил доктор.

И не солгал: за время противостояния с ракьят он сделался достаточно уважаемым человеком в банде, его по-прежнему не отпускали в одиночку, но уже скорее, чтобы сберечь ценный кадр. Он оказывал помощь не только Алвину, но и другим командирам отрядов. Удалось отработать долг за Нору и получить сверх того. Легкое ранение самого главаря одарило щедрым вознаграждением. Правда и полуправда — лучшее оружие. И Бен решил испытать его в действии.

— Это в честь чего? — не доверял пират.

— У меня День Рождения! — уже открыто соврал мужчина, в целом, догадываясь, что «кореш» не откажется. Да кто ж за чужой счет отказывается! Все знали, что доктор не может причинить вреда. Его теперь опасались даже меньше, чем Салли, появление которой считали почти дурным знаком.

— Ну, Гип, делать тебе нечего, тут ракьят напирают, а ты транжиришь, — усмехнулся Бенни. — Но вообще… Давай!

Начало было положено, и Бен превращался в автомат в ином смысле этого слова. Адреналин в нем кипел и подсказывал лихорадочным биением в виске каждый следующий шаг. Вот уже Бенни-пират пошел заправлять джип. Командир аванпоста, которым с недавних пор стал Хал, отпустил, ведь подчиненные иногда отправлялись в Бэдтаун. Противостояние с ракьят словно затухало: поговаривали, что Ваас на днях утопил или лично пристрелил Джейсона Броди. Сопротивление племени накрыло угнетенное состояние, словно черная туча, которая по пути в дрянной городишко рисковала прорваться грозой.

Пока пират возился возле машины, доктор подошел к встревоженной Норе, которая спрашивала, стараясь размеренно дышать, давя сильный стресс:

— Бен, что ты задумал?

— Все получится, верь в меня, Нора, — погладил ее по щеке доктор, ничего не объясняя. Он слишком торопился.

Нора хмурила изогнутые темные брови:

— Уезжаешь… А Салли?

Салли… Снова о ней. Девушка тем временем не показывалась на глаза, точно пряталась. Бен ощущал, что ей стыдно и горько. Будь она настоящим циником, не стала бы скрываться. Казалось, он никогда так не понимал ее, практически чувствовал. И все осознание нахлынуло, когда он ее потерял, казалось, навсегда. А Нора… Он купил ее, он ее спас. Он увидел в ней ангела, но ведь с крылатыми не живут, их слушают, внимают их песням. Салли… С каждым мигом она ускользала, словно ночная тень. Вот мелькнула возле штаба и скрылась за развешанным на веревке тряпьем пиратов. Нет, она играла свой цинизм, потому что настоящая беспринципность не избегает чужих взглядов. Ваас вот всегда устраивал шоу, грандиозный концерт в честь кровавого исполнения его симфонии самоуничтожения.

— Ты боишься с ней оставаться? — испугался доктор, чувствуя, как рушится доверительная связь между женщинами. Ему-то казалось, что Нора стала для девочки заменой матери, старшей сестры. Может, он ошибался? Во всем.

— Теперь. Да, — дрогнул голос Норы. — Но я не об этом, — она вздохнула, неловко лохматя дреды. — Ты ей-то сказал?

— Она… Она меня не будет слушать, — прошла по телу доктора дрожь, неуместные слезы неискупимого снова подступили к глазам, но он твердо, даже жестко продолжал: — Я слишком долго обещал. И обманывал ее обещания.

Он не добавил, что ныне вознамерился оправдать их. Словно требовалось достигнуть им всем самого дна, чтобы понять: принцип непротивления злу силой для Рук Айленда означал поглощение этим злом! «Быть или не быть» означало «сопротивляться» или «превращаться в безликую погань». Выбор.

Все решал выбор. Те, кого утащило болото, те, кто не видел больше ни искры света, устраивали представление своей душевной агонии. Бенджамин решил, что пора выбираться. У него только в голове вертелось: «Контрабандисты, контрабандисты. Если есть в этом мире справедливость, то я найду этого контрабандиста. А если нет — прекращу все наши мучения тремя ударами скальпеля. Хватит! Дальше некуда!».

И он отправился на поиски неведомого человека, который потерял свою добычу.

По дороге в Бэдтаун разразился ливень, лютый тропический шторм. В бурлящих реках, казалось, отражался истинный уродливый оскал ослепительно красочного архипелага. Но, несмотря на непогоду, пираты пользовались случаем оттянуться и направились по прибытию в сторону бара — единственного относительно нормального места в деревне пропащих душ. Там даже телевизор обретался, правда, по случаю грозы на экране только помехи шли. О громоотводах в здешних местах не слышали, но обесточивать что-либо даже не собирались. Угрюмый мужик отстраненно протирал грязной тряпкой сальные стаканы. Буквально на каждом столе и стуле, в каждой тарелке и рюмке читалось: «антисанитария». Но никого это не волновало. Все считали бар приличным местом для развлечений, играли в покер, тянули пиво, курили наркотики. Доктор оглядел посетителей: еще одна группа пиратов в красных майках притаилась за картами в углу. На вошедших внимания не обратили. У Гипа уже созрел примерный план, как отвязаться от сопровождающего.

К ночи Бен напоил своего караульщика до беспамятства, притащил его в публичный дом Бэдтауна и оставил якобы часа на два, зная, что после утех с дамочками «кореш» от того количества пойла, что удалось в него влить, проспит до утра. Доктор только удивлялся, как ему удалось столь убедительно изображать, будто он тоже пьет, как конь. Одно хорошо — ему теперь верили. После того, как он мастерски извлек осколок гранаты из плеча самого главаря, уважение к нему значительно повысилось, как и уверенность в его лояльности пиратам. Но все обстояло наоборот: его раньше не следовало сторожить, ибо он не ведал, к кому и зачем бежать, а теперь четко и хладнокровно просчитывал каждый свой шаг, пользуясь этим кредитом шаткого доверия.

Вскоре мужчина выскользнул в грозу, в самый ливень, растворяясь в хлестких каплях, точно человек-силуэт с дешевой картинки. Ноги увязали в грязи, что сочилась гноем необработанной раны через деревянную мостовую. Вода в водопаде за деревней срывалась с неимоверным гулом вниз, зато скала закрывала от ветра. Но в лицо все равно летели клоки соломы, сорванной с крыш и курятников, оторванные пальмовые листья, а в ушах гудел ветер. Бен едва различал силуэты домов, но чувствовал, что непогода может быть его шансом, дополнительно скрывающим его перемещения от промокших усталых пиратов. Однако он не знал, куда направиться в поисках контрабандиста. По воспоминаниям из прошлых визитов доктор пытался найти самый странный дом, что стоял на отшибе буквой «Г». Украшенное чучелом птицы над дверью, бронированное листами железа, обиталище некого субъекта с первого взгляда отличалось от обычных утлых лачуг, разбросанных вдоль запруженной реки.

Бенджамин слышал, что вроде бы именно там жил некий человек, который занимался чем-то темным, однако не принадлежал к банде пиратов. Почему его не трогали до сих пор, оставалось загадкой, разве только потому, что Бэдтаун являлся чем-то вроде нейтральной территории для заключения сделок в баре и плотских утех в публичном доме. Так что, по возможности не устраивали стрельбу в пределах городишки. Быть может, этим и пользовался контрабандист.

Сомнения мешали двигаться к двери. На что мог рассчитывать Бен? Да, утром он решил для себя начать сопротивляться, построить план побега… Решительность переполняла его, будто он вмиг по воле волшебства сделался колоссом. Колоссом-то колосом, только на глиняных ногах. А что существовало на самом деле? Шанс на миллион. Не более.

«Но я же просто спрошу? Ничего плохо не случится!» — неуверенно подбадривал себя доктор, вновь превращаясь в того нытика, который и не помышлял кому-то помогать. Не течение — прилив и отлив, мутная вода. Сначала буквально каждый сосуд пульсировал желанием подвига, а через какое-то время все заменяла опустошенность и сознание собственного бессилия. Шанс на миллион… Миллион! Один шанс. Одно стечение обстоятельств, когда дошли слухи о какой-то добыче, спрятанной в храме. А кто сказал, что добыча именно этого контрабандиста?

Но Бен на миг отключил голову, вырубил этого пассивного, вечно сомневающегося блогера, и с размаху постучал несколько раз в железную дверь.

Ветер надсадно выл в ушах, глаза заливал дождь, стекая по спине ледяными прикосновениями страха. Казалось, что в доме никого не было, никто не шевелился. Отчаяние наползало гудением джунглей, окутанных первородным мраком.

— Кто там? — внезапно донесся приглушенный недовольный голос.

— Ты меня не знаешь, — начал смело и уверенно доктор, радуясь, что ему ответили, выбирая тон, которым он всегда обращался к пиратам. — Но, кажется, в последние дни у тебя кое-что пропало.

— Убирайся к ч***вой матери, кто бы ты ни был! — донеслось из-за двери.

— А если я скажу, что знаю, где искать твою пропажу? — пытался казаться лукавым доктор, делая вид, что он в выигрышном положении.

Контрабандист открыл дверь, вернее, мелкое окошечко в ней, в котором показались недовольные небольшие глаза, а затем слепящий фонарик. Бен попытался заслониться от источника света, пока некто рассматривал его из-за двери. Отступать оказывалось некуда.

— Оружие есть? — буркнул недовольно человек. — Ты из пиратов.

— Я безоружен, — доктор показательно слегка поднимал руки вверх с раскрытыми ладонями, пытаясь установить зрительный контакт. — Я не совсем пират! Я скорее их жертва!

— У меня есть хоть одно основание тебе верить? — недоверчиво с пренебрежением шикнул из-за двери человек.

— А у меня тебе? — пустил ответную стрелу Бенджамин, вдруг вновь обретая уверенность в себе.

— Что ж… Верно! — беззаботно кивнул некто, меняя тон разговора. — Как тебя зовут?

— Бенджамин. Или Гип… Я доктор в пиратском лагере, — признался собеседник, опасаясь, что каждое неверное его слово может сорвать переговоры.

— Ну и как мне верить, что ты не привел отряд пиратов? — вновь сделался суровым мужчина.

Бен застыл растерянно, точно непослушный ученик, который разбил вазу на столе учителя случайным взмахом портфеля:

— Не знаю… Совсем не знаю.

— Ну, вот и убирайся! — едва не захлопнул окошечко в двери человек.

— Постой, но разве у провокатора не должно быть складной легенды? — почти заскулил Бен.

— Убирайся! — уже грубо донеслось из-за двери.

— Это ведь ты тот контрабандист, которого преследовали в горах. Вместе… С Хромоножкой, — приникая бессильно к железу, тычась в захлопнутое окошечко, взмолился Бен, неся первое, что приходило в голову.

— Что тебе о ней известно? — вдруг насторожился собеседник, внезапно приоткрывая дверь.

— Ничего. Слушай, если будешь дальше пререкаться, то все твое добро переправят на южный остров. И пиши пропало! — сдвинул брови Бен, приосанившись.

— Ничего о ней. Это плохо, — вздохнул едва заметно человек, но вскоре вновь на его небритом круглом лице заплясала какая-то совершенно неуместная беззаботность. — Ладно, входи.

— Спасибо, — промямлил доктор, переступая порог темного жилища, тут же обдавшего едким застоявшимся в духоте запахом каких-то животных и пива.

— Ну и кто ты будешь? Откуда такая забота о ближнем? — рассматривал придирчиво прибывшего хозяин, который сам оказался мужчиной средних лет. Выглядел он слегка полноватым из-за пивного брюшка, но мощные руки доказывали, что с оружием он обращаться умеет. Лицо его покрывала пегая щетина. Носил он пеструю гавайку и разбитые пляжные шлепанцы, которые в джунглях считались не очень-то качественной защитой от змей и насекомых. Но, похоже, его это ничуть не волновало.

Бен все еще побаивался за исход своей авантюры, о которой он предупредил только Нору. Однако новый знакомый показался приятнее большинства пиратов, хотя судить о трезвости его ума не приходилось. Но вел он себя достаточно приветливо, настолько, насколько возможно по отношению к незнакомцу, который в грозу ломится в дом с просьбами о помощи без каких бы то ни было доказательств. Бен поспешил представиться:

— Я — доктор, попал на остров случайно, едва не продали в рабство. За мной следят, но соглядатай напоен до беспамятства. Предлагаю сделку: я говорю, где твой товар, а ты… Ты сумеешь вывести троих человек с острова?

Словно заготовленная речь сама по себе вырвалась, хотя планировалось сначала узнать получше, с кем приходится иметь дело.

— Ну, привет. Ничего себе сделки у вас! Сначала ты один, теперь о троих речь! Кто еще помимо тебя? — возмутился человек.

— Две женщины. Вернее, женщина и девочка, — вновь почти умолял Бен, понимая, что напускное превосходство — это не та тактика, которую стоило избирать при общении с предполагаемым контрабандистом.

— А их-то с какой радости? Вон рабынь сколько, да хотя бы в Бэдтауне! Я что, всех смогу вытащить? — нахмурился удивленно собеседник, пространно махнув рукой.

— Нет… Просто… Я надеялся, — опустил голову Бен, ощущая, как его начинает подкашивать озноб, бормоча невнятно, не ведая, что врать, чем аргументировать: — Одна прибыла с яхтой, двух подруг ее продали, а я ее выкупил, все думают, что она моя рабыня, но это не так. А девочку на этот остров продал родной отец. Ее пытают…

— М-м-м… Ну, что ты бьешь на жалость мне? — сделался похожим на обиженного ручного медведя собеседник, осуждая уже себя: – А? Вот почему я вместо честной контрабанды вечно присоединяюсь к подпольному сопротивлению? Не иначе, все из-за родителей пацифистов.

— Кстати, одна из моих спутниц — хиппи-пацифист, — ввернул свою реплику доктор, все еще нерешительно стоя возле двери.

— Ладно! Сделка так сделка! Хватит докладывать, кто вы там такие. Меня, кстати, Герк зовут, — отмахивался мужчина, намеренно сурово сдвигая лохматые каштановые брови. — Допустим, смогу вытащить, если Вы не приведете за собой хвост в виде отряда пиратов. Ты так нескладно рассказываешь, что вряд ли можешь врать.

— Если ты сможешь нас вытащить, то на корабле я отдам тебе всю прибыль, которую мне принесла работа на пиратов! — протянул раскрытые руки, как к последнему спасению, Бен, словно уже отдавая все, что он накопил.

Герк снова придирчиво рассматривал это импровизированную сцену, не ведая, верить или нет. Его лицо кривилось и менялось от выражения беззаботности до крайней степени подозрительности. Наконец он хлопнул по столу, садясь вразвалку, как на трон, на табурет, покровительственно повелевая:

— Сначала выкладывай, где мой товар. Учти, я ведь мог бы отдать тебя на растерзание обезьянам, чтобы ты все выдал мне без всяких сделок.

Со стороны узкой комнатки, которая и образовывала «крышечку» буквы «Г» послышался, как по приказу, дружный гул, в котором Бен узнал нестройный клич мартышек. Возможно, их просто напугал раскат грома.

Впрочем, слова Герка прозвучали какой-то ненастоящей угрозой, словно он шутил и никогда не отдавал людей на расправу своим подопечным. А настоящих угроз доктор наслушался от Вааса, так что знал, кто просто пугает, а кто может и реально дыру лишнюю в черепе оставить.

— Но ты ведь этого не сделаешь? — слабо улыбнулся Бен, подобострастно обнажая десны, нервно приподнимая уголки губ. — Я надеялся на помощь.

— Тьфу на тебя с твоей жалостью! — морщился контрабандист, недовольно постукивая по столешнице. — Говори уже!

— Речь шла про какие-то развалины к северу от «Верфи Келла», — вытянувшись, как призывник, выдал информацию собеседник.

— Ну-ну, есть возможность проверить это вдвоем? — сощурился Герк, почесывая недовольно то щетину, то кудрявую шерсть на животе, доставая вскоре из ящика возле стола пистолет-пулемет.

— Только проверю, в каком состоянии тот пират, — засуетился Бен, не веря своему счастью. Шанс один на миллион! И, похоже, сработало! Впрочем, доктор ничуть не был уверен, что Герк не подставит его и не убьет уже на корабле. Но так хотелось верить, что это шанс!

Бен поспешил заглянуть в публичный дом, возле которого на лавке, как и ожидалось, уже спал в полном беспамятстве Бени. Вокруг него с недовольным видом бродил местный сутенер, зная, что пиратов трогать не стоит, ибо они составляли основной источник дохода для его сарая с неоновой вывеской.

Герк, который уже нес на одном плече веревку, а на другом — мартышку, глянул на мертвецки пьяного Бени.

— Он не проснется до утра, — усмехнулся спутник контрабандиста, довольный своей работой, шепнув: — Мешать «ерш» и наркотики — опасная затея.

Брови Герка одобрительно поползли вверх, мужчина широко улыбнулся, отвечая негромко:

— Это ты ему, что ли, «ерши» делал?

— А как же! Специальный «коктейль», — невольно улыбнулся в ответ доктор, удивляясь, что он еще не разучился хоть чему-то радоваться. Он шел как во сне, доверяясь, по сути, совершенно незнакомому человеку. А что еще оставалось? Да, Герк мог завести доктора в чащу, ограбить и убить. Но иного плана просто не существовало. Нора предлагала рискнуть, и была готова сама бросаться в неизвестность. Правильно ли? Бен не ведал, кто прав: Нора с ее безрассудной смелостью или Салли с ее осторожностью, которая приводила только к плачевным последствиям.

— Ты собираешься идти прямо сейчас? — вдруг доктор понял, что они выходят из Бэдтауна, а гроза не стихает.

— А когда же еще? Да, ты сейчас скажешь, что в джунглях настоящий ад, но мы же везучие ребята? Мы сами напугаем лес, а не он нас! Правда, Фред? — Герк обратился к мартышке на плече, которая была облачена в жилет, где помещались какие-то непонятые квадратные брикеты с проводами. Для чего они могли служить, Бен не желал догадываться, все больше убеждаясь, что связался с каким-то лунатиком.

Доктор неуверенно следовал за контрабандистом, сначала по размокавшей грунтовой дороге мимо развалин некой колокольни или башни, которые вырисовывались на возвышении, словно силуэт мистического великана. Памятники древнего политеизма или монотеизма — все здесь смешивалось, стиралось, делаясь скорбными руинами. Только отблеск молнии на миг выхватил из мрака круглое окно в форме цветка, где когда-то, видимо, красовался небольшой витраж.

Вскоре Герк свернул напрямик, срезая крюк. И вот тогда начался настоящий ад: ноги увязали в черноземе, путались в траве и корнях. Идти приходилось в гору, однако не существовал риск получить упавшим деревом по спине — заросли очень скоро сменились плоскогорьем с высокими кустами, огибать которые не составляло труда. Мешал скорее сам ландшафт. Доктор, не привыкший к марш-броскам через леса, споткнулся раз двадцать, тихо ругаясь и приходя к выводу, что надо было становиться в свое время военным врачом. Впрочем, нет, вообще не стоило соглашаться на проклятую экспедицию! Но с недавних пор доктор останавливал себя на этой мысли: не попади он на остров, он бы не встретил Салли. Да и Нору. А без них жизнь уже не мыслилась. Кого ценил больше и за что? Уже не разделял, запутался.

Узкая тропа вилась и исчезала, вскоре вообще пришлось заняться скалолазанием, сбивая руки о валуны, залезая на довольно отлогий склон. Контрабандист молчал, доктор следовал за ним, решив, что будь у спутника намерения убить и ограбить, он бы уже сто раз мог их осуществить с учетом выбранного маршрута. В груди пекло от бега, в глазах плясала темнота и разноцветные блики, что умаляло страх перед незнакомцем. И доктор просто следовал за Герком, ориентируясь на мартышку Фреда, сжимавшуюся на плече, больше всего опасаясь упустить из виду этот маячок.

Развалины показались неожиданно, выплыли, выпрыгнули массивной каменной кладкой из-за завесы ливня. Древние руины упирались одной из стен в гору, сливаясь с ней покровами мхов и лиан. Казалось, что когда-то давным-давно Рук Айленд населяла высокоразвитая культура, которая оставила после себя великолепные архитектурные памятники, встречавшиеся там и здесь неразгаданными посланиями древних культов. Неудивительно, что амбициозные этнографы хотели их изучить, хотя ракьят ничего не сумели сохранить, если вообще являлись потомками тех великих строителей. Но Бенджамина все это мало занимало ныне.

Как оказалось, относительно «Верфи Келла» развалины располагались на ощутимом возвышении. Аванпост казался крошечной мутно светившейся точкой в дымке и, чтобы добраться до него, предстояло преодолеть немалое расстояние вниз по серпантину. Зато от Бэдтауна древний комплекс строений находился не больше, чем в километре, чему несказанно обрадовался Бен. Впрочем, заплутать по бездорожью он все равно мог запросто, ведь это только Герк ведал секретные тропы, которые испещряли горный хребет.

— Что мы ищем? — интересовался устало доктор, когда они достигли стены. Герк же прислушивался и присматривался, прытко залезая на второй этаж одной из полуразрушенных галерей, которые образовывали квадрат стен.

Контрабандист убедился, что в ней никого нет, зато через миг заставил жестом Бена замереть внизу — развалины и правда кишели пиратами Вааса, которые, устало матерясь, освещали себе путь фонариками, неся караулы.

Одного из них удалось увидеть через дыру в полу. К счастью, авантюристов в темноте он не заметил, а шум дождя и грома отлично скрывал звуки шагов. Как только пират прошел чуть дальше, а свет фонарика сменился привычным глазу полумраком, Герк поспешил покинуть галерею, слезая вместе с Фредом по тем же лианам, по которым они залезали.

— Алмазы Шакала. Одного мафиози из Африки. Впрочем, не важно. Нет ничего зазорного в том, чтобы красть краденое. Верно? — глуповато улыбаясь, объяснил контрабандист, словно разговор не был прерван происшествием. Доктору хватило ума не следовать за спутником наверх, так что свою порцию страха и трепета он не получил.

— Так, развалины здесь? Вернее, это те развалины? — неуверенно переминаясь с ноги на ногу, спрашивал доктор, посматривая по сторонам. Но, кажется, караулы ходили только по внутреннему периметру, не догадываясь, сколько дырок понаделало время в древних стенах.

— Да! Если ты об этих развалинах! Что-то там точно есть, иначе Ваас бы не потрудился выставлять охрану на эту крепость, — «исчерпывающе» отвечал Герк, тряся головой и ковыряясь в ухе, словно ничуть не испугавшись маленького происшествия. — Есть идея, как выяснить, где могут быть алмазы? Под каким предлогом ты туда сможешь войти?

Бен замялся, потому что от него снова требовался какой-то план, а он, между тем, снова понадеялся, что отныне все тактические моменты будет обдумывать его спутник. Но пришлось напрячься и трезво рассудить:

— Устроить провокацию, я буду на «Верфи Келла», если удастся кого-нибудь ранить, то позовут меня для оказания помощи. Только стащить я алмазы не смогу.

— Ничего, знаю я одного человека, который сможет. Главное, дай точную наводку ему, — одобрительно кивнул Герк, поглаживая перепуганного непогодой, вымокшего и жутко недовольного Фреда.

— Уж не Джейсона ли Броди? — усмехнулся Бен, впервые ощущая свободу и вседозволенность в хорошем смысле этого слова. Вот он! И вот контрабандист! И он мог бы сбежать от пиратов прямо теперь, спрятать у него Нору и Салли. Впрочем, куда? Нет, он явно переоценивал влияние Герка, который хоть особо не прятался в Бэдтауне, но все-таки с пиратами в открытые стычки не лез.

— Не твое собачье, — безмятежно отзывался собеседник. — Так-с, значит, мне еще провокацию устраивать? Сложновато будет, — протянул Герк, но внезапно спохватился, завертевшись на месте: — Фред?! Ты где, Фред?! Так, еще договоримся. Проклятье! Мартышка сбежала.

— А что, это так страшно? — не понял Бен, опасаясь, что его так и бросят возле развалин, а объясняться с караулом, что он «совершенно случайно» заблудился, доктор не желал, подозревая, что ему не поверят.

— Конечно! Если на ней жилет с взрывчаткой, — хлопнул себя по лбу Герк, видимо, уже не на шутку волнуясь, вручая небольшой черный предмет доктору. — Вот те рация, канал настроен, только попробуй попасться! Фред, куда тебя несет?!

Последняя фраза была адресована уже непокорной обезьяне, которая унеслась в неизвестном направлении. Бесстрашный укротитель мартышек, чавкая сланцами по грязи, понесся за ней, скрываясь во мраке. И как только он исчез, Бену стало нереально жутко. Он понял, что просто обязан до утра вернуться в Бэдтаун, но на деле стоял столбом возле древней крепости, буквально спиной ощущая, как там копошатся караулы, успокаивая себя:

«Тут всего километр! Да, всего километр. Так, что мне надо сделать? Ждать сигнала о том, что устроили диверсию и кому-то нужна помощь. Так… оказать эту помощь и узнать расположение развалин. Но сейчас мне надо просто пройти этот ч***ов километр! Все нормально! Все нормально!» — мысли записывал уже не тупой блогер, не шизофрения, а сам Бен, который говорил с собой, как всякий человек, оказавшийся в затруднительной ситуации.

Доктор пошел наугад, надеясь, что скоро найдет ориентиры и дорогу. В самом плохом случае, он всегда мог соврать Бенни, что они упились до того, что кто-то его похитил, ограбил и бросил. Да, запасной план существовал всегда, главное, чтобы звучало убедительно.

Спускаться оказалось проще, теперь ландшафт играл на руку, только ноги и помнили, куда идти во мраке. Тусклый фонарик не помогал нисколько, только сбивал привыкшие к темноте глаза. Бена трясло, и от усталости, и от страха, что он остался совершенно один посреди дождя без оружия и карты.

В целом, он видел с горы «Верфь Келла», но там его одного, вышедшего из джунглей, тоже никто не ждал. Он подозревал, что подпольная борьба в одиночку будет нелегкой, и не хотелось оправдываться перед собой, что он сделал все, что мог. Нет! Он решил бороться до конца, а это значило открыть в себе те силы, о которых раньше не подозревал.

Доктор осторожными шагами преодолевал метр за метром, надеясь, что идет в верном направлении. Вскоре он забрел в какие-то заросли, в панике поняв, что ему срочно надо возвращаться обратно, так как никаких джунглей на их пути не встречалось — все больше валуны. А еще они дважды пересекли грунтовку, то ли это был изгиб одной дороги, то ли две разные, поэтому идти по ней тоже казалось не лучшей затеей. Оставалось уповать только на свою память.

Руки и ноги холодели, доктор повернул назад, вскоре вновь уткнувшись в камни развалин, от которых он шел. Высокая башня в центре вырисовывалась сквозь всполохи молний точно немой зеркальный ответ той разрушенной колокольне.

Выходило, что он бродил кругами! Бен сполз бессильно вниз по стене, сжимаясь в комок, едва не воя от своего бессилия, сущей бесполезности. Вот придумал он план! Вот что-то начало двигаться! Вот ухватился он за соломинку, утопающий, если уже не утонувший. А утопленников со дна на соломинке не вытянуть, сами всплывают разлагающимися трупами разбухшими. Казалось, что они начинали окружать его: сотни покойников плыли через струи дождя, они приближались к доктору сквозь мрак этой страшной ночи, глушившей мысли и ощущения раскатами грома, точно само небо желало упасть на землю, со скрежетом срывая цепи, на которых висело.

Бен поежился еще больше от реальности своих видений. Нет, к счастью, он не верил в мистику. Это помогло ему встать и немного собраться, не сдаваясь на милость пиратам. Идти! Вот и все, что от него требовалось.

Гроза не могла длиться вечно, мрак ночи тоже сменился бы светом зари. Разве только их мучения обещали продлиться до скончания веков? Нет! Бен решил, что пора выводить друзей из рабства. Не через море, заставляя волны расступиться, не через пустыню, но хотя бы по мере своих сил — уводить прочь с проклятого потерянного острова. Не пророк, не святой, не провидец — просто человек с крошечной толикой силы. Разве он что-то мог? Мог! Вера в это заставила подняться и двигаться дальше, вниз по косогору, набивая шишки, сдирая колени.

Со второй попытки ему удалось не заблудиться в незнакомых зарослях. Вскоре показалась дорога, которую они совершенно точно переходили. Доктор решил, что сумеет на нее вернуться, если что-то пойдет не так. Предстояло забраться в небольшую котловину. И там, кажется, он снова заплутал. Больше всего пугало, что у него нет и намека на оружие, а через гул грозы ему чудился голодный рык медведя. Зверя он не видел, но страх заставлял уходить подальше от звука. Нет, он не имел права глупо умереть! С ним теперь была рация, бережно спрятанная под майку. Оставалось только верить, что не все в этом мире только обманывают и вероломно предают, отрывая крылья надежде.

Гроза стихала, все реже становились далекие раскаты, жуткий треск и стон веток сменялся усталой капелью, словно природа выступила с умопомрачительным концертом своих диких звуков, вложив в него все силы. И вот все окутала только тишина, точно мир опустел, мир обезлюдел.

Бену так казалось, когда видел он над собой просветы среди рассеивавшихся туч. Над головой клубился безбрежный, наполненный призрачным светом пустоты, зеленый рассвет. Тусклый и робкий, но все-таки невероятно упоительный, даривший надежду. Бен вскоре завидел в отдалении колокольню на холме, спеша к ней, вернее, к дороге, что пролегала подле возвышенности.

И все еще чудилось, что не осталось ни единого человека вокруг. Одинокий заплутавший странник, целую ночь он устало искал путь в дрянной городишко, а когда его ноздри хлестнул отвратительный запах стоков, сливаемых прямо в мелкий ерик, он даже не обрадовался. Возможно, за эту ночь он испытал всю полноту жизни, которой ему так не хватало в тесной неволе.

Казалось, покорный раб в нем погиб в ту ночь, вытравленный раскатами грома. Бен понял, что отныне сделает все, чтобы все они – он, Салли и Нора — могли насладиться этим ощущением свободы. Не такой, не преломленной крайним состоянием стресса, но настоящей, спокойной.

Вскоре пришлось прикидываться, словно он никуда и не выходил из города, а сутенеру он за молчание еще накануне сунул пачку купюр. Одно хорошо — денег теперь хватало.

— О, утречко, Бенни! — встретил с легкой издевкой Бен своего мнимого кореша, который едва продирал глаза, лежа все на той же скамейке под мокрым навесом.

— Ой, моя башка… Гип… Да чтоб еще раз с тобой напиваться, — скулил пират, хватаясь за голову.

— У меня выработался ген устойчивости к алкоголю, — воодушевленно рисовался Бен, хотя его собственное состояние едва ли было таким же радостным, как он изображал. Голова от бессонницы и вымотавшей ночи болела не меньше, чем от алкоголя.

— Заткнись с этой ***ней, лучше из аптечки достань че-нибудь, — поднимался Бенни, пробуя, может ли он стоять, рассматривая приятеля: — Ну вот, «ген говоришь». А сам, как свинья! Небось, валялся где-нибудь на задворках под дождем.

— Ну, мы же не будем докладывать главным о нашем небольшом развлечении в честь праздника? — заискивающе улыбнулся Бен, протягивая заботливо Бенни пиво с аспирином, припасенные еще с вечера и оставленные в баре под присмотром хозяина, хотя догадывался, что эффект от такого сочетания может оказаться скорее пагубным, нежели целительным. Но здоровье пиратов интересовало не больше, чем самочувствие канавных крыс. Впрочем, Бенни все равно потихоньку оживал, намереваясь еще джип вести, рассуждая недовольно, браня весь свет:

— Да по*** главным. Мне кажется, Ваасу на все… Короче, не ***т его, что вообще с нами. Он вот вообще уехал охотиться на леопардов на запад острова.

— Слышали новость? Там наводнение было! — подслушал разговор сутенер, но его отогнали красноречивыми взглядами.

— Вот на*** они сейчас? Говорят, какой-то заказ от клиента Хойта. Тут, ***, ракьят гудят, а главарь… ну вообще сейчас потише стало! Говорят, Джейсона Броди утопили с концами. Скоро праздник устроим на радостях. Вот тогда напьемся еще больше! — улыбнулся Бенни, будто забывая, что ему очень плохо с похмелья, точно получая от этого какое-то мазохистское удовольствие.

Но Бенджамина, казалось, молнией сразило от новости: «Кто же тогда добудет алмазы Герка?» Да, доктор был уверен, что все будет за Герка делать друг ракьят, названный пиратами Белоснежка. У контрабандиста не хватало связей, чтобы ему кто-то отрядил в помощники воина ракьят, зато Джейсон прослыл среди всех психом, который не боялся вообще ничего.

Бен все гадал, как это удалось обычному «белому мальчику». И что не так с ним самим, если он столько времени просто бездействовал? Не повезло ему спастись из лагеря пиратов, попасть к ракьят, сделаться фаворитом их жрицы, заручиться поддержкой воинов. Не каждому дано.

— Ну все, возвращаться пора! — решил, что достаточно проспался Бенни, хотя на обратном пути они вместе с джипом пару раз чуть не вылетели с мостов в рокотавшие полноводные пасти водопадов.

— Может, я поведу? — робко предлагал Бен.

— Не… Усе норма… Нормально! — мотал головой Бенни, тараща красные глаза. Впрочем, внешне они ничем не отличались, разве только у Гипа локти и колени были содраны, но никто же не уточнял, как они отмечали День Рождения, так что сойти за примерного алкоголика по возвращению оказалось легко. Хал с Костем только усмехнулись насчет того, что их не позвали. Да еще на «Верфи Келла» активно обсуждалась новость, что охота на леопардов не удалась. И еще целый отряд главаря полег от руки неизвестного снайпера. Предположительно, той самой Хромоножки.

Правда, дальше рассказ терялся, только какой-то пират с преувеличениями рассказывал, половину придумывая:

— Ты представляешь, че потом было? Прямо на крест повесил! Ну, так Алвин говорил…

Бен вспомнил, что в самом сердце северного острова располагался холм с высоким крестом, прозванный «Голгофа». Сто лет назад его установили колонизаторы. Пираты время от времени использовали зловещий холм-скалу для расстрелов, что лишний раз доказывало сумасшествие Вааса, который был буквально помешан на внушении страха. Или Гип все упрощал, лишь вздрогнув от рассказа: «Ужасная смерть!». Он догадывался, что и его может постигнуть немыслимая кара, но отступать все равно не намеревался.

***

Минуло около пары суток беспокойного ожидания. Бен никому не рассказал, чем закончилась его выходка, даже Норе только в общих чертах описал.

Песок давно иссушили немилосердные лучи экваториального солнца, с деревьев не стекала вода. Казалось, после недавнего шторма жара только усилилась. На «Верфях Келла» все текло в прежнем режиме. Ракьят притихли, что казалось странным. Не верилось, что Джейсон Броди и правда утонул, тем более выглядело странным, что племя сложило оружие из-за гибели какого-то пришельца. Но Бена волновало другое: контрабандист!

Герк не выходил на связь. Оставалось только верить, что тщательно спрятанная рация не просто так молчит и скоро раздастся сигнал. Бен волновался, что так себя выдаст, ведь ему все еще не разрешалось иметь при себе средства связи. Впрочем, об этом знал только главарь и его окружение, а рядовые пираты, которых кидали с аванпоста на аванпост, распоряжения насчет такой мелкой сошки, как доктор, могли и не слышать.

Впрочем, сигнала по рации ждать не пришлось, так как под вечер второго дня к Бену подошел крайне недовольный Хал, мрачно приказывая:

— Собирайся.

— Что случилось? — встрепенулся доктор.

— Скоро узнаешь. Приказы не обсуждаются! — рыкнул на него командир. И спорить с ним не хотелось, ибо Хал внушал не меньший страх, чем Ваас. Разве только не заставлял выслушивать череду бесполезных монологов. Он вообще редко говорил не по делу.

В джип посадили снова с Бенни, похоже, решив, что они с доктором неплохо сработались. В качестве охраны приставили еще одного вооруженного пирата. Вообще, хирург заметил, что за ним стало намного меньше слежки. Он вертелся на пассажирском месте, проверяя аптечку, предчувствуя, что произошло то, чего он ждал все эти дни гнетущей неизвестности — диверсия и провокация со стороны контрабандиста.

Джунгли проплывали стремительным мельканием кадров, аванпост оставался позади внизу, превращаясь в далекую точку, тонущую в сизой дымке легкого тумана над заливом. При свете дня все эти картины казались более понятными, хоть не более приветливыми. Красота природы давно уже не ощущалась, однако Бен радовался и нервничал, предчувствуя, что везут его именно к старым развалинам. Джип пришлось оставить возле дороги, и какой-то отрезок пути поднимались в гору. Бен старательно делал вид, что он никогда здесь не был, вертя головой во все стороны, на деле запоминая маршрут на случай, если бы пришлось бежать в Бэдтаун. Хотя с чего бы? Если бы только удалось взять с собой Нору и Салли, да пересидеть у контрабандиста… Но никто не обещал организовывать такой аттракцион невиданной щедрости, их связывали едва наметившиеся отношения взаимовыгоды.

Развалины храма встретили лианами, что опутывали стены, а вход, возле которого ходили люди в бронежилетах, неприветливо приглашал помпезными стесанными ступенями подняться в основное строение.

— Что случилось? — невзначай поинтересовался доктор.

— Пару часов назад какой-то *** устроил диверсию. Три гранаты закинули во внутренний двор. Но никого не видели! Словно ***ые духи! Ракьят это были или тот контрабандист, мы скоро выясним. Одного нашего убило на месте, троих зацепило. Тут мы узнали, что ты еще на «Верфях Келла». Так что, за работу.

«Может, дело в мартышках?» — подумал Бенджамин, хмурясь. Кажется, план начинал осуществляться. Доктор почти подпрыгнул и с огромным энтузиазмом поинтересовался, где раненые. По пути к ним успел «совершенно случайно» заблудиться, отметить, что храм обнесен двойной стеной из галерей, в которой есть дыры с разных сторон. С западной — вообще зияла прореха размером с дополнительные ворота, однако ее тщательно охраняли. Рассмотреть, что и где располагалось, доктор толком не сумел, так как его все-таки подгоняли к тем, кого зацепило гранатой. Они располагались во внутреннем дворе возле башни, что вблизи выглядела еще выше, чем тогда, ночью, в свете молний.

Вскоре Бен вновь занимался исключительно своими прямыми обязанностями, обеззараживая инструменты и раны, вытаскивая куски металла из ног и рук.

Впрочем, на обратном пути доктор снова «удачно заблудился», замечая каждого солдата. Он надеялся, что память не потеряет все эти образы, а глаза не подведут, чтобы запечатлеть их всех, каждую деталь оснащения. За пять минут он обошел всю импровизированную крепость. Он запомнил, что есть шанс попасть в нее незаметно через дыры в стенах, однако стоит остерегаться «всевидящего ока» снайпера, который что-то сторожил на самой вершине башни. И доктор прекрасно догадывался, что именно. Место считалось секретным, на аванпостах, которые последнее время переходили из рук в руки, хранить что-либо ценное оказывалось небезопасно. Алмазы со дня на день ожидали корабль на южный остров.

— Ну ты все там? Гип?! — недовольно окликнул его Бени, который явно чувствовал, что зря проболтался насчет того, куда отправили груз и вообще зря рассказал, почему пираты вместе с ним по горам шарили два дня. Он-то не догадывался, что доктор уже совершил свой первый отчаянный шаг к побегу.

Прибыв обратно на «Верфь», Бен дождался темноты, улучил минуту, когда даже Нора покинула их сарайчик, с опаской обошел его со всех сторон, поглядел, где караулы и кто мог подслушать, убедился, что вроде бы никто. Только тогда, словно величайшее сокровище, он достал из-под майки завернутую в желтоватую марлю рацию. Он вспомнил слова Герка о том, что канал настроен, отчего попытался робко нажать кнопку вызова. В эфире шипели помехи пару минут. Доктор покрывался холодной испариной, мелко дрожа, почти убеждаясь, что все было зря. Все напрасно!

Потому что не все сбегают из плена, потому что он слишком долго бездействовал, потому что он предал своих друзей однажды, а преступивших священные законы дружбы не прощает мироздание, закрывая всякий шанс на чудеса. Но за миг до впадения в полное отчаяние на том конце радиоволны донесся голос:

— М-да? На связи!

— Это Бен! — хрипло начал доктор, прикладывая рацию к самым губам.

— Узнал что-нибудь? Диверсия удалась! — торопил контрабандист. — Докладывай быстро и ясно.

Приказы Бен научился исполнять четко:

— Алмазы на башне, на самом верху. Охраняется снайперами. Всего я насчитал десять человек. Три снайпера, двое с ручными пулеметами.

— Окей, если ты соврал и просто пытался меня подставить, — вновь без потаенной злобы угрожал для порядка собеседник.

— Ты и так вне закона и частично на стороне ракьят, — недоуменно ответил Бен.

— Вообще, да, — протянул неохотно Герк.

— Мне незачем врать, — вздохнул Гип, боясь, что его снова могут отшвырнуть, вновь не поверить.

— Что, если тебя Ваас подослал?

— Ты только сейчас этого испугался? Я бы мог убить тебя намного раньше, если на то пошло! — привел последний относительно весомый аргумент доктор.

— Посмотрим. Все равно пиратов бить, — голос сделался заметно серьезнее. — До связи.

Больше ничего определенного сказать Герк не удосужился, не назвав сроков, ничуть не гарантируя, что перезвонит. Бен понял, как глупо он доверился совершенно не знакомому человеку, врагу, по сути. Может, зря? Может, не стоило бороться? Да, для него все разведал, все выдал. Теперь контрабандист имел право и не отплачивать благодарностью. Да и кто такие эти контрабандисты? Шваль! Мерзавцы! Бен все еще свысока оценивал людей, питаясь своим высокомерием, противопоставляя себя безмозглым пиратам. Да, контрабандист с кодексом чести — это нечто нереальное. А все наивная Нора, которая подавала вечно какие-то безумные идеи! Ей, видимо, казалось, что весь мир состоит из добрых людей, за исключением пиратов. Но, побыв на острове Рук, следовало понять, что там каждый впитывал с рождения древний принцип «человек человеку волк». Голодный рыщущий зверь.

Из-за своих беспочвенных домыслов и сомнений, доктор двое суток не разговаривал с Норой, а женщина, кажется, тоже затаила на него определенную обиду, устав от его загадочных недомолвок.

Время мелькало сквозь крылья бабочек, опрокидывая минуты в чаны часов сменой тьмы на свет. Утро вползало раздавленной черепахой в бесконечно одинокий сарайчик, где два человека лежали спина к спине, но не согревали друг друга, питая беспокойные сны лишь отчужденностью, пролегшей между ними. Бен верил, что это на время, а женщина уверовала, что навсегда. И среди беспокойной предрассветной тишины зашипел сигнал!

— Что это? — встрепенулась испуганно спросонья Нора. После того, как она едва не стала жертвой безумия Салли, женщина сделалась пугливой и почти мнительной, словно уяснила: каждый рано или поздно может пройти свою точку невозвращения и стать врагом.

— Тш! — шикнул на нее Бен, фактически выцарапывая рацию из-под майки, непослушными нервными длинными пальцами разворачивая марлю, которая не заглушила сигнал. Голос! Контрабандист! Он вышел на связь! Его не убили пираты, и он не кинул информатора, интересуясь вскоре:

— Слышишь меня, Бен? Алмазы нашлись. Все у меня в новом тайнике. Есть возможность незаметно встретиться в Бэдтауне?

— Значит, и Джейсон Броди жив?

— Тебе есть дело, как я их добыл? Или ты выбраться хочешь?

— Окей, лишнее не спрашиваю. Нет, вряд ли я смогу выбраться в Бэдтаун в ближайшее время, — грустно отвечал доктор, а слова у него точно вязли во рту.

— Так, дай пару минут подумать. До связи! — вновь рация умолкла, а у доктора кружилась голова от напряжения и радости. Не верилось, что все это не во сне, хотя поседение дни ему все мерещилось в минуты забытья, словно он бежит то по веревочному мосту, который обрывается, то по обваливающемуся каменному карнизу над пропастью. И все он вел за собой Салли, да не хватало сил ее вытащить, она падала, руки размыкались, пальцы выскальзывали, и Бен терял девушку навсегда, пробуждаясь в холодном поту, с трудом убеждая себя, что она все еще жива. Жива ли? Она ли?

Но не важно! Он решил непременно вытащить своих женщин. И вот рация возвестила о том, что не все потеряно. Бен поспешил объяснить все удивленной и воодушевленной Норе:

— Этот контрабандист — наш путь к спасению. Главное — попасть на катер, а потом на корабль, который будет ждать в океане подальше от острова. Герк ищет путь в какую-то страну в горах Тибета, но пробираться будет через Таиланд или Китай. Это наш шанс! — вспомнил все, что обрывками рассказал о себе Герк за время их пробежки по джунглям. Тогда все это отложилось каким-то шумовым фоном, так как казалась невыполнимой задача попасть в храм-руины и пересчитать там пиратов. Но ему удалось!

Он волновался, что с его непрофессиональным подходом недооценил кого-то по вооружению, не рассмотрел опасности, но контрабандист справился. А уж сам или чужими руками воскресшего Джейсона Броди — не интересовало, как и все это противостояние пиратов и племени.

— Бен на связи! Герк? — ответил судорожно доктор, когда вновь затрещала рация.

— Я, я. На связи, — отозвался лениво собеседник, но твердым голосом разъяснил: – Так. Инструктирую по рации. Один раз! Потом выкидываешь ее, чтобы на меня не вышли, чую, что канал скоро поймают и прослушают. Тебе же хуже будет. Значит так, — Герк замолчал на миг, словно собирая мысли в последовательные слова. — Заявишь, что ты — жертва крушения, мол, на необитаемом острове как-то высадился с этими твоими двумя. Так и говори, когда шмонать начнут. Лишь бы потом не всплыло, что ты был с пиратами.

— Да я всех главарей назову, если надо будет, если, — срывающимся голосом отвечал Бен.

— И отсидишь вместо них, — фыркнул Герк. Судя по звукам, он рацию держал шеей и плечом, а руки его занимали какие-то ящики, которые он грузил куда-то. Или клетки с обезьянами. Может быть, он собирал свое добро, намереваясь бежать с острова.

— Даже если так, — растерянно вздохнул Бен, ощущая в себе небывалую отвагу. Он и правда теперь не боялся того, что ждало его по ту сторону «большой земли», как в иной жизни. Он был готов принять отныне любую кару. Зато Герк не горел таким же энтузиазмом:

— Нет! Не так! Говоришь, что жертва крушения, все отрицаешь. Ты еще на меня ЦРУ хочешь вывести? Не такая я рыба важная, мне такого внимания не надо. Ну, все, если получится, жду вас недели через две на пристани возле «Доков Валсы», главное, не попадайтесь на глаза пиратам и ракьят.

— А точный день не скажешь?! — растерялся доктор.

— Я не автобус, по расписанию не хожу, — хмыкнул Герк. — Плюс-минус пару дней. Ну, отсидитесь там в зарослях. Но не позднее тридцатого числа. До этого времени я вас буду ждать на «Доках Валсы». Но туда тоже вам соваться не надо, ракьят не любят чужаков. Потом корабль не сможет столько времени оставаться незамеченным. Лучше двадцать восьмого быть на месте. Место встречи — дом старого рыбака к западу от «Доков». Как уж от пиратов отрываться будете, я не знаю. Но не вздумай их за собой привести!

— Я все понял, — дрогнул на миг голос Бена, но он уже твердо отчеканил: — Значит, до двадцать восьмого. В доме рыбака.

Рация замолчала, доктор решил, что утопит ее возле причала. Но пока что они с Норой сидели в прострации, считая дни до заявленной даты. У Бена не возникало ни единой идеи, как с «Верфи Келла», находящейся почти у самой северо-восточной части острова, перебраться, минуя горы и аванпосты, к почти самой юго-западной точке, где располагались «Доки Валсы». Но доктор ловил взгляд Норы, загоревшийся новой надеждой и почти восхищением.

— Ты молодец, Бен. Мы выберемся, — кивнула женщина успокаивающе. Она оказалась права! Ей везло! И частичка ее везения перепала Бену, когда он послушался и сумел выйти на контрабандиста, который поддерживал ракьят и умел благодарить за помощь, словно Нора чувствовала, что есть еще такие люди.

Но женщина, похоже, думала, что отныне у ее спутника есть продуманный план, и его отсутствие тяжелым грузом легло на не самые атлетические плечи доктора. Над ним повисла тишина, как жесткий куст колючий, запутавшийся в мыслях, как в весах, что мерят истинность и ложь, отвечая на природу зла. И если бы уметь лечить не только плоть, но души колдовским отваром, их отворяя дверь, чтоб петь и знать: далекий лес не изойдет пламенем, не сгорит и музыка чувств. Но Бен выходил, как в безвольном тумане, напряженно вслушиваясь в щелчки собственных мыслей: «Как вытащить их?! Их обеих? Нору, может быть, с собой в качестве санитарки можно брать. А Салли?».

Без нее он не мыслил побег. Ведь она их спасла, их всех, жертвуя своей нормальностью, хрупкая и немая своей простотой, теплотой. И отныне потерянная, ставшая страшно другой, когда из-за штаба донесся противный шипящий голос:

— Эй, Бен. Поди сюда…

Доктор встрепенулся, удивляясь такой перемене, ведь Салли впервые за несколько дней заговорила с ним. А до того то ли себя винила, то ли его за последнюю точку падения, за то, что допустили ее становленье убийцей-палачом. Она переживала, съедала себя, но никого не подпускала. Стараясь построить план побега, доктор не успевал предпринять хоть каких-то попыток ее подбодрить. Он надеялся, что теперь — это первый шаг к их примирению, новый виток дружбы, которая для Бена сделалась чем-то более серьезным. Мужчина хотел бы признаться в этом, вот так, прямо сейчас, потому что не стоило больше тянуть, прячась в осторожных недомолвках.

Но внутренний голос царапал наждаком, без слов подсказывая, будто все не так, и Салли не та. Что-то в ней отталкивало. Может, прищур зеленоватых глаз, может, слишком яркие губы. А еще Бен и не заметил, когда с ее лица совсем исчезли детские рыжие веснушки. Казалось, он до недавнего времени слишком мало ее замечал, преступно мало. Если бы желал уберечь, то сделал бы не то, что в его силах, а то, что сверх сил.

Доктор подошел нерешительно, поглядывая по сторонам, замечая, что пиратам до него нет никакого дела. Салли подозвала доктора к себе, поманив пальцев. Рот девушки нехорошо кривился неприятной улыбочкой, а уж дальнейшие слова и вовсе не радовали:

— Я вот тут подумала. Ну что ты с Норой церемонишься?

— Салли, не начинай! — опешил Бен, который и без того устал и издергался за текущее время, неосторожно бросая довольно грубым тоном: — Что ты предлагаешь?

— Я подержу ее! — безапелляционно заявила Салли, посмеиваясь, словно бросая все свои силы на то, чтобы казаться плохой, отвратительной. Но Бен не верил, что она способна на такое. Не верил, что потерял ее навсегда в тот день, когда она замахнулась ледорубом. Она ревновала к Норе? Это удивляло доктора, он не понимал:

— Что?! Салиман! О чем ты вообще?!

— Ну, а какого хрена ты себе рабыню купил, а обращаешься с ней, как с принцессой? — развела руками девушка, уставившись невидящими мутными полуприкрытыми глазами в никуда, мимо собеседника, вздрагивая плечами, хихикая, как гиена, наподобие главаря. — Наверное, она очень сильная, и ты ее просто боишься.

— Салли, ты говоришь сейчас не лучше Вааса, — бессильно застыл напротив девушки доктор. Ему хватало потрясений, и такого удара он просто не ожидал.

— Я и есть Ваас, вернее, его марионетка, — зло усмехнулась Салли. И доктор заметил, что ее губы снова подведены той дорогой алой помадой, которую ей бросили из украденной косметички в день первой казни. Доктор не видел больше в этом коварном создании его несчастную девочку. Его Салли. Вместо нее говорил кто-то другой. Какая-то гадкая женщина. Он помнил этот голос, что прорывался порой в речь Салли, когда она рассказывала о себе. Он ненавидел эту вторую, пожиравшую настоящую личность девушки.

— Понимаю, тебе тяжело, тебе страшно, — попытался вернуть ее Бен.

— Ничего ты не понимаешь, — взглядом измученной старухи окинула его Салли, вздыхая невыразимо горько, скорбно: — Бенджи, ты от Бака вот сбежал. Мне бежать некуда, никогда! А эта твоя дура из себя королеву строит, хиппи она, как же, «дети цветов». Какого *** сюда совались вообще?

— Салли! Обещаю! Я найду способ вытащить тебя и всех нас, — подошел к ней вплотную доктор, шепча почти на ухо, надеясь, что их никто не услышит.

— Найдешь… Как же… Ищи-свищи, — фыркнула девушка, отстраняясь. — Все-таки не позволяй этой Норе строить из себя высокомерную повелительницу мира, она ничем не лучше всех нас, просто ей попался ты, а не Ваас. Живет по старым правилам, думает, ей все можно.

— Нет, Салли, я уже почти нашел, — вновь подошел к ней Бен, почти приникая к ее горячей щеке. — Я… я готовлю побег! Для нас всех.

— Понятно, — все еще рычал незнакомый голос. — Для Норы тоже?

— Конечно! И… И для тебя! — шептал Бен, силясь ухватить ту нить, что еще держала от падения в пропасть настоящую его Салли. Ту, несчастную и слабую, но зато чистую и честную, несмотря на все, через что ей пришлось пройти не по своей воле. И его слова подействовали точно весеннее солнце на саркофаг льда, что мешает прорваться на волю первому подснежнику.

— Когда побег? — предстала перед доктором вновь та девочка, которую он всегда знал. Ради нее не побоялся идти на встречу с контрабандистом, мысль о ней позволила выйти из джунглей в грозу. Ради нее доктор согласился сотворить невозможное, пожертвовать собой, даже если на «большой земле» его ждал суд и тюремный срок. Все это казалось малозначительным. А отсутствие плана уже не так пугало, когда он уверенно отвечал шепотом:

— Через полторы недели примерно. Салли, я за тобой заеду, найду причину!

— Как ты собираешься это организовать? Кто меня отпустит? — сияли слабой надеждой глаза девушки. И только теперь Бен заметил, до чего же она красивая. До чего прекрасны эти истертые болезнями и зноем хрупкие черты. Только она, а не та людоедка, которая повелела занести ледоруб над головой Норы. Бенджамин поклялся, что найдет способ, чтобы то адское существо, тот внутренний демон, прилетавший из-за отчаяния, больше не терзал душу девушки. И непроизвольно возник в голове недостающий фрагмент плана:

— Подсыплю всем на «Верфи» снотворного в еду. Может быть, ты в этом мне поможешь? Ты ведь обычно готовишь.

— Хорошо! — с энтузиазмом закивала девушка. И изумрудные ее глаза еще больше засияли отвагой и верой в своего героя. Бен отныне просто не имел права предавать такое доверие.

К вечеру Бен перебрал все медикаменты, измельчив и собрав в один пакет все, что служило так или иначе в качестве снотворного. И как он раньше не додумался! Ведь ему предоставлялись невероятные ресурсы! Воли и веры в себя, видимо, не хватало. Теперь он ради Салли и Норы был готов горы свернуть.

Условились, что в следующий раз, когда он прибывал на «Верфи», они с Норой подсыпали в еду пиратам снотворное. То, что аванпост остался бы без защиты, заговорщиков, разумеется, не волновало. В таком случае удалось бы получить доступ к транспорту, картам и прочим нужным вещам. План казался безупречным. Однако через пару дней стычки с ракьят возобновились и Бену пришлось отбыть вместе с Норой. Хотя Джейсон Броди считался мертвым, но дикари сдаваться не намеревались.

Все зависело отныне только от Салли, у которой под матрасом остался заветный мешочек. Но с момента их последнего разговора доктор верил своей несчастной девочке. Бенджамин верил в нее, в его милую Салли.

Однако он, видимо, забыл, против кого пошел…

***

Ей было больно!

Салли сжимала зубы, но стон, переходивший в бессильный крик, все равно срывался с ее губ. И она не знала, из-за чего: что ей больше страданий приносило. То ли очередной исключительно грубый физический контакт, то ли душевные терзания.

Черный Фрегат не появлялся с тех пор, как ее «принц», ее Бен подал ей фантом надежды, ослепительный, неуловимый. Он позволил поверить, что есть иное будущее, иная судьба, кроме участи «личной вещи». Но вот снова прибыл главарь, снова бездумно кинул на грязное тряпье. И впервые делалось от этого невероятно противно! Все из-за того, что сердце ныне звало только одного человека — Бенджамина! А он снова где-то перевязывал пиратские раны вместе… с Норой.

Прошло несколько дней, заветное двадцать восьмое число приближалось. Салли хранила честно под матрасом снотворное, когда на аванпост нежданно-негаданно прибыл Ваас. Со своей «личной вещью» вообще ни словом не обмолвился, жутко злой, даже разъяренный.

Главаря то ли рассердили чем-то, то ли просто он торопился, вообще не задумываясь о том, что чувствует его личная собственность из человеческой плоти. Конечно, кто же задумывается о чувствах вещей!

И никому, ровным счетом никому не было дела до ее боли и унижения. Да никто вообще не знал о ее существовании, не сожалел, не искал. Никто за ней не приходил.

С каждым резким движением главаря в ее теле, с каждой новой болью, девушка злилась на этот мир, злилась на недотрогу Нору, злилась на Бенджамина с его пресловутой жалостью.

Посмотрела бы эта Нора, что делают с существом, которое она так легко обвиняла в грехах! Посмотрела бы, как лапают до синяков истощенное тело длинные пальцы грубых ручищ, посмотрела бы на укусы, которые заменяли поцелуи. Ощутила бы, как относительно человеческие ласки заменяются чисто механическими движениями, которые навязала гадина-природа. Может, не стала бы перед Беном строить из себя принцессу, может, не стала бы обвинять!

Вновь все эти мысли нашептывал Черный Фрегат, но не передавал сил, не позволял сделаться соблазнительницей, покорной Ваасу. Да нет, прежде всего, сам главарь не давал ни единого шанса, словно намеренно доказывая, что его «личная вещь» — это не человек.

Салли ненавидела заодно Бена. Снова! Посмотрели бы сейчас эти двое «интеллигентов», как нелепо они — мертвый человек и его марионетка — напоминают двух собак, беспородных голодных псин, которые бегали в избытке по острову, перенося бешенство, воя до хрипа в ночи. Ощутила бы эта Нора то же, что эта бесполезная марионетка, которая только сжимала зубы, глядя тупо перед собой в прогнившие доски стены, когда ей снова становилось больно от каждого нового рывка ее палача. Нора… Как же она ненавидела эта имя!

А Ваас… Это был просто Ваас, ее мучитель. Для него она не существовала, по всей видимости, не как человек. Только она сама разучилась считать себя человеком практически, и вот такие «встречи» напоминали об этом.

Живучий пугливый зверек, которого раз за разом выгребают из норы, не обращая внимания на его истошный писк. Каждый раз, когда приходил главарь, Салли ощущала себя кротом, вытащенным на яркий свет. То же отчаяние, тот же испуг. И ни разу не удавалось привыкнуть, спустя столько времени. Страх, как гигантский питон, всегда сжимал кольцами холода.

Ваас иногда прибывал, иногда, вернее часто, пытал. Салли и это научилась считать удачей — истощенное измученное ее тело явно говорило, что в нем нет силы и условий для зарождения новой жизни. Салли знала, что вряд ли пережила бы это зарождение, ведь никто не обещал с ней обращаться лучше. Так ей предоставлялся шанс перекантоваться на этой Земле еще несколько лет. Зачем? Для чего? Многие живут просто по привычке, вот и она тоже. А любовь к Бену оказывалось хрупкой, эфемерной. Пусть прекрасной, но девушке не хватало воли вытерпеть ради нее еще одну ночь с «хозяином», особенно такую.

Руки и ноги холодели, голова кружилась, колени и грудь елозили по матрацу — все лучше, чем по жесткому столу. Главарь не позволял взглянуть на себя. Но нет, ей все-таки повезло, что он один такой был…

Она ныне смертельно испугалась, что в случае раскрытия побега Бена ее сделают общей. И Ваас словно намекал, что так и будет за неповиновение. Может, кто-то донес ему об их с Беном договоре? На какой-то период главарь был даже нежным с ней, по-своему, конечно. Настолько, насколько может быть нежным древний темный хаос в облике человека. И это казалось тоже удачей. Бен? Где он шатался ныне? Почему не спасал ее? Принцы ведь прилетают на пегасах и спасают! И «дракон» не успевает «растерзать» принцессу. Туманное сознание только злилось.

Все стоило называть удачей, чтобы не умереть. А зачем не исчезнуть из этого злого мира, она и сама не знала. Даже сумасшествие удача: она теперь получала удовольствие от убийств, почти что, вторая ее личность, видимо, более выносливая, не думающая о смерти. И не жалеющая себя. Но где же запропастилась эта вторая личность, когда Салли причиняли от неосторожности боль? Вторая личность могла бы что-то придумать, а основная, первая, нулевая, и моль не сумела б обидеть, покорная и сломанная. Может, до второй-то и пытался дозваться главарь? Да ничего он не пытался, просто забыл о ней, раздосадованный какими-то неудачами прошедшего дня.

Пиратов и правда постигли несколько неудач: сначала кто-то спалил пять конопляных полей, потом освободил двоих «доходных» рабов и вообще присоединился к ракьят в борьбе. Звали его, кажется, Джейсон Броди, и он стал для ракьят чем-то вроде символа борьбы под языческим благословением жрицы Цитры. Вроде бы его убили недавно. Этот кто-то чихать хотел на судьбу одной дочери алкоголика, продавшего ее за долги.

И этот кто-то для нее вовсе не существовал. Никакой надежды. Никакой борьбы. Только течение, что порой несет мирно и тихо, а порой бьет о скалы и ранит подводными камнями, закручивая в водоворотах.

Просто подождать… Все когда-нибудь находит завершение. Значит, эта ночь тоже не могла длиться вечно. В этом Салли всегда оказывалась права. Но что толку? Это было невыносимо!

Когда все закончилось, когда марионетку отпустили, девушка сжалась на отвратительно грязном матрасе в один клубок нервов, дрожа всем телом, по которому катились ручейки пота, ненормально остро ощущавшиеся на коже, будто это не влага вовсе, а иголки.

Девушка не выдержала и навзрыд заплакала, хотя такое поведение могло и не понравиться главарю. Но ей уже сделалось все равно. Пусть пристрелит, пусть повесит вниз головой, чтобы отрубиться и не проснуться никогда. Что еще он мог придумать? Чем еще запугать?

Салли закрывала лицо руками, истошно всхлипывая, переходя на крик. Далекий, никем не услышанный.

Она часто плакала, слабая, никому не нужная. Удары судьбы кого-то закаляют, а кого-то ломают, перебивают позвонок за позвонком слабый хребет. Перед Беном, перед ненавистной Норой, она старалась выглядеть равнодушной, напускала на себя безразличие к своей судьбе и судьбам всех других людей. И если второе она не играла, то первое являлось чистой фикцией: он жалела себя, жалела за то, что появилась на этот свет. Жалела и ненавидела.

— Зачем… Зачем я живу, — всхлипывала она, утыкаясь лицом в перегнивший поролон. Они все обитали на свалке. И она, и этот король всего сброда.

Ненормально и самозабвенно жалея себя, она забыла, что рядом с ней, никуда не уходя, так и остался главарь, который внезапно отнял ее руки от лица, сжав по привычке тонкие ее запястья.

Салли похолодела: вот снова начнется, вот снова боль, особенно испугалась, даже перестав всхлипывать, когда Ваас притянул ее к себе, приподнимая, отрывая от матраца. Он глянул на нее несколько удивленно, насколько позволял судить свет закопченной керосинки. Ваас точно только заметил, что перед ним вообще какой-то человек, до этого явно думал о чем-то своем, то ли о делах, то ли находясь в галлюцинациях. Или нет? Или так и планировал? Но вот заметил, что его личная вещь дошла до края и может сломаться, например, покончить с собой. Он, наверное, этого не хотел, ведь выбрасывать годные привычные вещи достаточно глупо. Может, поэтому просто притянул к себе.

Девушка безвольно опустила плечи и голову, но он поднимал ее за подбородок, уже без боли, плавно. И плавно же касался своими тонкими губами ее искусанных губ. Долго целовал, не особо бережно, так что Салли нередко не хватало воздуха, она просто задыхалась, но за такие моменты она все равно как-то сразу прощала большую часть причиненной до этого боли. Нечто, лежащее за сознанием, прощало. И она сама обнимала мучителя, не желая, чтобы он уходил, не теперь, прижималась к нему, словно искала защиты. От него же самого? Может, потому, что в такие моменты, он воспринимал ее хотя бы как человека, может, потому, что единственный не игнорировал ее существование. Никакой боли. Никакой опасности.

Вот появился еще Бен. И какой-то холодок прошел по телу Салли: Бен бы не стал над ней издеваться. Но у доброго доктора завелась Нора. И ненависть стирала этот надоедливый холодок. Да, Бен готовил побег, для нее и для своей Норы. О чувствах доктора девушка так ничего и не знала, но догадки выстраивала самые безрадостные.

А Ваас и не скрывал, и не должен был скрывать, что у него помимо «личной вещи» хватает других женщин, новых симпатичных рабынь, которых он потом продавал, рядовых стриптизерш из Бедтауна. Может, кого-то еще, об этом и спрашивать не стоило. Бен же игрался в благородство и моральные принципы, давно попрощавшись с таковыми. Это раздражало. Все возвращалось на круги своя, как в те дни, еще до знакомства с Беном.

Ваас отстранился от лица девушки, Салли задумчиво затихла, обвиснув в его объятьях, безвольно обвив руками мощную шею, ощущая, что главарь ее не оттолкнет. Зачем? Теперь уже она не желала уходить, убегать, вообще двигаться. Марионетка. За нитки не дергали. Вот и не двигалась. А его тянуло поговорить, он привычным тоном рассуждал, поглаживая задумчиво беззащитно обнаженную спину девушки:

— Веришь в смерть, Салли? Она тоже безумна… Нет, прикинь, ***! Она тоже повторяет и повторяет, будто думает, что результат изменится. Да, ***… А мы думаем, что живем и умираем по-разному. Завтра принесем этой гр***ой старухе немного разнообразия.

Это означало, что завтра состоятся новые казни. Наверное. И скорее всего, с участием Салли, но девушка, пожалуй, даже радовалась: значит, снова боль придет не за ней, а за пленниками. Не столь важно, в чем они виноваты. Пленница не могла испытывать к ним никакого сочувствия.

Боль… Почему люди боятся смерти? Придумали для нее разных образов, навесили атрибутов, и боятся. Но страшнее — боль и неизвестность.

Пожалуй, только это и пугает в факте смерти. Она без них не приходит, а было бы небольно и все известно, что за ее гранью, так, видимо, не боялись бы. Значит, Ваас — тоже смерть: он всегда приходил, когда хотел и за кем хотел. И всегда неизвестно с какой целью, часто причиняя страдания, от того совершенно диким показался его вопрос:

— Было больно?

Салли вздрогнула, глаза ее вопросительно рассматривали привычное непроницаемое лицо Вааса, что тонуло в полумраке сотнями лживых теней. «Больно»? Он впервые спросил это. Явно с какой-то целью, явно добиваясь от девушки чего-то. Еще большего повиновения? Она не сопротивлялась, отвела взгляд, едва заметно кивая.

Голос его, как ни странно, не звучал как угроза, а потом и вовсе начал шептать, обжигая своим дыханием ушную раковину, а словами — мельчайшие клетки мозга, просачиваясь неведомым ядом в сознание:

— Если ты на моей стороне, то больно больше не будет. Не тебе.

И он снова поцеловал ее, на этот раз невероятно осторожно, обнимая, не истязая тело, а поглаживая его, совершенно намеренно, просчитано, так что девушка вздрагивала, как лепестки орхидеи на ветру, одновременно раскрываясь, как цветок под лучами солнца. Салли в своей жизни знала слишком мало ласки. И малейшее ее проявление отзывалось в ней невероятным исступленным потоком непривычных чувств, настолько непривычных, что они сметали океанским прибоем мысли. Ваас — прибой, Ваас — хаос…

Он лишь казался ненормальным, в остальном он скорее играл на своей психопатии, выуживая из людей их самые уязвимые стороны. С Салли дело обстояло чрезмерно просто: за долго время плена ее единственным уязвимым местом оказалась жалость к себе, страх пыток. Но об еще одном она забыла – Бен! Ее любовь к доктору словно осталась под лучами дня, а здесь, в этой непроглядной ночи, царствовал хаос.

Главарь сам создавал ее страх, что оказывалось несложно. И вот пообещал избавить от личного кошмара, но после каждого обещания всегда следует название цены:

— Так что, на моей стороне? Просто кивни: да или нет? Видишь, Салли, это выбор. ***ный выбор, он везде. Кого ты выберешь?

Он говорил невероятно спокойно, почти бархатным тоном, никто бы не подумал, что это тот псих, что пугает своим видом пленников, скача возле прутьев клеток. Кажется, он умел играть на публику, играл и перед Хойтом в деловитое повиновение. А каков являлся настоящим… Возможно, и сам не помнил, как и всякий предатель.

— Тебя, — тихо прошелестел голос девушки, которая проводила упоенно щекой вдоль плеча хозяина, щуря глаза. Ей в кои-то веки предоставлялся выбор. И не кем-то, а тем, кто этот выбор вечно у нее отнимал. Он не лгал в своих обещаниях, хотелось верить, что не лгал, хоть был уже способен на все, абсолютно на все, на любую подлость. Предатели всегда так, их ведь уже ничего не сдерживает, ничего не останавливает.

— Кажется, я просил кивнуть! — послышался немедленно его недовольный голос, похожий на предупредительный рык тигра.

Салли немедленно покорно кивнула, но позволила себе повторить:

— И все же… Тебя!

Черный Фрегат вновь затоплял ее сознание, эта страшная птица любила Вааса, а Салли, безобидная девочка — Бена.

И в беспробудной ночи, скорбной, как слезы сироты, слышались в голове недобрые мысли Черного Фрегата: «Выберешься ты с острова — мучение и жалость. Ваас и Бен. А я посередине без толики любви. А ты, Нора, отнимаешь всю любовь, пленяешь Бена, птица в клетке, как черная дыра, пленяешь своей правильностью. Да *** тебе, а не правильность. Попробуй остаться правильной там, где побывала я, тебе просто повезло, а ты позволяешь себе вещать, как пророк. Ненавижу! Ненавижу тебя! Надеюсь, ты ощутишь ужас моего бессилия!»

— Хорошая девочка, — погладил ее по голове Ваас, ухмыляясь. — Значит, ты скажешь мне, что же замыслил наш общий знакомый? М-м-м? Ты не слышала? Может, я зря его подозреваю? Зря, ***, или нет?

На миг Салли обмерла, она так и знала, что Ваас то ли услышал от кого-то, то ли сам прознал о плане побега. Но Черный Фрегат, осторожный и прагматичный, подсказал, что им не выбраться, раз главарь уже что-то подозревал. А что делают с «общими» он примерно продемонстрировал своим недавним поведением. От его «демонстрации» все тело девушки теперь тоскливо саднило и ныло. Она-то уже успела почти отвыкнуть. Только это он один был еще… Лютый страх сжал тисками настоящую личность. И когда приходит страх, то смысл лишают прав. Веры не хватало, любовь оставляла, задавленная паникой. Надежда таяла, как всякий призрак. Все из-за этой черной тени, которая вновь угрожала:

— Молчишь? А вроде меня выбрала. Твои слова? Нет? — Ваас усмехнулся, внезапно хищно слегка облизывая кончиком длинного языка тонкие пальцы на левой руке Салли, рассматривая их, говоря с усмешкой: — Знаешь, а я ведь еще не ломал тебе их? Это очень и очень больно, милая. Не отрезал фалангу за фалангой? Может, попробовать на днях? По полпальца за каждый час твоего упрямства. А потом в качестве бонуса «общение» с парнями с аванпоста. Но… ты же выбрала путь без боли, разве нет? И от тебя не требуется ничего, — на последней фразе голос его перешел в жуткий рык, клекот. — Просто сказать мне!

Салли вздрогнула. Пытки! Снова пытки! Обещания Вааса рисовали чудовищную картину, которая в голове не укладывалась. Салли не выдержала бы! Да, просто сказать, не больше. Это так же, как просто опустить ледоруб на голову ракьят. Не больно! Не ей! Перепуганный голос выдал всех их:

— Бен с Норой хочет… сбежать! Через неделю.

Повисла тишина, и осознание того, что же она сказала, что раскрыла. Но нет, этот факт все еще не достигал сознания, а Ваас мастерски играл дальше ее чувствами, саркастично упоминая имя конкурентки:

— С Норой! Какая ***ая романтика! — но он почти безмятежно довольно вскинул брови: — Вот видишь, Салиман, как все просто: я не делаю тебе больно, а ты не лжешь мне. Честная сделка, не находишь?

— Да, — кивала девушка подавленно, хотя голос не слушался. Если сначала ей казалось, что физическая боль и синяки на коже от «ласк» — это самое страшное происшествие этой проклятой ночи, то теперь она поняла, что хуже всего ей делали именно теперь. Пытки? Да! Ради настоящей любви могла бы и стерпеть, хоть пальцы, хоть обе руки… Если бы не Черный Фрегат, которая и не помышляла о побеге, видимо. Если бы… нет, оправданий не находилось. Но и силы воли тоже вынести то, что обещал устроить главарь. А его угрозы с легкостью приобретали материальный эквивалент в реальности.

— Он говорил тебе что-нибудь о своем… плане? — наседал Ваас, размеренно, уже без угроз вытягивая информацию, словно клейкую нить паутины.

— Он, — Салли запнулась, но один взгляд на Вааса, на то, как предупредительно он сощурился от секундного промедления, заставил рассказывать дальше: — Дал мне снотворное, чтобы я подсыпала в еду караулам.

— Какая ирония, Салиман, замечаешь? — улыбался вероломно главарь, успокаивающе гладя плечи девушки с видом собственника. — И ты отдаешь мешочек со снотворным мне. Ты ведь меня выбрала? М-м?

Ваас провел по ее щеке, словно доказывая, что он доволен ей, обещая не причинять страданий. Хотелось бы ему верить. Чудовище! Чудовище! Так твердила еще какая-то третья Салли, та, что была готова мучиться за Бена, а не этот безвольный слизняк, который сдался при первой сложности, при первой угрозе. За принцев русалочки жертвуют многим, а она являлась не более чем убогой статисткой. Она тащила на дно, как тяжелая статуя, своего принца, когда Черный Фрегат отвечал:

— Да!

И этот же монстр в ней полез в дальний угол, откинув матрас и сдвинув половицу, вытаскивая заветный полиэтиленовый мешочек, передавая его Ваасу, который одобрительно кивнул сперва:

— Вот так, Салиман! — но вскоре мужчина изменился в лице, во всем его существе вновь сквозило безумие, потерянность, сомнения и невыразимая ненависть, почти, как в трансе, он продолжал шипящим голосом, как древний змей: — Вот так и предают. ***во это, тоже ощущаешь? Да? Так и предают тех, кого любят. Слабые твари. ***! Ну что, чувствуешь, как это?

Затем он навис над девушкой. Он рассматривал Салли, пренебрежительно отбрасывая, словно он надеялся, что она ничего не скажет, что он будет пытать, а она не скажет. Да! Промолчит ради любимого, доказывая, что есть она, настоящая-то любовь.

Ваас рычал и хрипел:

— Что от тебя теперь останется?! Ни***! Я тебе говорю, Салиман! Ни***! — но вновь его сковало почти ледяное спокойствие, издевка, предостережение. — Не пытайся отныне казаться добренькой девочкой. Ты такая же сволочь, как мы все. Видишь этот с***ый пакетик? Достаточно малого, чтобы разрушить все до основания!

Главарь закинул снотворное в дальний угол штаба, как бесполезный хлам.

— Что я наделала, — закрыла Салли руками лицо, падая в беспамятстве. Слез не осталось. Ее обуял нечеловеческий ужас. Казни являлись еще малым злом по сравнению с этим менее масштабным поступком. Лишь на вид. Истинная катастрофа порой кроется в случайном стечении обстоятельств, в неосторожном слове. Отныне Бенджамин оказался потерян для нее навсегда. Навсегда!

— Просто выбрала, милая, — это ласковое слово в устах главаря звучало исключительно издевательски, но все его существо пропитывала горестная ирония и мрачное торжество. — Все решает это долбанный выбор. Будто мы еще должны выбирать… Мы предаем любимых. Мы распинаем их! — казалось, на этом слове глаза его болезненно расширились, как от удара, но он вновь шипел. — А они нас… Да! Распинаем друг друга. Прямо на крестах!

Ваас тоже отчего-то тяжело потер ладонями виски, словно закрывая на миг лицо. Да, этот мерзкий образ, который отныне отражался в каждом осколке зеркала, в каждой грязной луже. А достаточно малого.

Остров тонул в темноте, где застыли в бесполезном повторении бессмысленных действий два предателя.

Комментарий к 17. Вера и предательство. Ревность

Есть! Новая глава! Самая большая. Осталось еще три. И они более мелкие будут, как мне кажется.

Итак, те, кто читал “Нет вестей с небес” https://ficbook.net/readfic/2532294 возможно, заметили, что в начале этой главы присутствует гроза и охота на леопардов из 119-121 глав “Нет вестей”. И упоминание “Голгофы” тоже не просто так. Это бонус тем, кто читал оба фанфика. События у меня параллельно происходят в данном случае. Можно отдельно читать, в целом. Но и как дополняющие друг друга части.

Перед эпиграфа:

Ревность,

Вязкая как грязь.

Она в моих венах,

В моей крови.

Ревность.

Очевидно,

Что я люблю тебя больше,

Чем ты меня.

Всем спасибо за внимание! Если не жалко, черкните пару строк. Большой отзыв к большой главе вовсе не требую.

========== 18. Цена последнего шанса ==========

Tout est chaos

À côté

Tous mes ideaux: des mots

Abimés…

Je cherche une ame, qui

Pourra m’aider

© Mylene Farmer «Desenchantèe».

Бен не мог понять, как они с Норой оказались в этом страшном гроте. Все произошло слишком стремительно. Он прибыл на «Верфь Келла», и там их загребли без объяснений, оглушив. Очнулся уже в зловонной клетке, а рядом застыла Нора, бледная и осунувшаяся, дрожащая крупным ознобом. Кто-то их сдал, кто-то узнал о плане побега. Иного объяснения не находилось. Кто? Хотя важно ли…

Пятна крови покрывали каменный пол пещеры, мерцающий проектор светил пустой картинкой на прорванные простыни, натянутые на бамбуковые перекладины, служившие импровизированным экраном. Вокруг него стояли грязные железные клетки, не чета тем, временным, в которых содержались перед транспортировкой пойманные пленники.

Здесь все пронзала невероятная атмосфера ужаса. Из черных мешков с мусором стекала багряная жидкость, и кое-где торчали отпиленные конечности, выбрасываемые на корм собакам. Там же обретался железный стол с ремнями, возле которого лежали жуткие инструменты, начинавшиеся бензопилой, заканчивающиеся слегка усовершенствованными орудиями инквизиции и сварочным аппаратом с маской.

Всюду валялись ржавые цепи и оборудование для съемок, на треноге перед стулом, вокруг которого устойчиво запеклось огромное буро-алое пятно, тоже торчала готовая для съемки камера. Там, вероятнее всего, били, вырывали ногти… Что еще? Доктор не желал представлять, вслушиваясь мучительно в назойливое жужжание жирных мух и переговоры пиратов. Но все равно невольно думал, что с ним теперь сделают, и еще хуже — в голову лезли видения, что ждет Нору. А Салли? Куда дели ее? Может быть, оставили на «Верфи Келла»? Доктор не ведал. Кажется, перед тем, как оглушить, его долго пинали: по голове, по спине, по почкам, отбивая все, что можно было отбить. От этого не осталось четких воспоминаний.

Боль глухо расползалась по телу, притупляя ощущение реальности и панику. Вот и все — бесславно заканчивалась его жизнь. Вот и все — самое дно. Неизбежность — рано или поздно это должно было произойти, он лишь своей трусостью отстрочил, зачем-то проявив половинчатое добро, подав надежду Салли, сделав ее сосуществование с Ваасом невыносимой мукой, да еще Нору утащил с собой в пропасть. Ложная надежда — хуже отчаяния.

Он оказался картонным героем, не хватило сил просчитать все. Слишком полагался на удачу, бросив вызов тем, кто в сотни раз мощнее.

Доктор сжал зубы и попытался сесть, прислонившись к прутьям решетки, которые пробрали спину холодом металла. Сырость пропитывала все вокруг, казалось, сочилась из мхов и белесых лиан.

Теперь, глядя на онемевшую от ужаса Нору, доктор ненавидел себя за желание куда-то выбраться, а то, что было прежде — это мерзкое существование в качестве пиратского хирурга — казалось раем. Чего ему не хватало, в самом деле? Но что ж теперь… Пленники молчали, они оба знали, что их теперь ждет. Вернее, терялись в догадках, каждая из которых объединялась общим понятием — ад!

Бенджамин долго ждал, когда за ним придут, но караулы, казалось, не обращали на пойманных никакого внимания. Хотелось пить, горло страшно скребло болью, на затылке запеклась кровь. Доктор попытался оценить, какой ущерб был нанесен его организму, придя к выводу, что обошлось, видимо, без сотрясения мозга. Затем он тоскливо начал рассматривать через решетки все, что находилось в пещере.

В свете тусклых фонариков и свечей обстановка пыточной казалась еще более жуткой, почти мистической. «Этот остров не отмечен на картах, аномалия?» — вспомнилось равнодушное замечание Салли. И почему-то ее же голос прозвучал в голове: «Отсюда не выбраться». Девушка маячила странным наваждением. Она горько смеялась…

Доктор надавил на виски, чтобы не думать о ней, чтобы не представлять, какое наказание подготовил для нее главарь, если узнал, что она тоже состояла в сговоре. Хотелось верить, что не узнал.

Нора отворачивалась к решеткам, ее горло сводили судороги, женщину явно тошнило от стресса. Бенджамин молчал, не мог шептать ободряющую ложь. Он больше не верил в себя, в свои жалкие силы, когда попытался выбраться, доказать себе, что еще является человеком, а не тиной речной. Вот и «доказал» им всем.

Белесый мрак окутывал его сознание, не оставляя места даже ужасу. Отстраненно он представлял, насколько будет больно, если ему вздумают отпилить руку или ногу. Он сам нередко отрезал поврежденные конечности пиратов с минимальной анестезией, вспоминая, как они орали. Он же и затыкал им рты тканью или чем попадалось, и все равно сквозь кляп доносились стоны и вой. Значит, очень больно. Бен дрожал, но не представлялось, что это его собственное тело, как в кошмарном сне. А ногти если вырвут — больно? Да, очень. А если сварочным аппаратом жечь начнут? Видел он уже пиратов с конопляных полей, насмотрелся на сожженную до бурых пузырей и обугленных клоков плоть. Все видел, и, наверное, каждый раз на себя примерял. Оттого как-то иначе относился к страданиям, словно где-то на подсознательном уровне уяснив их неизбежность.

Ныне он ненавидел себя и ждал их почти как наказания. Да, в уголовный кодекс каждой страны необходимо внести статью «За переоценку своих сил». От чего еще случаются трагедии? Ведь жили же они как-то, а теперь случилось — никак. Полное ничто, отсутствие всякой возможности существования. Нора… Вот за нее сердце болело. Три удара скальпелем — вот и все, что от него требовалось. А не этот героизм. Вот и все, на что он оказался бы способен. Ныне снова всплыл в памяти подвал Бака Хьюза, эти фальшивые лампочки, этот бес, пытающийся содрать одежду.

Неужели Нору ждало то же самое скоро? Да еще главарь, непременно, решил бы отдать ее на растерзание пиратам на глазах доктора. Бен содрогнулся, складываясь пополам, поражаясь, как легко он представил то, что их ждет. Просто он уже видел, насколько Ваас ненавидит предателей. Наверное, правильно. Но ведь это касалось тех, кто добровольно вступил в банду. Хотя кто от хорошей жизни в пираты подастся? Не столь важно. Все потеряло значение.

Бенджамин очутился вне всего, он парил в пустоте — вне чувств, вне стремлений, вне мировоззрения и оценки происходящего. Нора вот металась по клетке, точно искала способ выбраться, а Бен сидел в углу, полулежа, тихо кашляя из-за боли в спине — кажется, легкие тоже отбили немного. Не верилось, что в таком состоянии реально выбраться.

Чернильной кляксой расплывалось отчаяние по исчерканному пергаменту души. Бен просто ждал своей смерти, а после нее уже ничего не важно. Лишь бы перетерпеть. Впрочем, выбора ему не оставили. Никто не желает мучений, но палачи никогда не спрашивают.

Из состояния, близкого к трансу, вывела тень, метнувшаяся к прутьям:

— Очухался?

Ваас. Явился, не запылился. Скакал обезьяной вокруг темницы. Страха перед ним не осталось, только отвращение и ненависть. Страх есть только у людей, которые могут что-то потерять, когда есть выбор между плохим вариантом и очень плохим. А Бенджамин почти смеялся в лицо этой неотесанной горилле: вот он весь, в плену, уже знает наизусть все возможные казни, уже не дорожит последними часами своего истерзанного тела. Смерть не так уж страшна. Боли боятся, но она заканчивается, а в какой-то момент сознание уводит от нее в сумасшествие, и тоже не слишком страшно. Но так повторял себе обреченный человек, каждой клеткой кожи испытывая хлад прикосновений костлявой старухи. А рядом Нора зажимала рот, чтобы не закричать, но глаза ее тоже метали молнии. Они оба не собирались сдаваться или ломаться. Умирать — так не унижаться. Ваас криво ухмылялся им в ответ, особенно буравя взглядом Бена, точно намереваясь прожечь насквозь, говоря:

— Слушай сюда, м***ла! Сейчас ты становишься подопытным кроликом, — Ваас развел руками. — Ты же сам резал лягушек, пытал мышей. Что такого? — в уродливом оскале блеснули его крепкие зубы хищника. — Прими простую истину, брат: ты тоже подопытная мышь, ***ная крыса, над которой ставят эксперименты, — пират лениво потянулся, вращая плечами, указывая пальцами, словно пистолетами, на пленников. — И я не первый. На нас каждый день кто-то ставит катастрофический эксперимент. ***ый эксперимент! Но не суть… — Ваас куда-то дернулся, едва не обернувшись вокруг своей оси. — Не-не-не, я серьезно! Мы все крысы, но ты — главная крыса, мелкая, пронырливая, *** крыса! — затем главарь отошел от клетки, подзывая своих пиратов. — Приковывай его, парни! Живее, м***чье!

— Нора… Если я не выживу… Нора, — бормотал Бен, судорожно понимая, что если он погибнет, его Нора, по давним обещаниям главаря, станет общей… Просить девушку убить себя Бен не мог. А Ваас как будто ждал такой сцены, ядовито насмехаясь, подскакивая к клетке, следя за тем, как менялось выражение лица доктора с безразлично фаталистического на трусливо паническое:

— Как это трогательно! Еще не хватает тонущего Титаника на заднем плане! — Ваас недовольно поморщился, снова пожимая плечами. — ***! Гип, ты сам все попортил, а теперь сокрушаешься. Чего тебе, ***, не хватало? Тебя уже почти уважали! — Ваас размахивал руками, как пропеллерами. – Вот! Вот! От стремления к большему теряют все. Жадность — порок, брат, знаешь, алчность тебя погубит, — усмехнулся мучитель. — Вернее, уже погубила. Свобода? Да брось, Гип! Где ты видел свободу? Вы все, ***, живете в клетке. Нет, приятель, ты нелеп в своем прощании, — пират присел на корточки, придвигаясь к женщине в клетке, негромко цокая языком с притворным сочувствием. — Нора, Нора… Смотри, на что тебя обрекает твой ненаглядный! Вот скажи, Нора, он подумал о тебе?

— Ваас, а не теряем ли мы время? — донесся знакомый голос. Из-за спины главаря показалась высоченная фигура-каланча виденного несколько раз снайпера. И он здесь. И он участвовал в этой вакханалии смерти. Впрочем, кто, как ни он? Умирающий, черный посланник погибели и разложения.

— Захлопись, Алвин! — взревел на него главарь, подскакивая, яростно глядя снизу-вверх, грозя мачете. — ***! Какого *** ты вечно возникаешь? То, что ты обречен, не значит, что ты бессмертен! Ну, все мы обречены, ок! Но *** тебе оторвать я могу всегда! Так что давай отсюда, у***ай! Ок?

— Ты е***ый, — покачал головой снайпер.

На стенах играли тени от свечей, придавая большее сходство пиратам с демонами из пекла. Кто знает, может, там у бесов не виллы в руках, а автоматы и обрезы? Все мыслимые пытки уже придумали и опробовали на собратьях люди или те, кто по ошибке носил человеческий облик. Бен видел множество раз, как рядовые пираты потрошили кого-то или мучили, а через пять минут могли с невозмутимым видом вернуться к картам или фильму. Сначала это шокировало, потом научился тоже абстрагироваться от всего, а теперь оказался на месте тех, кого упрямо не замечал.

Салли и Нора — отлично. Но ведь скольких он своей рукой отправил на смерть, на органы? У Хойта, как оказалось, существовал нелегальный бизнес с некими хирургами-убийцами с большой земли. Бен являлся лишь жалким посредником, звеном. Но все равно — он принимал в этом участие. И еще посмел прикрываться какой-то клятвой. Он предал все давным-давно, с того момента, как вышел из бамбуковой клетки, не ведая, что обрекает себя на железную.

Бена вскоре выгребли из клетки, заломив руки за спину. Он едва стоял на ногах и не намеревался особо сопротивляться.

— Простите, мисс, кажется, нас прервали, — Ваас вернулся к оцепеневшей пленнице, кивая на доктора. — Так что, Нора, все еще веришь в любовь? Он поставил тебя на кон! Да, именно, ты — ставка в его игре, он себе доказывает: «я гр***ый герой!» О тебе здесь речи не шло. Не понимаешь? Твой любимый вовсе не любимый. Он самоутверждается! Ох, очарованные люди… Красивый конец, а, Нора? Ты сидишь в клетке, он умирает! — Ваас устало выдохнул. — Красивый конец, а сцена после титров никого не волнует… Все уже покинули зал, оставляя разбросанный попкорн и залитый пивом пол, — последнюю фразу он выплюнул с небывалым хладнокровным ожесточением. — Всем по*** и на титры, и на тебя.

«Может, он и прав, — опустил голову доктор. — Я знал, чем рискую… Я себе доказать пытался, — но слезы жгли его глаза, когда он посмотрел на спутницу, дергаясь в руках тюремщиков. — Нора… Прости… Нет! Я даже прощения не могу попросить за то, на что обрекаю ее! Хоть бы за гранью смерти ничего не было, если я стану призраком, и мне придется смотреть на все это… Я сойду с ума».

Странная посетила мысль, ему почти на уровне осязания почудилось, словно он уже попрощался с телом и парит нематериальным облачком, сознавая все и видя, но не имея права вмешиваться. А руки его неспособны кого бы то ни было удержать.

Но далее отрезвило происходящее: сначала прикрутили веревкой, выворачивая запястья, к деревянному стулу, отчего все тело заныло с новой силой. Затем на голову надели пыльный черный мешок, через который не удавалось дышать. Но удушье усугубили тем, что начали лить на голову ведра воды. Кто и зачем — не важно.

Доктор метался из стороны в сторону, инстинктивно пытаясь вдохнуть, но его били под дых, отчего он буквально захлебывался, отчаянно немо крича, так как любой звук терялся в налипавшей на лицо материи.

Сколько продолжалась эта пытка с избиениями, он не ведал, так как потерял счет времени, что медленно ползло улиткой с расколотым панцирем. Реальность, транс, мысли о неизбежности смерти — все покинуло его, когда с каждой секундой делалось все невыносимее. Из глаз катились слезы, или же это проклятый мешок мешал сомкнуть веки. И что оставалось? Ни условий, ни возможности договориться с палачами. Словно наказание за все те возможности побега, что он упустил. А ныне — слишком поздно спохватился, когда пираты совершенно озверели, когда ежедневно казнили ракьят и «сочувствующих» племени, хватая первых попавшихся нищих из того же Бэдтауна. Когда по старинному дикому обычаю набивали распоротые животы соломой, вырывая кишки. Когда выдавливали глаза жертвам, заставляя их съедать, затем все равно убивая. Что еще не пробовал человек из обещанных адских мук? В чем тогда смысл самого ада? Справедливая кара? Почему же только после смерти?

Доктор задыхался, терял сознание, обмякая. Казалось, вот и все — врата вечности открылись, уже не страшно. Как он и представлял. Стоило только руку протянуть, дотронуться до манящей галлюцинации, открыть засов и войти, забыв о всех печалях. Но Салли… Где-то там еще жили его женщины. Может, ради них он оставался на этой дикой земле? Или просто ему дозволялось немного подышать, а бессознательное тело снова окатывали водой, чтобы привести в чувства и снова пытать.

То ли в бреду, то ли наяву маячило гадкое лицо Вааса, но слова не воспринимались. Он что-то говорил: твердил не то о безумии, не то о предательстве, но доктор не слышал ни слова. И от этой маленькой победы делалось в какой-то мере смешно: главарь мог хоть до треска каменных стен сотрясать пещеру бессмыслицей слов и ругательств, а доктор его не слушал. Когда во второй раз на голову нацепили мокрый мешок и заливали водой, когда второй раз Бен почти потерял сознание, задохнувшись, он находился уже чрезвычайно далеко. Там, куда Ваас не мог пробиться своей болтовней. Впрочем, за грань сознания он вползал хаосом, образами змей, черным туманом, доводя до тошноты. И Бена выворачивало желчью и белесой пеной-слюной. Но все казалось незначительным. Вот она — бесконечная боль. Но вряд ли у главаря было много времени, чтобы как-то изощренно убивать такую мелкую сошку, как доктор.

Главное, что не заставляли смотреть на издевательства над Норой. Может, у Вааса не хватало на это извращенности и садизма? Хоть бы так. Хоть бы что-то в нем осталось от человека — убил бы. Да и все. Изможденное сознание просило странных вещей. И неизменно надеялось. Странное в человеке есть свойство — даже в безвыходной ситуации он смеет надеяться, верить в чудо. Когда надежды на спасение не остается, то принимается изобретать что-то еще. После третьего утопления, Бен верил в своего злейшего врага, мысленно прося его просто уничтожить их с Норой как неудачные образцы.

Потом вдруг все прекратилось, Бен только долго откашливался, дергая руками и ногами, точно бился в конвульсиях. На некоторое время его оставили, но вскоре обостренные ощущения донесли до помутненного сознания проникновение иглы в вену руки. Что же мог еще придумать этот проклятый главарь?

Не трогали. Удалось отдышаться. Но вскоре накрыла волна, хуже, чем в пыльном мешке — словно вместо крови потекла раскаленная лава. Бен подскочил, выгибаясь дугой, но его сдержала веревка, словно цепного пса. Из груди вырвался нечеловеческий рык, пленник извивался, точно уж на сковороде. Сознание и воля осыпались прошлогодним снегом, далеким, забытым, смытым тропическими дождями. Съежившийся сумрак нависал тишиной, лианы опутывали, давили, вились змеями.

— Вставай! — приказал голос. Вокруг плясали демоны; вместо лиц — красные языки пламени. Вместо рук — когти.

Шатало, однако Бенджамин поднялся, не удивляясь, что больше не привязан, и двинулся вперед, озираясь. Но замутненное сознание не выдавало ни единой здравой идеи, погруженное в тяжелый бред, подавляющий волю.

Только видения и образы — Ваас! Доктор повсюду видел Вааса. Это ненавистное существо!

Наркотик высвобождал самую глубинную неприязнь. Бенджамин размахивал руками, не ведая, кого пытается ударить, но его толкнули. И измученное тело, поддерживаемое только неизвестным составом испытываемого психотропного вещества, полетело вперед, опрокидываясь на четвереньки, ударяясь коленями и ладонями о камни. Но боли не ощущалось, все тонуло, голова раскалывалась, вместо забытья только все более рьяно пытался доктор ударить каждого из «Ваасов», которые чудились в каждом пирате.

Если какая-то часть сознания еще догадывалась, что это действие наркотика, то она осталась далеко за всяким пределом разумности, которую заменил мрак, болото иррациональных страхов и домыслов. Повсюду чудился враг — единственный, ненавистный, гадкий, обрывающий птицам крылья. И Бену казалось, что у него есть власть и силы отомстить: за себя, за Салли, за Нору. Он поднимался снова на ноги, не осознавая, как назывались предметы вокруг. Вновь его тащили куда-то, приказывали, а он исполнял повеления! Пред ним маячили некие люди, все с лицом Вааса, каждый криво ухмылялся на разные лады. Бен не помнил, как в его руке оказался мачете. В лицо ударил свет прожектора, на миг выхватывая из марева камеру, да, кажется, так назывался этот жужжащий агрегат. Кто? Откуда? Где? О чем? Все поглощали ничто! Вещи утрачивали свои имена, безымянный мир застыл на зазубренном лезвии.

— Убей! Убей! Убей! — смеялся каждый из Ваасов, только голос шел откуда-то сзади, но доктора на тот момент ничто не удивляло. Он подчинялся, он так давно желал вспороть брюхо своему врагу, разрезать горло, вырвать сердце, обрубить уши, стереть навсегда с самодовольной морды эту ухмылку.

И Бен кинулся на первого Вааса, несколько раз с невиданной силой полоснув неумело сжатым мачете по горлу, а затем с размаху треснув по голове, раскраивая череп. Гипу казалось, что настал тот миг — он убил главаря! Но тело повалилось и оказалось незнакомым мужчиной, а главарь смеялся в полуметре от него, извивался, точно лягушка над огнем. Здравая оценка не возвращалась, и доктор, смутно понимая факт своего первого убийства, кинулся на второго «Вааса», на этот раз уже стремительнее, с ожесточением паникующего Раскольникова размахивая мачете, как топором. Дыхание покидало легкие, но упоение моментом заставляло все яростнее вгрызаться в неподатливую плоть, раскраивая голову врага.

В каждом спит чудовище — пираты нашли способ, как высвободить внутреннего демона Бенджамина, которым оказался, как ни странно, этот тихий и нерешительный блоггер, существо, что равнодушно повествовало высокопарным слогом о страданиях людей вокруг. Лишь слегка разрушили контроль — и оно сорвало фальшивую маску пай-мальчишка, обнажая уродливые клыки. Беспощадное, циничное создание, оно разочарованно рычало, когда к ногам его и во второй раз упал случайный мужчина, вместо Вааса. Монстр, входя в раж, вознамерился уничтожить всех «Ваасов», каждого, одного за другим, какой-то из них оказался бы настоящим.

А за спиной все гудела, перегреваясь, камера. С ножа капала кровь, но ее вид уж точно никогда не смущал хирурга. Впрочем, ныне из человека, что спасает жизни, он превратился в того, кто жаждет их отнимать.

Гип-чудовище, клацая зубами и хрипло дыша, кинулся на третьего «Вааса», который вновь не отскочил, не оказал сопротивления, что в любом нормальном состоянии показалось бы странным, но неизвестный наркотик бушевал в организме, отравляя разум, заставляя выполнять каждый приказ.

И каждый возглас: «Убей!» — вскоре казался подсказкой собственного внутреннего голоса, «блоггера». Может, так быстро случилось подчинение воли из-за того, что доктор и раньше покуривал «косячки», а остров достаточно расшатал его психическое здоровье, не говоря уже о недавних пытках. Ничто не проходит без следа, не каждая воля способна сопротивляться губительным химическим элементам.

Нож сверкал и резал, однообразно, четко, вскрывая, как кокосовый орех, черепные коробки. Третий «Ваас» тоже оказался фальшивкой. Но Бен не намеревался останавливаться, а вокруг него все плясали демоны, но до них добраться почему-то не удавалось. Почему? Где он находился на самом деле? Так спрашивал загнанный на самые дальние задворки пошатнувшейся разумности свободный человек, наделенный способностью выбирать и ценностными ориентирами. Но какие тут ценности и идеалы, когда всюду мерещились главари, когда в четвертый раз оказался не Ваас, а Бен с особой жестокостью потрошил это проклятое создание, уверовав, что на этот раз точно не ошибся, так как существо даже попыталось уклониться. Тщетно! Против чудовища бессильны все! Но нет — снова не тот!

Гип, все еще ненормально клацая зубами и капая слюной, ринулся вперед, но неведомая сила дернула его в противоположную сторону, где снова представал Ваас. А рядом — еще один. Только с другой стороны, и его словно отделяла преграда из огня. Один из них оставался неизменным, а другой мерцал, словно сбитый кадр, дезориентируя рассудок, который помнил странный образ в дредах, но уже заносил нож. Какой же настоящий? Чудовище и Бен терялись в догадках. А тот главарь, что за стеной из полос огня, отчего-то смеялся:

— Что? Переживаешь, что твой любимый так жестоко убил пленников? Да, печальная картина, печальная, понимаю. Вот вы все думаете, что клятвы и идеалы — это крепче стали. А на деле немного вещества — и все. Убьет тебя твой любимый. Убьет. Какие драмы. Я — гений постановок! Хе-хе…

К кому же он обращался? Этот демон, этот хаос, к безумию которого ныне присоединился и Гип, сделавшись таким же. Он собирался убить, но человек в нем отчаянно кричал, что все не так, что новое кровопролитие не принесет ему избавления от врага, что не на того поднимает руку. Но «блоггер» гнал свое альтер-эго с его ненужными советами и сомнениями. Он слишком долго сомневался, пришло время стать неистовым!

Однако нож завис, а высоко занесенная рука дрожала.

— Бен… — пронзил сознание до боли знакомый голос. Очертания Вааса таяли, оставались по ту сторону тесной клетки. Зато отчетливо вырисовывались знакомые теплые карие глаза, испуганные, затравленные, умоляющие, еще верящие в то, что не все потеряно, в то, что человек не до конца изошел из бушующей оболочки монстра. — Бенджамин!

«Бенджамин — сын боли. Мама — я боль твоя! Мама… Нора… Салли… Мама… Нора!» — пронеслись в миг отстраненно звучащие слова, что почудились смутно знакомыми.

Нож пуще прежнего задрожал в руке, ноги подкосились. Тогда мир начал приобретать постепенно едва различимые привычные очертания. Клетка — он оказался в клетке. И стоило ему опустить лезвие, доказывая свою неспособность уничтожить Нору, кто-то выхватил нож, затем захлопнул дверцу, звякнув ключами. Кто-то похожий на пирата Бени.

Буйство ярости медленно завершалось, и «блоггер», шипя, как бес, исчезал из личности Бенджамина, унося с собой последние силы. Сквозь наваливающийся туман тяжелого забытья доктор сумел рассмотреть Вааса, что, невредимый и довольный, расхаживал возле клетки, посмеиваясь, указывая на пленника:

— О… Я смотрю, кто-то пытается остаться человеком! Ну, давай, давай. Посмотрим, сколько ты останешься человеком. Ок, Гип, живи пока, крыса. Слышишь, у тебя новое прозвище! А-ха-ха!

Ваас ненормально дергался, плечи его сотрясались от смеха, кажется, он сам для полноты картины кровавого представления попробовал на себе более проверенный «нектар», действие которого его все еще не отпускало. И он не то веселился, не то выл, подскакивая к Норе, хватая ее за волосы через решетку, заставляя придвинуться к своему лицу, отвратительно обдавая запахом перегара, шепча лихорадочно:

— Ощущаешь эту романтику? Неужели нет? Романтика за решеткой! Не понимаешь? Всякая любовь сажает тебя в клетку! — Ваас отбросил пленницу, уставившись на свои подрагивающие пальцы. — Тебе кажется, что это великолепно! — Ваас рассмеялся, кажется, его «накрывало» не хуже Бена, который почти потерял сознание. Главарь же продолжал вещать: — Жертвовать собой, чтобы быть посаженным в клетку… Великолепно! А вы верите в искренность чувств… Все друг друга используют, — но через миг главарю непостижимым образом удавалось сделаться почти спокойным, он выпрямился, отворачиваясь, бормоча самому себе, забывая о пленниках: – Только пожертвуешь собой, они поймут, что можно получить на халяву, и вместо благодарности будут пить из тебя соки дальше.

Вскоре Ваас ушел, совершенно рассудительно и осознанно отдавая приказы караулам, то ли потому, что на него переставал действовать наркотик, то ли потому, что он никогда не был трезвым. Как они все жили — загадка. Да недолго жили. И Бен понимал, что прозябать на этом острове многие годы просто не имеет смысла. Для него все обессмыслилось, когда он едва не убил Нору.

Доктора окутала долгожданная спокойная тьма. Никто не поливал водой, никто не заставлял снова возвращаться к ужасу реальности. Сон — это почти смерть. В глубоком сне у людей органы вырезают, а они даже не ощущают. Только пробуждение всегда невыносимо. Если настает вообще.

Бенджамин ощутил в полной мере смятение и тяжесть через несколько часов, отходя, как он наркоза, с трудом разлепляя веки. Мир невыносимо кружился, так что пришлось их закрыть. Ноздри щекотал запах крови, к которому примешивался иной неопределенный смрад, утяжеленный сыростью. Не удавалось вдохнуть, бил озноб, все тело болело, каждое движение отзывалось нестерпимой тошнотой. Бен обнаружил, что голова его покоится на чем-то мягком и успокаивающе теплом, что вскоре оказалось коленями Норы.

Но, скребя по полу вывернутыми в неестественных судорогах руками, пришлось сползти с них, так как снова выворачивало желчью. И доктор еще обрадовался, что не кровью. Значит, все не так плохо, значит, у него существовал шанс восстановиться. Но толку-то? Главарь уехал — это было хорошо. Но никто не намеревался их выпускать — хуже некуда! Может, их решили продать? Или через пару дней обещали вернуться и снова вколоть неизвестный препарат? Да, в соседней пещере с выщербленными ступенями что-то кипело и перегонялось через трубки в колбы. Грот совмещал в себе пыточную с камерами и подобие химической лаборатории. Значит, новые образцы, синтезированные из островного сырья, пробовали на таких вот провинившихся.

Бенджамин слабо приподнимался на руках, неопределенно ползя по загаженному полу клетки, таращась на пиратов, что ходили вокруг: не так уж много караулов осталось, большая часть отбыла после «шоу». Доктор отчаянно, горестно дернулся, представляя, что он творил. Он четко помнил нож в руке, помнил свои движения, но ничуть не сделались яснее образы тех, кого он лишил жизни.

Он стал убийцей.

Как и Салли… Как Салли. Может, так и лучше? Никакой теперь жалости! Они оказались одинаковыми — две марионетки, что теченье разбило о скалы. Они слишком долго не сопротивлялись и только на краю водопада решили вырваться из потока — бесполезно. Две тряпичные куклы, окунутые с головой в чан с кровью жертв. Словно живые, но все ж марионетки.

Бенджамин трепыхался, как кузнечик, насаженный на булавку, мечась из стороны в сторону земляным червяком. Но его голову заботливо устраивала на коленях безгранично добрая женщина.

— Нора… — всхлипнул Бен, ощущая, что недостоин ее милости после того, как чуть не уничтожил и ее от своей неконтролируемой ненависти к Ваасу.

— Голова болит? Как ты? — участливо спрашивала Нора, не зная, чем помочь.

— Нора… Я делал ужасные вещи! — слабо приподнялся собеседник, заскулив. Когда он бессмысленно обозревал пещеру, давясь рвотой, то успел заметить четыре свежих трупа, сложенных в одноколесную тачку, словно мешки с мусором.

— Ничего, это был не ты, это все наркотик, — погладила по спине женщина, словно пыталась вылечить наложением рук.

— Все равно — это я! Нора… Что теперь будет с Салли?

— Не… не знаю. Но мы вытащим ее.

— Я боюсь… Как мы ее вытащим? Я теперь трус, оказывается! Я всегда был трусом! Мне стыдно за то, каким я стал, — доктор сжался в позу эмбриона, тихо скуля.

Боль пульсировала остро граненым пирамидальным воздухом, растекавшимся по венам лопающимися пузырями иголок. И осталось только имя — Салли. Как она? Что сделали с ней? Жива ли еще?

Их уже поджидали на «Верфи Келла», когда доктор снова провернул фокус с доставкой лекарств именно туда. Но уловка не удалась, пираты все подгадали и подготовились. Девушку Бен тогда уже не видел. Она не успела исполнить свою роль. Бедная его Салли. Хотя жалости не оставалось — у равных друг к другу не может ее быть. Лишь понимание, как же это чудовищно.

Но Салли хотя бы ничем не травили, впрочем, Бен не мучился угрызениями совести. Не пришли они и потом, словно жил в нем всегда убийца, или же просто слишком он измучился, пролежав пластом не меньше суток. Нора только пыталась его напоить из грязной смятой алюминиевой кружки. Губы трескались от жары, но от несвежей, тухловатой воды временами снова выворачивало. Зато пленников не трогали и словно забыли о них. И это настораживало, хоть и подавало некоторую надежду.

— Слышали? — доносился негромкий разговор караульных, которые располагались в подобии подземной казармы в соседней узкой пещере. Все эти наполовину природные, наполовину рукотворные катакомбы, судя по всему, оставались еще со времен японской оккупации островов. Там-то и размещались пираты, охранявшие грот и бухту возле него. Бен уже бывал снаружи, именно там его неудачно попытался купить Бак. Именно из этих клеток вытаскивали новых пленников, друга Джейсона Броди. Да, герою жрицы было за что ненавидеть пиратов. Но у Бена находились похожие причины, однако ему не повезло стать героем. Вот попытался — и тут же прогорел.

— Что? Чего замолчал? — отвечал грубый голос.

— Вчера «Верфь Келла» взяли, — недовольно отозвался другой пират. — Вот прям, когда мы с этими дебилами веселились.

— ***! Да ты что?! Это же перед крепостью Вааса — последний аванпост, — оцепенел собеседник.

— То-то! А мы тут сидим, ни*** не знаем, плесенью покрываемся! — процедил сквозь зубы пират.

— Да, и при этом Ваас утверждает, что Белоснежка все еще мертв! Даже праздник устраивает скоро в честь гибели врага. Но по***, нас все равно оставят тут.

— Может, оно и лучше. *** какая-то вокруг творится.

Они перевели разговор на другую тему, все сводилось к тому, что пропащий остров совсем слетел с катушек. Но пленники в клетке не слышали уже ничего, кроме первой новости.

«Салли!» — Бен оцепенел, словно его пронзил электрический заряд. Где могла находиться его Салли, когда брали аванпост? Куда ее занесло? Неужели уже бороздила просторы вечности безропотной тенью? Если так, может, это являлось для нее лучшим концом. Но что, если ее забрали ракьят? Что, если сделали рабыней в племени? Или вообще в жертву принесли? Хотя вряд ли — когда ракьят отбивали аванпосты, то истребляли всех пиратов, как и последние своих врагов. Но Салли… За что ее? Словно безвинного мотылька, опаленного пожаром.

«Салли!» — гудело в голове единственное имя. Бен ощутил, как его буквально подбрасывает волна адреналина. Нет, для слабости не оставалось времени, он не поверил в гибель его Салли. Нет, он решил, что просто обязан вернуться к ней, найти ее, даже если пришлось бы облазить весь остров. Уже ничто не сдерживало, никакой страх.

Нора сосредоточенно сдвинула брови, видя оживление, охватившее ее измученного спутника. Женщина сжала кулаки, словно высматривая кого-то. Возле клетки как раз бродил пират-спорщик Бени. Ему повезло не оказаться на «Верфи». Бенджамин прижался к решетке, с надеждой позвав караульного шепотом, обнаруживая, что непосредственно в гроте больше особо никого нет:

— Бенни… Может, выпустишь нас?

— Я тебя не знаю! — обиженно отвернулся пират, угрожая придавить жалобно высунутую руку прикладом.

— Знаешь! Я тебя еще от акулы спас, — пытался обнаружить в знакомом хоть что-то человеческое доктор. — И потом…

— ***! Бен! По*** мне, что ты тогда сделал! — отмахнулся от него тюремщик, напряженно сопя, подходя близко к клетке, в его голосе читалось чудовищное разочарование. — Ты сейчас сам все испоганил. А я тебе верил вообще-то.

Но пират Бенни слишком близко подошел к решеткам. Внезапно Нора взбрыкнула, словно дикая кошка, схватила пирата за грудки, натянув резко красную майку, и со всей силы приложила о железную решетку. На прутьях только осталась кровь, а караульный сполз вниз, как мешок с картошкой.

— Прости, Бенни, — пробормотал доктор, проворно вытягивая ключи.

— Я его убила? — равнодушно поинтересовалась женщина, когда дверь клетки с легким скрипом отворилась.

Лицо Норы казалось литой застывшей маской — отныне в ней не осталось сострадания к этим людям в красных майках. Да, пацифист, но это не значит, что самоубийца, готовый сложить лапки и пойти на дно. Она проворно пошарила по карманам оглушенного пирата, вытянув оттуда навигатор, карту острова, затем сняла и АК-74, ловко перекидывая через плечо потрепанный ремень, не сгибаясь под тяжестью оружия. Спутнику же своему протянула небольшой пистолет, видимо, считая, что доктор недостаточно окреп для того, чтобы нести на себе тяжелое вооружение. Бен решил, что он все еще слишком заметно пошатывается, в глазах-то у него темнело поминутно. Но он не падал — это главное.

— Нет, — уверенно ответил Бен, осторожно вылезая из клетки, оценивая, насколько хватит открывшихся экстренных ресурсов его организма, которые все копились на «черный день», но вот и он — чернее некуда, темный и вязкий, как разлитая нефть, мазут. Течение донесло до водопада, настало время отращивать крылья.

— Хорошо, — стальным тоном ответила тихо Нора. — Стоять можешь? — Бен кивнул, Нора сжала его запястье и повела вперед, мимо пыточной, выглядывая из-за угла. — Надо выбираться. Тс! Замри!

Женщина поглядела на пиратов, которые отразились тенями на белесом рваном экране, что натянули за деревянным стулом. Возле него валялось то самое пластиковое ведро, из которого поливали натянутый на голову Бена мешок. Доктор невольно содрогнулся, ему чудилось, что грот был вечно, муки вообще всегда кажутся бесконечными. Это лишь у счастья и надежды краткий миг, слабая искра.

Нора дернула доктора за руку и вместе они очутились за проклятым экраном, прижимаясь к шершавой стене с острыми выступами. Женщина наблюдала за сторожами через дыру в белой материи.

«Там же Бени!» — ужаснулся Бен, когда двое пиратов скрылись за аркой другой пещеры. Но не успел он содрогнуться, как Нора стремительно вынырнула вместе с ним из их укрытия, на бегу схватила с треноги камеру, вырывая с мясом провода, кидая Бену, который с трудом поспевал за женщиной, но за завесой лиан маячил едва заметный выход. Дневной свет приятно резал глаза, страх подгонял: все казалось, что пираты уже всполошились. Но оглушенный Бени лежал в тени за клеткой, так что его могли не сразу заметить в тусклых отблесках оплавленных свечей, которые с недавних пор экономили. После нападения на «Верфь», кажется, стало не до пленников, только поэтому у них появился шанс сбежать.

Свет! Ноги ощутили воду, доктор споткнулся и рухнул в неглубокое соленое озерце, образовавшееся за гротом из-за приливов и отливов. Но спутница упрямо поднимала своего несчастного доктора, молча заставляя обойти глубокую лужу по краю.

Глаза Норы мрачно горели, как у мудрой совы. Не ангел, но проводник, который упрямо вытаскивал из тьмы. Бен давно понял, что она его никогда не полюбит как мужчину, женщина вела себя и с ним, и с Салли как с младшими братом и сестрой. Наверное, так. Но что же она раньше не попыталась вытащить их всех? Зачем же одна сбежала тогда в джунгли? Как чувствовала, что нельзя оставаться на аванпосте. Неужели поздно? Для Салли слишком поздно?

— Ты умеешь стрелять? — опасливо оглянулся на выход из пещеры Бенджамин, ожидая каждый миг, что оттуда покажутся пираты.

— Научусь, если надо, — невозмутимо ответила Нора, пыля по прибрежному песку. — И ты научишься.

Бенджамин, переводя дыхание, шел за ней. Женщина забрала у него камеру, вытащила оттуда мини-диск и с наслаждением сломала мерзкую сфабрикованную улику, отбросив с отвращением и ее, и аппарат. Очевидно, именно там Ваас запечатлел сцену жестокой казни случайных пленников, когда Бен потерял над собой контроль. Неужели это и правда случилось накануне с ним?

Нора, будто зная, где и что находится, подвела Бена к внедорожнику, припаркованному возле пещеры, которая, как оказалось, имела два выхода, прошивая холмистую местность узкого западного полуострова насквозь.

— Теперь — все враги, — задумчиво проговорил доктор, садясь за руль, хотя Нора хотела его оградить и от этого. Нет, держать «баранку» оказалось несложно, тем более правил дорожного движения соблюдать не приходилось. Выдержать бы! Главное — они выбрались. Собственное тело показалось легким, слабость слетела, организм работал на пределе. Лишь бы хватило хотя бы на сутки.

— Ходу! — крикнула Нора, вскидывая автомат, когда из грота донеслись голоса. К счастью, ключ зажигания никто не вытаскивал. Джип взревел, а пацифистка Нора вскинула автомат, развернувшись и приподнявшись на сидении. Не успели пираты вылететь из грота, как по ним прошлась очередь. Вряд ли Нора кого-то серьезно задела — не позволяло расстояние и тряска, но судя по ее застывшему иступленному выражению лица, она в тот миг принесла в жертву не меньше, чем Бен, когда нарушал клятву. Нет, Рук Айленд съедал все обещания и клятвы. Идеи пацифизма, Гиппократ — все шло прахом, но речь шла не о злой цели, не ради разрушения и не по собственной воле приходилось переступать через себя.

Машина рванулась через джунгли, вслед еще стреляли, но уже не могли достать: других автомобилей у второго выхода не стояло, а моторным лодкам у бухты пришлось бы огибать скалистый берег.

Нора опустилась пониже на сидении пассажира, кладя автомат так, чтобы он не жег ее, словно всегда имела дело с оружием.

— Ты… точно пацифист? — неуверенно спросил Бен, не сбавляя ход, точно не зная, куда они направляются.

— Я? — сощурилась Нора. — Стала им. Теперь снова нет.

— А раньше? — что-то заподозрил доктор.

— Не важно, — отрезала женщина, и Бен понял, что совершенно не знает свою спутницу, ни единого факта ее биографии. Но ситуация оказалась слишком не подходящей, чтобы говорить по душам. Джип поднимал клубы песка, затем удалось найти ухабистую грунтовую дорогу, почти тропинку.

— Мы должны спасти Салли! — твердо заявил Бен, перекрикивая усталый гул и скрип древней механики мотора.

— Что, если это она нас выдала? — недобро скривилась Нора, искоса глядя на спутника.

— Ты ее бросишь? — притормозил Бенджамин, убедившись, что от преследователей они оторвались.

Доктор пристально всматривался в темные глаза женщины, которые ныне мерцали нехорошими злыми искорками остервенения. Вокруг буйствовала природа, гудели насекомые, алели цветы, словно фейерверки или, что вероятнее в этих местах, капли крови… И посреди застыл пропахший бензином разбитый джип.

Повисло тяжелое молчание. Воздух словно налился электричеством, как перед грозой. Время застыло. Неужели даже воинственный ангел обещал предать, разочаровать, доказать, что все люди вокруг навсегда изъедены незримыми червями? Так хотелось во что-то верить! Ведь только так расступаются волны морские, и открывается дорога прочь из рабства.

— Нет, — ответила Нора. И вновь ее черты смягчились, а с лица сползла маска беспощадности.

Кем же она была раньше? Всегда ли работала обычным реставратором? Она не собиралась отвечать. В экстремальных, пограничных ситуациях раскрываются настоящие люди, но слишком редко находятся ответы. Джип тронулся дальше.

— Вот и я нет, — выдохнул Бен, но решительно добавил: — Мы отправляемся на «Верфь Келла». И на этот раз я сумею ее оттуда вытащить незаметно!

— И как?! — интересовалась Нора, однако на навигаторе ловко прокладывала маршрут, сверяя с картой.

— План придумаем по дороге, — неуверенно пробормотал доктор. Ужас не ощущался, так как нестерпимо трясло постоянно. Но это — меньшее из зол. Хуже — дурманный туман вместо собственной воли. Хватит! Раб, приспособленец-блоггер в нем умер.

Доктор понимал, что уже никогда не будет прежним. Его сломали навсегда, но одновременно заставили выбраться из течения, начать бороться. Порой это нелегко, но столь же необходимо, как сложное лечение: можно избрать путь медленной смерти, а можно — исцеления через страдания. Сначала кажется, что первый — простой. Но затем приходится пожалеть.

Нора в свое время словно вскрыла фурункул, который зрел на душе доктора. А Салли исцелила ту рану, растопила лед, стерла гной омертвения своим образом хрупкости. И ныне девушка просила защиты. Нет, доктор не верил, что она мертва.

Они с Норой неслись на бешеной скорости мимо территории ракьят и случайных постов пиратов. Они стремились к «Верфи Келла», а календарь перевернул тридцатое число — последний шанс выбраться. Но все-таки шанс! Ведь если не надеяться, не любить, не верить, то для чего вообще бороться?

Комментарий к 18. Цена последнего шанса

Не верю, но осталось всего две главы! Следующая, если что, будет небольшим откатом на сутки по отношению к концу этой главы. Про прошлое Норы, если что-то и будет сказано, то уже не в этом романе.

Вы еще здесь? Пишите, не стесняйтесь! Это для меня всегда сигнал, что пора дальше писать.

Примерный перевод эпиграфа: Всё вокруг -

Это хаос,

Все мои идеалы:

исковерканные слова.

Я ищу душу,

Которая могла бы мне помочь.

========== 19. Сотня шагов до рая ==========

В крике леса рождалась ночь,

На осколки цветов опадая.

Смерть наутро — бежать бы прочь.

В шаге от неба, в сотнях — от рая.

© Сумеречный_Эльф

— «Верфь Келла» запрашивает подкрепление!

— «Верфь Келла»… Под контролем ракьят.

Между этими сообщениями прошло не более двух часов. Охрана аванпоста никогда не славилась боевой выправкой или умением использовать те скудные укрытия, что возвели вокруг того разбитого местечка. Между этим аванпостом и фортом существовало еще два, однако племя так же наступало с северо-западной части острова, явно пытаясь зажать пиратов в клещи, обложить со всех сторон, как зверя в берлоге.

— Мы идем отбивать «Верфь»! — хмуро прорычал Ваас. Он только выстроил сладкие планы насчет того, как будет долго и мучительно пытать Бена, уже представлял, как чуть позднее повеселится с Норой. Но из-за таких безрадостных новостей обоих пленников пришлось оставить, забыть о них, выбросить из головы.

Крысы, повсюду крысы, запертые в своих жизненных рамках. Вот и герой Цитры — такой же. Недобрая весть разозлила Вааса до крайности. Ведь на днях он лично прикопал под трупами воинов племени самого Джейсона Броди, так теперь ракьят совсем обнаглели, послав свои лучшие силы на штурм не особо сильного аванпоста.

Племя окрепло, ожесточилось, поумнело в отношении тактики. Стоило тогда, еще до высадки на остров этих горе-туристов с Белоснежкой, дожать Хойта, чтобы выделил штук десять БТР и несколько мощных РПГ, да добить и Храм Цитры, и деревню Аманаки, раздавить, взорвать, разровнять и почву солью засыпать. Вот тогда бы разбежавшиеся по джунглям остатки ракьят никогда не сумели подняться. Впрочем, так ли хотел этого сам главарь?

Когда пришлось принять бой за «Верфь Келла», Ваас приятно отвлекся на свист пуль и гул гранат. Он давно разучился бояться всего этого, он являлся хаосом, духом войны, кровавым божеством. Но ракьят засели на «Верфи» основательно (хотя не успели даже трупы сжечь) — над аванпостом уже развевался синей тряпкой флаг с кустарным изображением белой краской дерева, которое являлось священным знаком племени. Оно веками росло во внутреннем дворе храма. Ваас хорошо помнил его, поскольку когда-то благоговел, как и все ракьят, пред этим символом плодородия, вечной жизни, мудрости, возрождения и связи трех миров. Но потом его личным символом, его гербом, его манифестом сделался всевидящий страшный глаз, что малевали пираты на каждой алой тряпице, нередко изображая граффити на стенах, так помечая, что территория под их контролем. Например, при рейдерском захвате лавки очередного рыбака.

Теперь над «Верфью» парил недавно поднятый флаг жрицы. Несмотря на все усилия по уничтожению их другого символа, нового, ненастоящего — Джейсона Броди — не упал их проклятый боевой дух, поддерживаемый снадобьями Цитры, настоянными на той же конопле. Вероятно, ровная грядочка росла все там же на околице деревни Аманаки. Но все считали, что это совершенно нормально.

Ракьят отстреливались из-за забора аванпоста, но два прибывших катера прорывали оцепление, а лучшие снайперы под командованием каланчи-Алвина снимали точечно цели, заняв позиции в горах и на песчаной косе, образованной отливом. Ваас только расторопно командовал с такой «свитой».

Над головой ухнул выстрел, но Ваас вовремя пригнулся, поправляя каску, которая по случаю перестрелки смяла его знаменитый ирокез. В бронежилет вот уже пару раз попали. Кажется, от «Верфи» племя планировало начать наступление на форт, поэтому послало лучших бойцов.

Но ничего, его пытались убить уже бессчетное количество раз. Все Цитра! Думала, что ей хватит спокойной жизни, думала, что сумеет просто существовать без жажды взаимной мести. Иногда казалось, что с некоторых пор она наступает беспощаднее и неистовее своего брата. Стоило убить ее.

Вот и несколько дней назад следовало приставить пистолет к башке Белоснежки и выстрелить, чтобы мозги разлетелись. Но разве это являлось истинной целью?

Да, так было логичнее всего, но не когда ведется борьба, что выше людской выгоды. Конечно, Ваас прикрывался выгодой, но на деле-то его главным врагом являлся сам Творец мироздания, Тот, кто придумал людей, да еще женщин. Тот, кто наделил их сознанием и позволил сорвать запретный плод — вот где случилось первое предательство-то, предательство детьми собственного Отца. А потом пошло по накатанной. И сотни нарушений всех возможных запретов.

Возмущало, что сестрица решила расписывать священными татау белого урода, будто ее культ уже ничего не значил — вот упал какой-то придурок с неба, и можно сразу возвести его в ранг великого воина. То есть, фактически сравнять с могущественным и ужасным главарем. Вааса эта мысль жгла уже давно, с момента попадания Джейсона Броди в ряды племени. Всякое случалось, некоторые пленники — вот как этот предатель-Гип — присоединялись к пиратам, кто-то растворялся среди местных потомков колонизаторов, удачно маскируясь под нищих крестьян, но по большей части их продавали. Но этот же!

С самого первого дня невольного знакомства в нем удалось рассмотреть немалый потенциал, иначе главарь не отпустил бы просто так какого-то замухрышку в джунгли. Почти не пришлось удивляться, что парень сбежал, хоть и напуганный, хоть и паникующий, потерявший старшего брата. На том этапе это все показалось даже смешным.

Ваас вел своеобразную игру со ставками ценой в человеческую жизнь, отслеживая, кто из этих заморских тупых бакланов продержится дольше в условиях его острова. Хойту это, понятно, не нравилось, он всех расценивал, как товар. Не хватало ему изящества в этом незримом танце со смертью: вот жег иногда для устрашения ракьят, а захваченных «цивилов» не трогал до продажи. А потом еще отчитывал Вааса за нерасторопность и неорганизованность, из-за которой бизнес нес потери. Не знал глупый босс, что главарь на своем острове не позволил бы твориться какому-то произволу. И просто так не сбегал ни единый привязанный к прутьям клетки идиот.

Но тот факт, что Цитра пригрела Джесона Броди… Сестрица-жрица, до чего дошла! Это дурачок из Штатов уверовал, что крут и могуч, на деле он стал не более, чем брендом — тупой рекламной маркой, пропиаренной волей верховной духовной власти племени. Но ракьят тоже не до конца понимали игру их лидера.

Автомат в руках перегрелся и заклинил, но Ваас со злостью вышвырнул оружие, выхватывая новое из кузова джипа. Ему нравился дух борьбы, а ощущение опасности давно покинуло его, как и страх за свою жизнь. Вот уж чего не жалел! Все равно — эта не удалась так, что хоть следующую жди. Ведь в этой не возродиться. Но сдаваться на милость каким-то слабакам он тоже не намеревался, ища, быть может, самого сильного, того, кто был достоин отправить опытнейшего воина в охотничьи угодья возле звезд. Хотя нет, предателям иной путь. Но куда?

И от этой мысли главарь едва ль не зубами в клочья рвал любого, кто пытался прикончить его. Он открывал новый шквал огня по ракьят, выслеживая молниеносно любого, кто неосторожно высовывался из-за забора в надежде получше прицелиться. Но главарь быстрее отстреливал головы или руки — на что везло. В меткости с ним враги не могли сравниться, как и рядовые из банды.

Цитра нагло насмехалась над Ваасом, ведь когда-то его провозглашали сильнейшим воином, искуснейшим охотником, даже надеясь, что вместе с ним они выстоят против Хойта. Вышло немного не так, случилось наоборот, он все с ног на голову перевенул. Или же Цитра спровоцировала. Но теперь! Теперь эта коварная женщина нашла какое-то ничтожество и день ото дня наносила на него новые ритуальные рисунки, словно в насмешку доказывая, что даже такое безголовое создание круче экс-лучшего воина ракьят, который давным-давно свел, содрал с кожей все татау — пустые завитки без магической силы.

И еще Ваас жутко ревновал, предполагая, что сестрица уже отдалась в процессе одного из древних ритуалов этому Джейсону, соблазнила и окрутила. Да как она посмела! Как посмел Белоснежка! Главарь с отвращением представлял, как этот белый лапает смуглые бедра сестры, покрытые татуировками, как с ее темно-вишневых губ срываются похотливые стоны. Это она называла передачей магической силы?

Проклятая лгунья, которая затворилась в своем храме. Его с некоторых пор приходилось объезжать на лодке, чтобы не наткнуться на патруль охраны, состоящей из лучших воинов. Древнее сооружение было не меньше укреплено, чем собственный форт главаря. Он мог бы послать лазутчиков, чтобы они незаметно убили Цитру. Мог бы и сам проникнуть через тайный лаз в разрушенной стене, известный ему одному. Да, убить ее мог. А хотел? Этого глупым людишкам вокруг знать было не обязательно, как и многое из того, что скрывало его прошлое.

Пусть покойный Бак орал о своих проклятых похождениях содомита во время военной службы в армии Австралии, пусть Хойт фальсифицировал факты, будто он едва ль не аристократ. У босса вообще существовало две биографии: одна — парадная, а другая — для наемников. В парадной он являлся сыном нефтяного магната. А в той, что для наемников — трудолюбивого шахтера. Что-то среднее выводилось из обеих: мистер Уолкер происходил из ЮАР, и отец его люто бил. Еще Хойт с детства хотел власти и денег, чтобы как-то компенсировать отсутствие любви, природу и необходимость которой он вообще не понимал. Ему легче. А Ваас вот когда-то умел любить, испытывать признанность, заботиться о ком-то. А потом… Нет, лучше не знать никому. Нет хуже отравы, чем разочарование, которое подобно кислоте.

И убить бы ненавистную Цитру. Но что тогда стало бы смыслом жизни? Да еще Хойт решил бы сократить расходы за счет избавления от армии пиратов, если северный остров очистили от сопротивления племени. Нет, Ваас свою выгоду вседозволенности чуял. Кто-то обзывал его безумцем, потому что он постоянно повторял всем свой девиз о том, что такое безумие. Однако разумности ему хватало. Просто ни один их этих поверхностных людишек не догадывался, что в этой липкой субстанции увяз каждый.

Безумие — жизненные рамки. Всего лишь мир вокруг — вот истинное безумие, все повторяли и повторяли, надеясь на изменения, ожидая каждый новый день какого-то чуда, веря, что в мифическом будущем все изменится, сделается невероятно хорошо. Но ничего не менялось!

Безумный Ваас, безумный, а сами-то… Все ждали, надеялись на изменение, но ничего не делали, повторяли одно и то же. Так хоть бы не ждали! Перестать надеяться — тоже искусство, заточенное в повторении бессмысленных действий.

Близко разорвалась граната, загремев резким хлопком, осколками убило двоих пиратов – нет, не в этот раз, не главаря. Он сам решал, когда и от чьей руки умирать!

Он правил островом, он устанавливал время закатов и рассветов, он повелевал джунглями. Казалось, что и смерть не посмеет увести за предел древний хаос, когда ей вздумается. Нет, она служила ему, как покорная рабыня. Но оба знали страшный договор, хотя он никогда не позволил бы просто так забрать себя.

Он праздновал умирание собственной души, принося все новые кровавые жертвы. Он стрелял, и словно говорил с каждой пулей, прервавшей жизнь бывших союзников: «Смотрите! Вот он! Вот его гнилая сущность, вот созданный образ зла, в котором оказалось надежнее всего, как в стальной клетке, ключ от которой утонул в заливе, что пролегал между храмом Цитры и каменным древним алтарем на скале за ним». Тогда… Тогда сестра предала брата, а тот — все племя. Сколько жизней он отнял? А сколько исковеркал так, что лучше бы отнял? Искалеченная жизнь — порой наказание хуже смерти.

С двух джипов ракьят поливали несмолкавшим пулеметным огнем, короткими звучными щелчками снимали точечно цели снайперы, трещали автоматы. А главарь управлял всем этим адом, правил бал. И гул перестрелки заменял в его душе всякую музыку. В пылу битвы не посещали мысли, от которых хотелось в петлю лезть. Впрочем, самоубийство — это глупо, только для слабаков. Мысли о нем покинули еще в первый год, когда он окончательно порвал все связи с племенем. Да, в первый год предательства он еще не до конца принимал тлеющую красоту разложения. Когда впервые пришлось пытать ракьят, то разрывали противоречия, хотя… Все случается когда-то в первый раз, а потом уже не страшно, а потом просто весело.

Впервые срывали плод познания. И уже навсегда. Всего одно движение, одно слово — уже нет пути назад. Возвращаются только трусы побитыми собаками, а храбрецы несутся вперед, даже если в самое пекло, на самое дно. Но некоторым и возвращаться некуда, даже если хотели бы. Прощение — это сказка, недоступная человеку.

Вот на аванпосте вдруг все стихло, только вокруг полыхала трава, перекидываясь пламенем на деревья. Еще бы! Пироманы из банды закидали воинов племени «Коктейлями Молотова». Огонь — всюду огонь, всюду — хаос, как отражение того, что творилось ежесекундно в сознании главаря. Эти сумасшедшие джунгли прекрасно дополняли картину его ослепительного падения в бездну. Отличный день! Веселый!

Ваас с группой пиратов, убедившись, что стрелять на «Верфи» больше некому, ринулся на аванпост, подозревая, что там еще мог кто-то остаться. Так и оказалось — из-за стены штаба раздался неуверенный пистолетный выстрел. На что рассчитывал этот паникующий мальчишка? Последний! Ваасу и уклоняться не пришлось. Да, было бы забавно, если бы смерть прилетела со случайной пулей какого-то салаги. Но нет! Не с ним такой фокус!

Главарь стремительно обошел штаб с мачете наголо. Воин ракьят едва успел обернуться — вскрыли его, как свежевыловленную рыбку, распороли. Ваас только стряхнул с лезвия кровь, всмотревшись небрежно в остекленевшие от ужаса глаза смуглого парнишки, что не имел власти выбирать свою смерть. Видимо, он впал небывалый ступор, когда осознал, что остался один на аванпосте.

Вот и все — закончилось веселье. Оставалось растаскивать трупы. Хотя… Сжигали всех одинаково. Мертвым все равно, в какой яме гореть или тлеть под известью. Ваас никогда не задумывался, как желал бы, чтобы его похоронили. Для воина такие мысли — дурная примета. Кто свою гибель представит, тот и не вернется из боя. Из его отряда таких оказалось семеро, узревших пустые глазницы безносой. Многовато, зато у ракьят отняли возможность зажать в клещи.

Да еще из банды полегли все, кто прежде охранял «Верфи». Возле сгоревшего каркаса-скелета недостроенной лодки слабо хрипел прошлый командир аванпоста. Кажется, его звали Хал. Темнокожий сильный воин ныне судорожно вздрагивал, хватая выпавшие внутренности, желтоватую кровавую массу кишок, развороченных пулями. Странно, что не погиб, не испустил дух все еще. Но он уже понимал — закончилась его война. Хватит.

Ваас подошел, задумчиво всматриваясь в искаженное болью лицо. Главарь великодушно приставил к голове Хала пистолет, умирающий благодарно кивнул. Прогремел выстрел. Главарь не пожалел крошечный кусочек свинца, чтобы быстро прервать страдания.

Так и уходили все, кого он успевал хоть немного узнать. Прибывали новые, но их снова выкашивало противостояние с племенем. И Ваас оставался один среди незнакомцев. А они-то рассчитывали заработать огромные деньги на проклятом затерянном острове. Но «большой куш» здесь получали только корни деревьев, удобряемые трупами и золой.

Никого не осталось.

Неучтенный китаец Чен лежал на причале. У него не хватало половины лица и черепа, видимо, пулей крупного калибра так «срезало». Через дыру просвечивали раздробленные кости; смолотые в кашу с волосами и кожей куски мозгов. Уцелевший левый глаз почему-то выражал безмятежное спокойствие, как и застывшие едва ль не в улыбке губы. Словно радовался он такой кончине. Но это все сказки! Смерть уродлива.

Филиппинец, которого все называли Джон, это доказывал — его тело вообще едва узнавалось. По крайней мере, голова от него валялась отдельно. Кажется, ракьят тоже поглумились над трупом врага. Может, он тоже оставался последним, когда аванпост отбили.

Просто куски мяса, вывернутые в беспорядке хрящи, кости и жилы, кровавые лужи. Нестрашно. Все оттенки багряного — нестрашно. Выбитые глаза, свернутые выпадающие с мясом и зубами челюсти, похожие на пластиковые протезы. Лица, превращенные в студенистый кисель, гипертрофированно набухшие, выпадающие через раны пузыри органов — нестрашно. Только запах порой доставлял неприятные ощущения, да, застоявшийся смрад тлена.

Вот еще относительную “целостность” сохранил Кость — тот просто застыл на спине с дырой в груди, пробитой автоматной очередью. Руки его скрючились так, словно парень все еще сжимал вырванное оружие. Молодое северное лицо запечатлело четким фотоснимком ожесточение и удивление. Смерть всегда удивительна. Всегда приходит неожиданно. Ваас порой словно лично к ней обращался. И все не верил, что она прибудет и за ним. Но знал — придет. Вопрос только: когда. Когда он сам пожелает!

Вот и все — из старой охраны аванпоста никого не осталось. Вот и все… Все. Это просто война, ее лицо. Не без его помощи все это началось.

Ваас бесцельно бродил по аванпосту, словно искал кого-то. Кого? Вдруг пират услышал слабое шевеление, на всякий случай стремительно вскидывая пистолет. Из-под штаба навстречу хозяину выполз, хрипя и тихо скуля, один из волкодавов. Живучая тварюга! Ваас подошел к псу. Волкодав, волоча за собой клоки окровавленной шерсти, преданно поглядел на хозяина, даже слабо вильнув хвостом, ткнулся носом в ногу и издох. Пират небрежно отодвинул тушку животного, перешагивая через нее.

В самом штабе главаря, который собирался доложить союзникам о возвращении «Верфи», ждал еще один неприятный сюрприз — убитые рабыни. Они лежали кто на полу, кто на столе. Кажется, их застали врасплох, выкосили автоматной очередью.

— ***! Их-то за что?! — с отвращением скривился пират, представляя, как вооруженные воины племени стреляли в беспомощных тупых женщин. Вот героизм-то невероятный! Главарь проникался еще большим презрением к своим бывшим союзникам. Судя по всему, они попытались забрать только девушку-ракьят. Ее недавно убили вместе с воинами племени. Всех убили.

«Верфь Келла»? Нет, тот день ознаменовал новое имя — «Верфь Смерти». Хотя, что скрывать: такие картины для Вааса являлись повседневностью. Никакого шока, ничего нового. Только досада и бешенство от неудач.

Главарь наладил рацию, безразлично отвернувшись от трупов. Эти рабыни умерли уже давно, просто не задумывались об этом. Но кого-то не хватало. Кого-то, о ком он забывал по своей воле, потом иногда вспоминал.

— Этот ***к Белоснежка совсем о***л, — мотал головой Алвин, входя в штаб. Синие глаза снайпера горели яростью. Кажется, в тот день он получил достаточно жертв в своей игре со смертью, достаточную свиту себе составил в своем умирании. Пусть. У каждого свой способ саморазрушения. Это выбор. Фальшивый.

— Не ново, брат, совсем не ново, — протянул безразлично Ваас, выходя из штаба, поднимая голову, всматриваясь в джунгли. — Как и все это безумие.

— Так он мертв или нет? — подскакивал какой-то пиратишка из банды, кто-то из свежеприбывших, еще не до конца проникшейся тем, что с острова не сбежать. Билет в один конец! Как поется в старом тупом хите.

— Алле, придурок! Его здесь не было! — уточнил Алвин, осаживая рядового, обращаясь украдкой к главному: — Ваас, ты его точно убил?

— Захлопнись! — рявкнул на подчиненного главарь, сам он внимательно всматривался в следы, что оставались на песке вокруг, но из-за крепко взбитой пыли и сожженной травы мало что удавалось рассмотреть. Однако главарь все равно задумчиво щурился, прислушиваясь. Очевидно, его обостренный слух улавливал чуть больше, чем у рядовых пиратов. Подчиненные деловито разгребали последствия боя, сваливая трупы в разные ямы — одну для своих, другую для врага. Хотя какая разница, с кем разлагаться безвольным костям и требухе?

Ваас же скинул ожесточенно и бесстрашно каску, лохматя ирокез, проводя по привычке вдоль шрама, что прорезал левую половину головы от брови и почти до затылка — да, порой память о некоторых событиях оставляет вполне материальные следы.

Пират выходил за пределы аванпоста, вскоре приникая к земле, высматривая следы от пуль на коре пальм, словно выслеживал кого-то. Инстинкты в главаре остались, словно от древних предков или даже зверей: невероятное обоняние, слух… Порой он и сам удивлялся, что привело его в образ человека, что заковало в этом теле. Он управлял джунглями, ныне требуя от них ответа.

Ваас вспоминал тела убитых пиратов. Так вот кого не хватало! Среди них не было Салиман. Главарь подозвал группу из пяти человек, отдав остальным приказы, как расположить караулы, и направился в лес, глядя на следы, что различал только он наметанным взглядом хищника.

Позади над выгоревшим аванпостом снова развевался алый флаг с вездесущим белым глазом. Отряд же поднимался на холмы. Однако до верхнего яруса дороги они не дошли — едва заметные следы в высокой траве уводили в сторону, казалось, что кто-то в панике петлял, запутывая и противника, и себя, продираясь по глухим крутым склонам. По дороге пришлось убить черного медведя, который прилег отдохнуть в траве, но, завидев людей с оружием, попытался напасть. В мощное тело всадили множество пуль — с пары выстрелов умирать не желал. Даже у зверей здесь не было инстинкта самосохранения. Следы уводили все выше, теряясь в пыли дороги. Кажется, кто-то пытался прорваться к радиовышке, высившейся на горе — не самое глупое решение.

Не сказать, что Ваас так уж жаждал отыскать «пропажу», но почему-то упрямо шел по следу, наткнувшись вскоре на обрывок красной майки — то ли случайную тряпку, то ли намеренно оставленный знак. Хотя вряд ли намеренно. Некто сбился с пути — вышка оставалась намного восточнее, а этот бестолковый человек пошел в противоположную сторону, найдя неверную тропинку. Ваас только тихо матерился, когда пришлось забираться в чащу, сворачивая с дороги. Главарь, как и все, все-таки устал после перестрелки, а тут нашел себе на голову новую заботу. Мог бы и не искать. Но не признаваться же, что потерял всех с «Верфи». Впрочем, «вещи» не считались людьми. Он вот так относился к Салиман — странная вещь. Он помнил их первую встречу, помнил, как увидел испуганную замарашку в клетке, похожую на ощипанного цыпленка. Потом узнал у Хойта, что девчонку продал отец за карточные долги. Салиман словно доказывала своим живым примером, чего на самом деле стоят «семейные узы». Ваасу понравилось это доказательство, этот мерзкий насквозь пример, что каждый раз напоминал: ненавидеть и отвергать родных лучше, чем прощать и любить. Не все можно простить, опираясь только на родственную связь.

Так и появилась его «личная вещь». В какой-то мере он ее пожалел. Хотя… Этого чувства в нем ни осталось ни капли с момента предательства. Но уж очень визжала девчонка, когда ее решили сделать общей. Нет, такой участи заслуживали только гламурные дуры с дорогих дискотек, нравилось наблюдать за их бессилием, когда до этого они считали, что им принадлежит весь мир. А что двигало им теперь, когда он битых два часа шел по следу предполагаемой не-покойницы?

Ваас настороженно застыл посреди леса, приказав жестом своей группе тоже остановиться. Он прислушивался к перезвону птичьих голосов и рыку зверей. Но нет. Звук, услышанный им на аванпосте, доносился с другой стороны. Ваас нахмурил лоб, пытаясь сообразить, как так вышло, что там он слышал голос, а след уводил невесть куда. Нет, ошибиться он не мог.

Вскоре группа дошла до радиовышки, где обнаружились новые свежие следы. Если кто-то и пытался сбежать, то делал это очень неумело, явно просто метался в панике.

Еще не меньше получаса понадобилось на спуск с горного хребта, ноги в тяжелых сапогах скользили по камням, недалеко донесся рык тигра и визг забитой им дикой свиньи. Хищника обошли стороной, спустившись обратно на дорогу, отчего главарь снова несколько раз неразборчиво выругался. Но кто-то перебежал и грунтовку испуганной ланью, продолжив свой путь по песку. Неужели и правда Салиман? А бросить бы ее — невелика ведь потеря, особенно, когда весь остров гудел стычками, и трещал по швам прежний порядок. Бросить пропадать эту предательницу, которая из-за страха боли выдала своего доктора, снова доказав истинную цену всей человеческой «верности». И сколько еще таких же? Ваас уверовал в то, что он всегда прав, потому что ни единым примером из жизни других не могло зародиться в душе сомнение в этой аксиоме.

Где-то в отдалении прогудел на дороге мотор, но более отчетливо доносился слабым писком голос. Ваас узнал его, усмехнувшись — живучая «вещь». Этот панический крик о помощи он слышал уже несколько раз.

Дорога привела к полуразрушенным японским бункерам, что находились по другую сторону залива от «Верфи Келла». На том участке еще с далеких времен Второй Мировой в землю врос танк, а вокруг все покрывали джунгли и лианы, съедая понемногу развалины, бывшие когда-то укреплениями, препятствующими высадке на остров. Несколько плоских квадратных построек все же уцелело, возвышаясь чужеродным элементом, выглядывая из песка. И возле одной из них рычал крупный черный медведь, порываясь залезть наверх к добыче, которой являлся хрупкий человечек, отползавший в ужасе к краю, оцепеневший, беспомощный. Странно, что тропа беглянки оказалась такой длинной. Вся залепленная грязью, покрытая ссадинами, но вроде бы без серьезных ран, на покосившейся крыше бункера в ужасе застыла Салиман. Повезло, что ей как-то удалось туда забраться.

— Я… Я заблудилась… Заблудилась! Как же так… Ваас… Где ты? Мне страшно! Где ты?! — кричала отчаянно девчонка, закрывая руками замызганное лицо.

Его имя! В час смертельной опасности вспоминала его, а не доктора. Да, Гип валялся в клетке, слабый, никчемный, играющий в великие идеалы. Не оставалось их на острове Рук, как, впрочем, и везде. Просто здесь ничто не маскировало вежливое лицемерие. Личины обнажали звериный оскал, словно у этого голодного медведя, который вряд ли бы насытился костлявым «цыпленком».

Ваас усмехнулся и открыл огонь из автомата, как и вся его группа, в два счета разделавшись с опасным хищником, который тяжелой тушей свалился с крыши. На ужин обещали медвежатину — подходящее кушанье для грядущего праздника, что готовился в форте. Знали бы только рядовые, что на самом деле скрывает это веселье… Но им не стоило.

Алвину Ваас все рассказал, остальным знать не стоило. Ваас ведал, что Джейсон Броди не мертв. Он же сам его и не прикончил недавно! Не в голову целился, хоть и прикопал под трупами. Что-то вроде испытания — вот откопается после всего, значит, не такая никчемность, не пудель Цитры. Испытание. Намеренно, из желания честного поединка, от усталости скрываться за стаей своих озверевших псов. Один на один. На ножах! Да!.. Если, конечно, пройдет еще энное количество ловушек. Ваас словно закалял этого врага, как металл, как меч. В буквальном смысле слова, то есть настоящим огнем. Остров Рук не любил переносных значений. Вопрос времени… Праздник — ловушка. Но об этом не знал никто, кроме нескольких приближенных.

Однако теперь следовало уделить внимание «вещи». Салиман сидела неподвижно на крыше, глотая слезы. Жалкое ничтожное создание. Может, стоило оставить ее на растерзание медведю? Как и всех.

Хотя нет, Ваас не собирался умирать.

Возможно, предстояло раз и навсегда доказать Цитре, что ее герой — фальшивка. Вырезать его сердце, вырвать из груди и отправить в храм. Или же свести с ума, въесться в разум врага навечно образом хаоса и вседозволенности.

На острове такое происходило! А тут скулила какая-то девчонка, из-за которой добрых два часа потратили. Ваас грубо стянул Салиман вниз, бесцеремонно дергая за плечи и волосы, нависая, едва душу не вытрясая, рыча не лучше медведя:

— Сбежать пыталась, а?! Сбежать, я спрашиваю?

— Ваас! Я… Я бежала от ракьят! К тебе… — заплаканная девушка с невероятной радостью глядела на него, мотая головой, но вновь истошно скулила. — Там было так страшно, там… Они… В огне все… А меня… Тоже… Уби-и-ить…

— Дура, — усмехнулся он и, может быть, был и рад, что она осталась жива. По крайней мере, главарь подхватил ее, видя, что девушка просто не в состоянии идти. Салли вцепилась в него, как в последнее спасение. И не важно, что было до этого, и не важно, что обещалось потом, и не важно, что стало с ней из-за него. Она ластилась, точно кошка, сжимая в цепких дрожавших пальцах ткань красной майки, утыкаясь зареванным лицом в его широкую грудь. Сбежать… Кажется, она и не помышляла сбежать. Может быть, теперь она в полной мере поняла, что везде ее ждет только смерть. Как и всех их. Но Ваас недолго нес девушку на руках.

Ныло старой раной воспоминание, как когда-то он Цитру вот так же подхватил из-за ее ничтожной ранки на ноге, тогда — бережно, ласково. Хотя Ваас с юности выделялся вспышками ярости и почти неконтролируемой беспощадности, но их всегда останавливала любимая сестра, укрощала этот пожар. Уж кому-кому, а ей он никогда не посмел бы причинить вред. И ее запретом никогда не обижал соплеменников. Впрочем, родился он не в деревне Аманаки. Но считал ракьят родными, ведь семья — это те, кто дал убеждения, те, кто научил приспосабливаться к жизни, объяснил законы существования. Без семьи люди никто. Но… Это так казалось раньше.

И все сошлось на Цитре, пришлось разрываться между ней и Хойтом. Ваас в свое время пристрастился к наркотикам, идеалы понемногу размывались, чуть позднее он предлагал Цитре бежать с ним. Возможно, он желал спасти и все племя: может, договорились бы с проклятым мистером Уолкером, сосуществовали бы, друг другу не мешая. Впрочем — это бред. Ракьят никогда не сдавались, не отдавали своей земли. И вот бессмысленно гибли. Да на острове земля горела от яда ненависти, что пропитал все вокруг.

Еще терзал один эпизод, касающийся непосредственно сестры… Ни любви, ни веры, ни надежды не осталось с того времени. Только искаженные горечью знания и ярость. Пустота.

Чтобы воспоминания вновь не нахлынули на него, Ваас перекинул Салиман через плечи, как барашка. Девчонка не сопротивлялась, повиснув безвольной тряпкой.

— Будешь ныть — получишь по зубам! — пригрозил пират, когда ноша тихо продолжила охать от пережитого ужаса. Но все-таки ей исключительно чудом удалось избежать участи прочих рабынь. Ваас даже не пытался представить, как она сбежала из того ада, в который превратился аванпост, как ракьят упустили среди зарослей существо в красной майке. Кажется, ей вслед стреляли. Но нет — даже пули не задели.

Зачем это странное мироздание все время оставляло ее в живых? Зачем позволяло дальше истязать? Дальше тянуться пытке бессмысленного повторения одних и тех же действий без всякой надежды на изменение? Ваас не ведал, впрочем, не задавался этим вопросом в те времена, когда пытал девушку. Теперь этого уже не хотелось, хватало вымещения жестокости и вероломства на врагах.

Вскоре он распорядился убить Салиман после «праздника», в случае чего. В случае… Алвин понятливо кивнул, хотя лицо его болезненно исказилось. Зачем только отправлялся на остров? Они оба молча догадывались, что принесет этот невеселое веселье в форте, предчувствовали.

«Праздник» в честь «гибели» героя Цитры наставал меньше, чем через сутки. Мало. Совсем нет времени. Впрочем, на острове Рук оно текло в обратную сторону, по кругу. Все равно мало. За морем прятался день, что обещал никогда не настать. Что-то отозвалось тяжелым холодом. Наверное, неизбежность. Разговор со смертью подошел к своему завершению, они заключили вполне ясный договор. Так надо. Без лишних слов. И уже не изменить. Да. Хоть бы Белоснежка потом Хойта убил. Да и Цитру следовало бы.

Нет, главарь упрямо представлял, как, меньше чем через сутки, сокрушит это белое ничтожество в татуировках племени. Но Ваас знал… Слишком много.

***

Время не утешало, тянулось песком по кругу, тонуло в ночи, что отражалась в крике леса разговорами хищников и клекотом птиц. Небо низко нависало бездонным мраком, но не открывало врата рая. Не для них.

Салли с ужасом вспоминала, как ей удалось выбраться из штаба, прикинувшись мертвой, как над ней свистели пули, а потом кто-то заметил ее в зарослях и начал стрелять вслед, как она блуждала по лесу, лезла куда-то наверх, увидев радар. Но достигала его, понимая, что не знает, как послать оттуда сигнал бедствия. Пока бежала — не плакала, ничего не чувствовала, словно раненая антилопа прорываясь, шарахаясь от рыка диких зверей, не помня себя. Но когда поняла, что за вышкой находится склон, по которому не спуститься, пошла обратно к заливу, на другую сторону. Там же она попалась в западню, когда ее заметил медведь. Салли почти ощущала, как клыки зверя впиваются в ее изможденное тело. Ей тогда почудилось, что настал ее последний миг. И она звала почему-то не доктора, не своего любимого Бена, а мучителя, Вааса, зная, что против хищника только он сумеет стать настоящей защитой. И вот он появился. Как по волшебству. Пришел и спас ее. Ничуть не принц. А спас. Неправильно все.

Она не помнила, как главарь нес ее обратно на «Верфь Келла», не помнила, кто потом подносил к ее губам кружку с водой. Наверное, Алвин, он в последнее время сделался сам не свой. Обычно суровый и беспощадный, он словно мучительно ожидал чего-то, как и все они. А после внезапного захвата аванпоста Салли пронзали смутные предчувствия, словно открылся третий глаз. Страх рисовал неутешительные картины грядущего.

Снова она лежала на грязном матрасе, в том же штабе, но теперь там не хватало жалких предметов мебели — почти все сломали. Теперь там пахло смертью, а в углу вымачивали несуществующий маниок призраки рабынь. Все привычно, только все — мертвое. И среди них же сидел Черный Фрегат — он умер вместе с захватом аванпоста, закатился куда-то потерянной алой помадой и брошенным неизвестно где ледорубом. Не существовало больше его. Девушка даже радовалась этому. Если бы только не сознание предательства, если бы только не эта бесконечная неопределенность: теперь она не верила во всесильность ее главаря. Просто человек с нелегкой судьбой… Такой же, как и все они.

Снова рядом оказывался Ваас. Ее Ваас. Но в ту ночь он не прикасался к ней, не замечал. Кажется, он вовсе не спал, хотя, безусловно, устал. Тогда-то девушка заподозрила, что воин копит злость для поединка. Но какой поединок, если Джейсон Броди считался мертвым? Если бы…

Первые лучики экваториального солнца проникали сквозь пулевые отверстия в досках пыльной постройки. По крыше ходил снайпер, его шаги отзывались монотонными ударами незримых часов. Ваас все молчал, уставился в потолок, а Салли украдкой опасливо рассматривала мужчину. Вскоре главарь сел, потянувшись, разминая плечи, устав от неподвижности. Он наспех небрежно шнуровал сапоги, когда Салли шепотом просила:

— Не уходи! Нет! Не уходи!

Но Ваас стряхнул ее, точно надоедливый репейник.

— Напомни, тебе кто-то давал право указывать мне, когда приходить и уходить? — огрызнулся главарь, угрожающе сверкнув глазами. – Нет, ***! Никто! Приказы здесь отдаю я!

Он глубоко вдохнул, видимо, чтобы успокоиться, чтобы не выходить из равновесия, пригладил слегка отросшую эспаньолку. Он уходил. И Салли чудилось, что она теряет его навсегда. Как раз в тот миг, когда осознала: больше в мире нет никого, кому она была бы хоть сколько-нибудь нужна.

Она предатель — с предателем ей и оставаться. Эта мысль выжигала изнутри, оставляя пустыню, по которой лохматыми клоками путешествовало без цели перекати-поле. Бен… Нора… Она отдала их на верную смерть. И все из-за какой-то боли. Какой-то. А тогда она казалась безграничной. Страх, что угрозы воплотятся в реальность. Но теперь ее не трогали. Главарь спас ее, вернул, нашел! Он ее искал!

А теперь он уходил. Молча, ничего не объясняя.

Внутренний голос кричал о том, что его необходимо остановить, не отпускать на этот «праздник» в честь убийства Броди. Салли дрожащим голосом лепетала:

— Это… Это не приказ… Это просьба… Ваас… Мне так страшно… Что однажды ты уйдешь и не вернешься… Что тебя убьет этот… Белоснежка… С ракьят… Не уходи… Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты умирал, — глаза девушки расширились, раненой птицей она вскрикнула. — Не умирай!

Ваас обернулся, подозрительно сощурившись, словно сканируя свою «вещь». Впрочем, марионеткой Салли себя больше не ощущала, впервые за долгое время. Она предчувствовала, что скоро всё изменится. Буквально всё. Никто не останется прежним.

Ваас отвернулся, лихорадочно оскалившись, буравя взглядом стену, словно видя там, как на диафильме, кадры грядущего:

— Это мы еще увидим, кто кого. У меня есть пару сюрпризов для этого обкуренного ***. Чую, завтра, он ворвется прямо в форт. О да, мы еще повеселимся.

Салли тоже обратила взгляд на стену, но ей открывалось иное будущее. Девушка совершенно четко, словно наяву, вдруг увидела, как несется «белый демон» с ножом по направлению к главарю. Ваас перехватывает ловко рукоять, блокируя атаку предплечьем. Но подлый герой Цитры перекидывает нож в левую руку. А из-за поврежденного некой Хромоножкой правого плеча, Ваас не успевает среагировать, чтобы предотвратить смертельный прием.

Однажды он пришел с заклеенными пластырями пальцами и перемотанной ладонью: оказалось, что он ловил за лезвие нож неприятеля. Конечно, порезался, но зато ловко обратил оружие врага против него же. Но, видно, не в этот раз. Наверное, все из-за того проклятого осколка, который не позволил достаточно быстро дернуться правой руке. Не иначе! Ведь Ваас был сильнее всех его неприятелей, опытнее, яростнее. «Белый демон» совершал резкий нечеловеческий рывок вперед.

Салли словно присутствовала незримым призраком, но ничего не могла предпринять. Как и всегда. Ее обуревала паника: она поняла, что ее непобедимый главарь не успел среагировать и пропустил удар белого демона. Нож поразил Вааса прямо в грудь, а потом еще раз, и еще…

Видение рассеялось, так как Салли вскрикнула, почти беззвучно, но столь надрывно, будто это ее добивали, будто это ее кровь текла из развороченных колотых ран вместе с разбитой истрепанной душой.

Ваас! Ее Ваас пока был рядом, живой. Пока живой. Девушка всхлипнула, тяжелая тоска навалилась на нее. И так не хотелось становиться провидицей, она желала, чтобы все эти глупые фантазии остались выдумкой, плодом испуганного воображения. Нет, ничего такого не существовало ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Нет!

— Пожалуйста, не уходи, — она прильнула к спине мужчины, терлась, приникала лбом, словно ища защиты. — Хотя бы сегодня… — голос ее срывался в сиплый шепот. — Не умирай!

Ваас почему-то молчал, долго, мучительно, глядя прямо перед собой, ничего не отвечая. Хотя даже его крики и ругань сейчас бы успокоили, его гнев. Но только не этот непоколебимый решительный покой, будто он уже совершил свой выбор, будто смотрел через край бездны. Но ведь он уничтожал любого, кто пытался сокрушить его. Разве нет? На это раз тоже. Не находилось врага равного ему. Хоть бы не нашлось.

Но «третий глаз» подкидывал Салли слишком яркие образы, прямо как из фильмов, что когда-то давным-давно смотрели они в этом тусклом помещении. Тогда он еще пытал ее, потом снова началось противостояние с ракьят, выстрелы, война… Что страшнее? Замкнутый круг. Салли опускала руки, не веря, что в силах кого-то удержать. Уж точно не главаря. Только сердце разрывалось и плакало.

Ваас вскоре ушел, как будто отверг девушку, чья тревога за него стала вдруг безграничной, похожей на любовь. Он уходил, исчезал возле дверного проема, точно у границы миров. И казалось, что она теряет его навсегда. Девушка, как заклинание, шептала, когда по щекам катились горячие соленые слезы:

— Не умирай… Кто я без тебя? Не умирай!

«Взорви его! Сожги! Утопи!» — рычало сознание, желая, чтобы Джейсон Броди никогда не добрался до главаря, не дошел, попался во все ловушки и сгинул в них. Но Салли уже знала, что Ваас и топил, и жег, и даже под трупами в общей могиле ракьят зарывал своего врага. А тот все выживал и выживал, как и снайпер-Хромоножка, который, кажется, оказался женщиной, как говорили слухи. Салли даже ревновала, ненавидела незнакомку, не понимая, что мешало Ваасу просто прикончить обоих врагов контрольным выстрелом в голову. Что-то недоступное пониманию, о чем только главарь ведал. Чего он ждал? Достойного противника, который после всех испытаний оборвал бы бессмысленное повторение, в которое превратилось его существование?

Этого-то Салли и страшилась, готовая погибнуть вместе с ним, как жены древних вождей, которых клали рядом с павшим воином на погребальный костер. Неплохая участь, лучше, чем стать ничейной, общей или просто погибнуть в хаосе джунглей. А Бен… Салли предала его, она ощущала на себе это клеймо, и Черный Фрегат всегда любил только Вааса со всем его злом. Но той, второй, Фрегата больше не существовало. Сердце сжималось и трепетало у первой, настоящей, личности. Но хрупкая, беззащитная девушка променяла свою любовь к доктору от страха, отрезав все пути к побегу. Вдобавок ко всем противоречиям, главарь спас ее, вытащил, выхватил из пасти медведя. И теперь пират решил испытать судьбу в поединке один на один с Джейсоном Броди, а страхи и предчувствия терзали Салли, она не представляла, что случится, если… Нет, об этом даже думать не хотелось.

Возле двери Ваас остановился, словно забыв о существовании «вещи», как нередко случалось с ним, затем покопался в своем походном рюкзаке, вытаскивая некий предмет, оказавшийся заламинированной, слегка помятой фотографией. На ней едва различался портрет красивой смуглой женщины островного типажа, но с зелеными кошачьими глазами и выбритыми висками. Лицо ее покрывали загадочные татуировки, а взгляд выражал властность и решительность. Салли догадалась — это и есть Цитра. Но Ваас отвернулся, рассматривая портрет некоторое время. Затем он негромко проговорил, обращаясь к изображению жрицы:

— Ну что, ***ная сестрица? Сколько еще людей мне надо убить. Изломать! Чтобы… — главарь запнулся, облизнув пересохшие губы. — Чтобы тебе, ***, стало достаточно! А? Сколько, я спрашиваю?! Не хотела таких последствий?! — Ваас недовольно фыркнул, усмехаясь нарочито небрежно. — Но знаешь, ***, знаешь, малое-то приводит к большему! Теперь меня хочешь убить, меня, ***? Этим *** Броди-Белоснежкой! Кто тебе жертвы будет приносить?! Ты думаешь, тебе будет достаточно одного Джейсона? Сколько он тебе уже трупов притащил? Сколько ***ных трупов, ***?! Да ты ненасытная тварь, тебе всегда будет мало! Мало! — он яростно хрипло дышал, а потом мотнул головой, точно отгоняя наваждение. — ***! Я совсем ***ся: говорить с фотографией… — бормотал он, цедя озлобленно сквозь зубы, уходя прочь от красивой цветной фотографии языческой жрицы, кидая ее на пол. — Да, я совсем… Сколько еще… Сколько…

Вскоре он вернулся, отпив из горла мутной бутылки немного дешевого пойла, затем, чуть помедлив, поднял портрет. Еще раз пристально поглядел на него, вытащил из кармана джинсов зажигалку и поднес трепещущее пламя к краю фотокарточки, подождав, пока слабый огонь прогрызет толстую бумагу. Изображение Цитры плавилось и чернело от копоти, навсегда исчезая.

— Цитра! Я ведь любил тебя, сука неблагодарная, — добавил Ваас, отпуская догорающий кончик, затаптывая пепел.

Салли так и не узнала, были ли они братом и сестрой или любовниками. Или тем и другим. Но в одном не приходилось сомневаться: из-за этой женщины он стал таким, а Хойт добавил в свое время, превратив жизнь Вааса в повторение бессмысленных действий.

Кто начал? Кто виновен? Наверное, сам человек, который совершает выбор, ведь у каждого он есть. Так говорили те, кто никогда не был поставлен пред двумя черными дырами: падай в любую, ведь света все равно не найти. Салли умела не судить, пережив слишком много таких падений-выборов. Порой кажется, что при желании можно все изменить и самому чудесно поменяться. Но общие слова безопасно устроившихся моралистов и философов не спасали никого. Измениться? Смерть, хоть и безумна, в какой-то мере тоже является радикальным изменением. Всего.

Ваас открывал дверь, тая черной тенью с гребнем казуара в слепящем потоке юных солнечных лучей. Салли заслонилась руками от этого отнимающего свечения, но бросилась вслед за главарем, бесстрашно схватив его за руку, обнимая сзади за спину, твердя исступленно, позволяя себе кошмарно много:

— Ваас! Ваас… Скажи… Скажи, что все будет хорошо, скажи, что отрубишь вот этим мачете голову Джейсона Броди, — она погладила рукоять оружия главаря, что покоилось ныне на поясе; девушка, как в трансе, заклинала: — П-пожалуйста! Ваас, пожалуйста, скажи, что победишь!

Мужчина обернулся на ее бурный порыв, чуть удивленно рассматривая, как проявление недоступных ему эмоций. Не жалость. Но и не любовь в тот миг двигали Салли. Но и не жалость.

Ваас не наорал, не ударил, не вспыхнул обычным гневом, не заставил «личную вещь» замолчать. Он выглядел пугающе спокойным, смотрел куда-то мимо всего, точно предметы распадались для него дымными очертаниями. Сердце девушки сжималось, впервые она увидела за своим мучителем человека, который превратил свое существование в одну долгую пытку. Он показался таким одиноким, таким раздробленным, и на миг до боли захотелось оживить его, найти способ, чтобы он оттаял, собрать все эти осколки воедино, хоть Салли давно понимала, что это невозможно.

И вместо ответа послышалось глухое повеление:

— Ненавидь меня, Салли. Больше ненавидь!

Ваас поднял руку, Салли отступила на шаг, сжимаясь, как дворовая кошка в ожидании удара. Но главарь только нервно провел по своему шраму, тяжело вздохнув.

Через миг он уже снова кривлялся перед своими пиратами, обещал, что они сделают с разными частями тела проклятого Белоснежки, когда убьют его, как скормят уши собакам, а голову повесят над дверью в ангар или что-то в это роде…

— Да ведь этот *** мертв! — смеялись пираты.

— Ваас, но что, если нет? — сомневался кто-то из них. — Слухи ползут…

— Если что: вкатим ему наркотик, который на Гипе пробовали, — хохотнул Алвин, складывая руки крест-накрест. Странный, страшный человек в черном! Как тень самой смерти! Снайпер. И он постоянно следовал за Ваасом. Салли помотала головой, потом услышала, что группу Алвина отправляют куда-то на запад острова.

— Так он жив? — не понимали рядовые.

— Ни***! У нас вечером праздник в честь его смерти! Я так сказал! — отшучивался главарь, озлобленно скалясь.

Но Салли осознала одно: Ваас больше не вернется.

Он принял решение. И он чувствовал шаги гибели промерзшей насквозь душой, хоть намеревался сражаться до последнего, яростно, ожесточено. Он бы и на девятом кругу ада не принял покорно свою участь. Но все равно — он знал. Хотелось верить, что он просто не был уверен, вернется ли.

Однако Салли почувствовала: он ведал, своим особенным внемирским сознанием древнего хаоса все понимал. Вероятно, они подготовили ловушку, устраивая этот праздник. Хотелось верить, что чрезмерно живучий Джейсон Броди сгинет в ней. Впрочем, Ваас все равно ждал решающего поединка.

Пираты завели моторы джипов, машины тронулись, покидая аванпост. Салли в оцепенении глядела им вслед, очертания главаря терялись в мареве раскаленного воздуха. Девушку трясло так, что приходилось сгибаться пополам, потому что руки и ноги не слушались. Ее душили рыдания, которые вскоре вырвались вместе с бессильным горьким стоном. Теперь она жалела вовсе не себя, теперь она сокрушалась, что все ее предчувствия оказались правдой: Ваас попрощался с ней. Только чудо могло принести ему победу, а главарь знал, что чудеса не случаются с такими, как он. И он принимал все это. Они оба видели это там, в штабе.

Салли бессильно плакала, почти кричала. Она не могла теперь ненавидеть, но ее главарь уехал. Лишь дорожная пыль медленно оседала на сочные листья буйной растительности.

Он не вернется… Он… заслужил?

***

Рыдания сменились непривычной решительностью. Больше ничего не сдерживало.

Ближе к вечеру девушка, воспользовавшись тем, что она единственная оставшаяся женщина на аванпосте, по старой привычке готовила на всех еду; подошла к своему матрасу, отковыряла половицу. Все оказалось на месте. Тайник никто не раскрыл. Девушка вытащила тот самый пакет со снотворным, который вручил ей Бен, а Ваас потом закинул в дальний угол, забыв про этот опасный предмет.

Салли хладнокровно развязала его и незаметно подсыпала снотворное в варево, называемое обедом. Вскоре вся охрана аванпоста погрузилась в сон, словно прислуга и стражники в зачарованном замке, овитом колючим шиповником. А Салли, не веря в успех своего плана, покидала наспех в узелок из драной тряпки необходимые, на ее взгляд, вещи. Вскоре нашла и свой ледоруб, привесив на пояс. Так она покинула «Верфь Келла». Уже навсегда.

Она побрела по грунтовой дороге, куда глаза глядят. Может, на запад, к «Докам Валсы» на встречу с контрабандистом, может, на верную смерть.

Побег от ракьят и прощание Вааса, казалось, освободили ее. Больше не довлел авторитет хозяина бескрылый мотылек упрямо полз вперед. Салли поняла: она хочет жить. Пусть с клеймом предателя, пусть без Вааса. Но она куда-то шла, веря, что вскоре поймет, куда именно.

Ведь Ваас не вернется… Для чего оставаться ей?

Комментарий к 19. Сотня шагов до рая

Эпиграф из моего сборника стихов, посвященных Ваасу https://ficbook.net/readfic/3474460/9140318#part_content

И это последняя глава, где он появляется. Что ж… Предпоследняя глава! Предпоследняя! Если кто-то оставался молчаливым читателем все это время, то самое время что-то написать.

========== 20. Размыкая круг безумия ==========

Light your light, Light your light

The right one is waiting out there

Light your light, Light your light

And then someone will truly care

© Delerium «Light Your Light».

Мотор гудел и перегревался, стрелка топлива упрямо клонилась к нулевой отметке, но хотелось верить, что еще на какое-то время хватит. Бенджамин судорожно вспоминал, как можно сократить расход драгоценного бензина. Маленький ведь остров! От несчастного металлолома всего-то требовалось, что доползти до «Верфи Келла», а потом до «Доков Валсы». Не больше десяти километров. Но это если напрямик, но путь преграждали реки, горный хребет, особенности ландшафта, ямы на дороге, из парочки машину пришлось вытаскивать. Нора тогда садилась за руль, а Бен изо всех сил толкал ржавый джип, отчего избитое тело отзывалось всеми возможными оттенками боли. В глазах плясали разноцветные блики, сильно мутило, желудок скручивался тугим узлом от голода или стресса, но адреналин не позволял упасть. Казалось, что он слепнет, но это просто сказывалось предобморочное состояние. Но приходилось упрямо толкать машину. Вскоре удавалось отправиться. И остров-то небольшой, и дорога почти прямая вдоль невысокой череды холмов, а добирались преступно долго.

Нора озиралась по сторонам, вслушивалась в каждый обманный возглас джунглей, руки ее нервно перебирали по стволу автомата, когда доктор сменил ее на месте водителя. Мимо проплывали мистические пейзажи Рук Айленда: где-то в отдалении на одинокой скале пугающим символом выплыл из зеленоватой дымки гигантский крест — та самая «Голгофа», место казней. С противоположной стороны остался на берегу океана Храм Цитры, минуя который, путники фактически прошлись по лезвию ножа. Повезло, что у ракьят не было обученных снайперов на стенах. Далее следовал аванпост, занятый не то ракьят, не то пиратами — для беглецов столкновение ни с той, ни другой стороной не предвещало ничего хорошего. Но опасный участок удалось обогнуть, съехав на песчаный берег, рискуя увязнуть в песке. Двигатель старого внедорожника угрюмо зарокотал, предвещая перегрев. Мало ему было сорокоградусной жары, так еще приходилось взрывать белесые дюны. Но и на данном участке пути проблем не возникло.

Навигатор показывал, что до «Верфи Келла» можно добраться также вдоль кромки воды, минуя «Берег Хуберта». Только стоило ли стремиться к взятому ракьят аванпосту? Или его вернули? Но где могла оказаться теперь Салли? Лицо доктора болезненно скривилось от этой мысли, во рту появилась горечь невыплаканных слез. Он никогда не слыл сильным человеком. Но неужели он оказался настолько немощен, что растерял всех, кого любил? Одна только Нора осталась, но она за редким исключением сама его вытаскивала, то в переносном смысле, встряхивая морально, заставляя куда-то стремиться, то в буквальном, когда атаковала пирата-караульщика. Ныне она сжимала автомат с полной готовностью стрелять в случае возникновения опасности.

Мелкие камушки скрипели под колесами. Бенджамин заставлял себя размеренно, спокойно дышать, чтобы не впасть в панику и не потерять сознание, подозревая, что его поддерживает только адреналин. Полезная способность человеческого организма — открывать потаенные ресурсы в критических ситуациях. Наверное, только обостренные чувства помогли издалека распознать гул встречной машины. Но к тому времени джип беглецов оказался как раз на ветхом мосту, который надлежало пересечь в рамках обходного маршрута. Съехать с дороги — только в воду.

Вражеский внедорожник приближался, в нем разместилось четверо пиратов. На миг удалось ввести их в замешательство тем, что за рулем перегородившего дорогу автомобиля находился тоже человек в красной майке, но они, наверное, узнали женщину в дредах. Конечно, ведь она столько раз оказывала помощь всему этому сброду вместе с хирургом. Вместо благодарности пираты выхватили оружие. Неужели конец? Неужели вот так обещало закончиться их опасное путешествие?

Бен ощущал, как его руки и ноги наливаются огнем, буквально каждый сосуд полыхал гневом, яростью, которая вырвалась с новым ревом джипа, когда беглец вдавил педаль газа.

— Бен, что ты… — не успела изумиться Нора. Но машина уже рванулась вперед, встряхивая пассажирку. Прямо на врагов — таран. Удар радиатором пришелся в место пассажира. Вражеский внедорожник остановился, а Бен набрал достаточную скорость, чтобы одного пирата смяло, выплескивая на опешившего водителя липкую кровавую жижу.

Клятва Гиппократа? Поздно! Сами заставили нарушить. Бенджамин в тот миг мстил за все то время, что он провел, скованный этой клятвой. Но ненависть в нем не пожирала человечности: это был гнев солдата, который уничтожает врагов, что спалили его дом, убили жену и детей. В случае доктора это был гнев за все время бессилия. Да, за продажу друзей, за торговлю органами, за пытки беззащитной девочки. Хватит! Бен больше не боялся, больше не поддавался течению.

— Вниз! — крикнула Нора, когда враги опомнились и открыли огонь.

Женщина фактически выпихнула доктора из машины, он кубарем, на четвереньках, глотая пыль, шмыгнул за широкий багажник, успев схватить пистолет. Нора же снова открыла огонь из автомата, прижимаясь к ржавому заднему бамперу. Однако высовываться женщина опасалась, поэтому расстреливала короткие очереди, поднимая грозное оружие на вытянутых руках. Бенджамин прижимался спиной к металлу кузова, пытаясь восстановить дыхание. После осуществления его опасной затеи, воздух каленым железом отзывался в легких при каждом вдохе. Но полагаться на одну Нору было, по меньшей мере, не по-мужски. Однако черный тяжелый пистолет в непривычных к оружию руках дрожал, спусковой крючок казался кнопкой запуска ядерных ракет. Страшнее и сложнее всего — выглянуть из укрытия, чтобы прицелиться. Вроде бы пиратов оставалось трое. Судя по глухим редким выстрелам — один из них был с дробовиком. А двое других — с автоматами.

Нора исступленно отправляла свинцовые смерти в полет, но ни одна из них не достигала цели, судя по ленивым коротким выстрелам с трех сторон. Наверное, дух пацифизма не позволял Норе сделаться убийцей, как несчастным Гипу и Салли. Хотя, скорее всего, мешала банальная нехватка выучки. Может, в каком-нибудь кружке в школе или молодежном лагере скаутов ей и показывали, как держать автомат, может, она даже разбирала его. Но явно не являлась военным, в чем ее ошибочно заподозрил спутник.

Внезапно доктор заметил, что к ним, скрываясь в траве, по-пластунски подползает враг. Он намеревался обойти их и расстрелять с другой стороны баррикад, в которые превратились столкнувшиеся машины.

Бенджамин вскинул пистолет, плотно сжимая его двумя руками. Как там называлось эта зарубка на конце ствола? Мушка? Да, именно так. На мушку попал враг. А указательные пальцы стремительно вдавили спусковой крючок. Силы рук хватило, чтобы свести к минимуму отдачу и выстрелить еще раз в том же направлении. Впрочем, хватило бы и одного: враг изогнулся змеей, которая сама себя ужалила, неестественно дернувшись, принимая свою гибель в лице крошечной пули.

Это раньше смерть бродила с косой и серпом, ведь и в реальности рубили мечами да саблями. Теперь ее стоило рисовать в военной форме, обмотанную пулеметными лентами. И какая-то часть этого страшного образа в тот миг воплотилась в изумленном Бенджамине, который понял, что впервые убил из оружия. Оставался пират с дробовиком и еще один с автоматом. Двое надвое, вроде бы честный бой, только силы оказывались неравны. Нора, сжав зубы, все пыталась прицелиться. Стоило ей приподнять голову над багажником, как покореженный металл прошила автоматная очередь. Но что хуже — несколько пуль пролетели над головой женщины, срезав всклокоченные дреды.

Автомат взял доктор, когда Нора схватилась за голову, не поняв, что ее не ранило. В глазах женщины буквально пульсировал ужас. Она нервно ощупывала то затылок, то лоб, хватаясь за уши. Бену хотелось верить, что ее не контузило, только слегка оглушило. Ведь не с чего, не граната разорвалась, не землей засыпало. Но женщина явно испытала шок, вся ее собранность исчезала, руки дрожали. По всем признакам, она не могла больше участвовать в перестрелке. Доктор попытался разобраться, как держать автомат, но тогда растерянно дрогнул голос спутницы:

— Бен… там патронов больше нет.

— Проклятье, — выругался Гип, отбрасывая бесполезный металлолом, вновь хватаясь за свой пистолет неизвестного калибра, точно не ведая, сколько у него осталось свинцовых смертей. Доктор понял, что с его стороны не ждут атаки, целясь в направлении слабого укрытия, где находилась Нора, сжавшаяся в комок, все еще ощупывавшая голову, на которой появился слегка опаленный «выстриженный» клок.

Бенджамин хотел бы отхлестать ее по щекам, чтобы привести в чувства во избежание недопустимой истерики, но приходилось экстренно разрабатывать план атаки.

Доктор оценил, что между джипом и землей достаточно расстояния, чтобы мог пролезть человек. Враги же прятались по ту сторону своего транспортного средства за местом водителя. Если бы удалось добраться до них… Ведь их машина тоже позволяла проползти под колесами.

Бен решил рискнуть, растекшись по земле проворной ящерицей, загребая дорожную пыль, что скрипела на зубах и набивалась в глаза и нос. Враги не торопились обходить джипы и проверять, убит ли противник. Они не знали, что Нора осталась безоружна.

Но вот недоделанному воину джунглей удалось преодолеть всю длину джипа, переползая под вражеский транспорт. Сделалось страшно даже дышать. Он подбирался незаметно, как змея, но в случае обнаружения не сумел бы увернуться, загнав себя в жестяную ловушку. Грязные детали днища царапали спину, поднимая майку, от духа бензина горло сдавливал кашель, который приходилось сдерживать. Но вот показались носки черных сапог — пират. Бенджамин вытянул руки, плотнее приникая животом к земле, стреляя из позиции лежа. Удалось повредить в двух местах ногу врага.

— Научили нас убивать? Ну, получайте! — шипел Бен, всаживая пулю прямо между глаз упавшего от неожиданности пирата.

Затем доктор, опьяненный на миг своей удачей, выбрался с другой стороны, но не учел в общем замешательстве, что где-то обретался еще один противник. Неопытный воин решил, что враг уже направился к Норе, но все оказалось не так — черный силуэт загораживал солнце, стоя на капоте машины. Наверное, решил добить с выгодной позиции, словно сосчитал, что у врага не осталось патронов. На звук выстрела пират обернулся, взглянув на Бена. Доктор вновь превращался в жертву, ему не хватало навыка, чтобы, как в вестернах, выхватывать оружие наперегонки. Да и враг оказался в бронежилете, а второй раз выстрелить в голову никак не удалось бы.

Доктор за долю секунды успел сто раз попрощаться с жизнью. Врут, что вся она проносится перед глазами, ничего не случается, в голове только шумел какой-то гул нестройной какофонией, отдавая режущим чувством в затылке и подмышках. Нелепо как-то. Но ведь и жизнь ничуть не похожа на легенды и фильмы. Бен застыл испуганной мышью, его рука только поднималась, чтобы неискушенный стрелок попытался прицелиться. Но естественного инстинкта выживания не хватило бы. На лице пирата играл оскал превосходства, он нависал с автоматом черно-красной скалой, что обрушивалась гибельным камнепадом.

Внезапно все переменилось!

Враг, выплевывая кровь, не успев спустить курок, начал заваливаться вперед. Своим падением он едва не придавил доктора, который в последний момент отскочил. Солнце ударило в глаза россыпью ярких лучей, точно подтверждая победу жизни над смертью, но вскоре в его желтом водопаде вырисовались знакомые контуры хрупкого силуэта девушки. Неужели, она? Неужели, и правда тот, к кому стремился Бен?

Но больше некому — враг упал, пораженный точным ударом в затылок острым предметом.

Салли! Она сама вырвалась с аванпоста, не погибла при штурме, и теперь еще спасла жизнь Бену.

С минуту девушка просто стояла на месте врага и глядела спокойно и сурово то на свежий труп, то на окровавленный ледоруб. Но потом она заметила Бенджамина, спрыгивая с капота, подходя к нему.

— Бен… Ты жив! — глаза девушки засветились невероятной радостью, а губы даже тронула растерянная улыбка, но девочка не смела слишком приближаться, точно зараженная какой-то болезнью.

— Салли? — подался к ней доктор, не веря, что перед ним живая девушка, а не виллиса-хранитель. — Ты… Ты сама сбежала?! Салли! Умница моя! — доктор попытался обнять ее, но девушка отпрянула, как дикий звереныш. — За тобой нет погони?

— Пока нет, — сухо ответила девушка, напряженно отводя взгляд.

— Вот и хорошо! Скорее в машину! — вынырнула, как ни в чем не бывало, Нора, которая уже достаточно пришла в себя после потрясения. Кажется, ее разбирал нервный смех, но она оставалась серьезной, а встреча с Салли удачно отвлекла ее от травмирующего воспоминания.

Салли застыла в нерешительности, кусая губы, шмыгая носом. В тот миг, несмотря на забрызганное чужой кровью лицо и угрожающий ледоруб в руке, она больше, чем обычно, напоминала просто провинившегося ребенка. Но упрекала себя больше, чем умеют некоторые «взрослые», сбивающимся голосом говоря, не смея садиться в машину:

— Бен! Бен… Бенджи! Брось меня, я сволочь! Бенджи!

— Что такое, что… Салли? — обнимал ее за плечи Бен, заглядывая в глаза.

Сердце его нервно колотилось, готовое к любой новости, уже практически догадываясь о том, что скажет его бедная девочка. Руки ее дрожали, она вцепилась скрюченными пальцами в свои щеки, оттягивая жутковато кожу возле глаз, словно стремясь расцарапать лицо, как плакальщица, причитая:

— Я сдала вас! Я все выболтала Ваасу! Нет… Я сволочь!

— Он снова бил тебя до этого? — твердо хмуро обратился к ней собеседник, доверительно сжимая ее запястья, мягко отводя руки от лица.

Салли опустила голову, сжав зубы, глядя себе под ноги, нехотя проговорила:

— Не… Не бил… Другое. А потом угрожал пальцы сломать и сделать общей. Но это не важно, — на лице девушки застыло пугающее ожесточение, когда она без малейших колебаний повторила: — Я выболтала все! От страха! Я… — но она начинала плакать, шепча в отчаянии: — Я предала тебя.

Если бы только Бенджамин хоть в чем-то ее обвинял. Он корил себя за то, что столько времени позволял Ваасу так жестоко истязать девушку.

— Салли, бедная моя Салли! — доктор в неконтролируемом порыве радости и нежности обнял девушку. А она только стояла, опустив плечи, поднимая измученные впалые глаза. Столько в ней обреталось хрупкости в тот миг. Доктор не мог больше скрывать все то, что он таил от нее, все, что согревало его душу. Да, когда-то ему показалось, что он любит Нору, тогда это мимолетное чувство позволило выкупить ее. Но теперь оставалась только Салли, его девочка с малахитовыми наивными глазами, его спаситель.

Бенджамин, забыв о возможной опасности, которая скалилась из-за каждого дерева, глядел на обращенное к нему растерянное лицо Салли. Он не желал останавливать себя, когда припал к бледным губам девушки своими растрескавшимися сухими губами. Салли не то испуганно, не то упоенно вздохнула от неожиданности, на пару секунд прикрывая глаза, безмолвно тая от этого короткого поцелуя. Нежного, аккуратного, почти невинного. Бен не пытался разомкнуть губы девушки и проникнуть в ее рот языком. Всегда он отождествлял такие поцелуи с косвенной формой людоедства. Салли не требовала ничего, хватило ей грубой животной страсти. Бен хотел доказать, что бывает и иначе. Хотя нет, он ничего не доказывал в тот миг, вовсе ни о чем не думая, только чувствуя тепло, искрящееся возле сердца.

И так хотелось улететь за пределы всего мира в едином объятии, что счищало с души нежностью сажу ненависти, что приходилось направлять на врагов. Ныне ее заменяла любовь. Впрочем, убивал Бен не из-за ненависти, а от желания защитить и спасти. И хотел бы, чтобы иначе сложилась судьба. Но раз уж не повезло, он поклялся сделать все возможное в сложившихся условиях. Любовь позволяла бороться не по мере своих сил, а сверх их предела.

Доктор гладил по голове Салли, которая все еще неуверенно пыталась отпрянуть, разорвав поцелуй. В глазах ее метался страх, точно она ждала наказания за свое признание, но, не получив его, опасалась подвоха.

Бенджамин старался развеять ее заблуждение, мягко, но настойчиво прося:

— Все, больше этого нет! Никаких мучений! Никакого плена! Я ни в чем тебя не обвиняю. Избавься от образа Вааса. Ты сильная, Салли! Мы выберемся. И я тебя больше никому не отдам, не дам в обиду! Все, это в прошлом. Предательство — это когда ты сам выбираешь да еще удовольствие получаешь от своих действий. Все! Ты ни в чем не виновата!

Он вновь привлек к себе девушку.

***

Все смешалось в душе Салли, когда Бенджамин поцеловал ее. Это было так волшебно, так невероятно. Словно она на короткий миг оказалась в тех сказках, которые читала в детстве. Только принца спасла она.

В самый разгар перестрелки она очутилась как раз недалеко от столкнувшихся автомобилей, пробираясь в неизвестном направлении через джунгли. Лезть под пули не рискнула, но когда увидела, что ее Бенджамин полез под машину, начала красться, чтобы помочь ему. Она узнала доктора, поняла, что он возвращался за ней. За что? Зачем? Ведь она предала. Но погубить его трусостью Салли себе не позволила, превратившись на миг в фурию, которая бесстрашно атаковала со спины неплохо вооруженного высоченного пирата. В ее распоряжении был только ледоруб, но Ваас на беду своим подчиненным заставил ее стать единым целым с этим оружием. В миг убийства ей не Черный Фрегат помогал, ее руку направляла тревога за своего любимого доктора, сказочного принца.

А потом, прямо как в чудесных историях, он поцеловал ее. Но… Она этого не заслужила. Она желала, чтобы он кричал на нее, ругал, даже бил после всего, что пришлось пережить ему по вине нестойкости Салли. Да, она призналась, из-за чего все рассказала Ваасу. Но она умолчала, что жестокий главарь спас ее. И его образ снова перевернулся в ее глазах несколько раз. Но рядом теперь оказался Бен! Ее родной доктор. И он поцеловал ее, украдкой, не разжимая губ, как робкий школьник-отличник, но после этого порыва слов не требовалось.

— Скорее, мы должны торопиться! Я поведу. Вижу, что у тебя лучше получается стрелять, — окликнула их Нора. Снова эта женщина. Но ведь доктор не стал бы целовать на глазах у своей девушки. Значит…

Робкая надежда затухла угольком под ливнем, так как Салли ныне не находила себе прощения. Доктор так бережно держал ее, почти обнимал, прикрывая собой на протяжении всего пути, когда они разместились на одном сидении. А она… Испугалась в ту роковую ночь чего-то, предала любимого. Из-за нее он стал убийцей! Салли только тихо плакала. И Бен считал, что от пережитого стресса, стирал украдкой слезы с ее щек. А она сокрушала себя за то, что совершила. Он ее так умело оправдал перед собой, придумал новое определение, почти новый язык, новые законы мироздания.

Предательство предполагает удовольствие от результата? Да тогда и Вааса едва ли можно было называть предателем, ведь он тоже возненавидел себя. И неужели в эту минуту сбывалось видение о «белом демоне»?

Салли отчаянно старалась не думать о своем мучителе, от образа которого вроде бы удалось освободиться, но джунгли шевелились, тянулись лианами. Нет! Она отчаянно вырывалась из их болотного плена. Ваас не заслужил того, чтобы о нем сокрушаться. Даже если его кто-то предал, главарь изломал слишком много жизней, чтобы прощать ему все из-за боли, что разрывала его душу.

Салли сдвинула брови, в кои-то веке осознав, что она — человек, а не слизняк, что не осталось тех цепей, которые держали ее подле хозяина. Нет, не заслужила она этого! И девушка уверенно последовала за теми, кто вел ее к свету. Может, на верную гибель, но смерть в борьбе за свободу — это не гниение в неволе, когда медленно исчезает все человеческое.

Машину удалось развернуть, передний бампер, правда, от столкновения-тарана, отпал. Но двигатель работал исправно. Норе и Бену где-то удалось раздобыть неплохой образец из пиратского «гаража». Нора сверялась с навигатором, вскоре они повернули на север, объезжая «Голгофу», от вида которой Салли поежилась, невольно прижимаясь к Бенджамину, который все успокаивающе гладил по голове.

— Надо обогнуть деревню Аманаки! — напомнил доктор Норе, которая кивнула, притормозив, чтобы свериться с картой.

— Да сколько ж тут колоколен? — говорил Бен, когда они проезжали, делая крюк, между аванпостом и деревней. Полуразрушенное старинное строение на невысоком холме рассыпалось на кирпичи, отслаиваясь пластами алой краски. Вокруг него на фоне медленно тускневшего неба летали живописно птицы.

Эту территорию уже полностью контролировали ракьят, как и большую часть острова. Быть может, они намеревались в ближайшие часы атаковать крепость Вааса. Иначе, почему не попалось по дороге ни единого патруля? Все силы стянули на восток.

Ваас… Нет! Салли запретила себе думать о мучителе, питая теперь почти отвращение к себе за те ночи, когда она добровольно отдавалась ему, любуясь мускулатурой, позволяя целовать себя. Это все казалось теперь искусственным, просто сознание так берегло себя от полного сумасшествия.

«Доки Валсы», а вместе с ними и корабль контрабандиста, приближались, оставалось только миновать песчаный перешеек. Еще немного — и остров остался бы только страшным воспоминанием, уголком памяти, в который нет желания возвращаться.

Когда до указанного аванпоста оставалось меньше километра, машину было решено бросить, чтобы не поднимать шума, бензин к тому времени уже почти закончился. Да и контрабандиста надо было искать по договору в доме какого-то старого рыбака, что находился на самом берегу океана. Из джипа забрали все, что могли утащить на себе.

Салли глядела на Бенджамина, который тяжело ступал, точно каждый шаг рисковал упасть. Девушка ужаснулась, что его пытали. Она не понаслышке знала о методах Вааса. Ее доктора мучили из-за нее! Ужас холодными щупальцами проникал в разум, намереваясь вытащить здравый смысл, заглушив его чувством вины и самобичеванием.

— Еще немного, Бен! Держись! — подбадривала спутника Нора, однако доктор не позволил себе опереться о плечо женщины, гордо неся отнятый у убитого пирата автомат. Он и правда поверил, что умеет стрелять, хотя потратил все пистолетные патроны. Но им почти удалось сбежать.

Они шли и искали взглядом дом рыбака. Поблизости качались пальмы, с глухим стуком упало пару кокосов, доносилось пение птиц и гул океана, что набегал на берег плеядами волн. Путники искали домик рыбака. Их вела только вера в честность Герка и надежда на спасение. А без нее нельзя! Как и без любви. Впервые Салли ощутила себя в окружении людей, которым она оказалась небезразлична, которые ее даже любили. Но поздно — клеймо предательницы разъедало сердце кислотой, отравляло трупным ядом.

— Мы на западе? — вдруг спохватилась девушка, когда ее взгляд упал на навигатор. Она что-то вспоминала из разговора главаря и его подручных на аванпосте.

— Да! — встревожено остановилась Нора.

— Нельзя здесь идти! Группу Алвина отправляли куда-то сюда, — панически заслонилась руками Салли. Речь тогда шла о «Храме Камня» — небольшом острове с древними руинами, высоте, единственном месте, которое еще контролировали пираты в этой части острова, не считая пыточного грота на юге.

— Поздно, — только выдохнул Бенджамин, когда Салли ослепил на миг красный луч. Прицел… Снайпер… Кара? Все мысли смешались в голове. Мир закружился страшным водоворотом. И если сначала казалось, что они почти выбрались из этой воронки, то теперь их вновь утягивало на самое дно.

— Снайперы! — глухо и отчетливо, будто не веря, проговорила Нора, сжимая кулаки.

— Мы… они нас убьют? — пискнула Салли. Рот ее до боли искривился, как древнегреческая маска трагедии.

Бен просто онемел, сжимая кулаки. Он дрожал, но не от страха, а от злобы, вскоре бормоча:

— Нет, я не пойду… не пойду снова в клетку! — он крикнул прямо в джунгли: – Ну! Сволочи! Где вы?

Женщины не смели ничего говорить, застыв с поднятыми руками, хотя возвращаться в плен они тоже не намеревались. Лучше смерть от верной пули снайпера, чем пытки и изощренные наказания. Да и не дали бы им живыми сбежать. Неужели и Герка уже подстрелили? Тогда все было напрасно?

Салли давно подозревала, что в мире не существует справедливости, ее с детства жизнь учила принять эту простую истину. А она все надеялась. Бескрылая птица желала летать. И порой казалось, что ей это под силу. Но вот такие фатальные случайности доказывали обратное. Однако она почти радовалась: если уж умирать, то не в конуре публичного дома Бэдтауна, а рядом с любимым. Что бы ни говорил Ваас о том, что ненависть надежнее. Нет, ненависть — это как добровольное пребывание на дне, нежелание бороться с волнами до последнего вздоха.

Тепло любви смешивалось с ужасом смерти в душе Салли, которая застыла под прицелом, как и все они. Что если так сбывался наказ Вааса убить ее в случае… собственной гибели? Неужели уже «белый демон» освободил остров от тирании? Салли не знала, желала ли этого. Нет, она не хотела в свой, возможно, последний миг думать о том, кто столько времени истязал ее без причин, без вины. Потому что Бен не посмел даже ударить за страшный проступок.

Может, в лице снайперов пришло наказание за грех предательства? Значит, предстояло на девятом круге ада вечно гореть вместе с Ваасом. Именно так оценивала Салли степень своей вины. Но не желала, чтобы гиб и Бенджамин. Она была бы ныне рада своей гибели, а он обрел свое счастье с Норой, там, на большой земле. Лишь бы он остался жив! И за это Салли была готова принять любые страдания, хоть еще раз по битому стеклу ходить, хоть удары током терпеть. Лишь бы он остался жив. Но все решал какой-то снайпер.

Внезапно кусты зашевелились, из них показался черный силуэт человека, который носил всегда только красную повязку на руке, подтверждавшую его принадлежность к пиратам. В остальном — смерть в черном. Не с косой, а с крупнокалиберной снайперской винтовкой. Страшный человек, обреченный, смакующий свое умирание, утаскивающий за собой на тот свет людей, невиновных в его одиночестве и болезни.

Да, к ним неторопливо направлялся Алвин с винтовкой наперевес. Кажется, командир отряда снайперов оставался на позиции один или, что вернее, пошел на разведку. Он не боялся ничего, он за тем и прибыл на остров, чтобы умереть в бою. Но не на ту сторону встал. Как и Бен когда-то. Но хирург оправдал себя безграничным желанием спасти и вытащить Нору и Салли. А чего добивался Алвин?

Снайпер держал их на прицеле какое-то время, ярко-синие глаза его мерцали, как у жадного вампира. Он саркастично ухмыльнулся, опуская винтовку:

— Убегаете с острова? — мужчина вздохнул, безразлично рассматривая путников. — Все верно, здесь все пошло наперекосяк.

Бенджамин вдруг сочувственно кивнул снайперу, обращаясь так, словно они были долго знакомы:

— Алвин… А-алвин… Отпусти нас! Пожалуйста! Ну, тебе зачем все это? Ты ведь другой. Что мы тебе сделали?

Таким же тоном доктор успокаивал Салли. И на нее действовал его мягкий голос. Но свирепый снайпер — это ведь совсем иное существо. Однако Бенджамин явно надеялся убедить и его одним добрым словом.

— Отпустить? — сощурился Алвин, глядя куда-то за океан, говоря, словно с самим собой, горько, точно вспоминая утраченное сокровище: — Жить хотите, значит, — мужчина окинул их пытливым взглядом, точно строго экзаменуя. — А вот сможете ли после всего этого?

— Сможем, — твердо кивнул Бенджамин, стремясь установить зрительный контакт с опасным собеседником. — Я тебе слово даю. Только опусти.

Внезапно Алвин подошел к нему, почти шепча, голос его воодушевлено нервно дрожал, отчего явнее проступал шведский акцент:

— Обещаешь жить? Может, за меня поживешь чуть подольше? — Алвин на миг замолчал, точно обдумывая, имеет ли право на то, что намеревался проговорить: — Погоди, док… Послушай… Послушай меня! Послушай умирающего. Да, может быть, для меня завтра солнце не взойдет, так что послушай.

— Слушаю, слушаю, — с робкой надеждой и нефальшивым участием кивал Бенджамин. Алвин пару бесконечных минут стоял в ступоре, пытаясь отдышаться, точно от быстрого бега, а потом надрывно начал скандировать все тем же нервным шепотом:

— Делай добро! Оно… Оно порой возвращается. Нет, оно всегда возвращается! — Алвин отошел к самой кромке воды, глядя на небо, будто обращаясь к кому-то там. — Не знаю, наверное, я делал в жизни слишком много зла… Поэтому только оно и вернулось. Даже здесь все идет под откос! И Ваас… — Алвин яростно взметнул носком сапога прибрежный песок, голос его дрогнул, когда он обернулся: — Но ты, док… Для тебя не все потеряно! Делай добро, док. Бегите! Забирай их, бегите, пока можете!

Бенджамин только кивал, облизывая пересохшие губы. Они все трое не верили тому, что Алвин их отпускает. Но иначе его поведение трактовать не удавалось. Вероломством он не отличался, он действительно медленно и мучительно угасал. И, кажется, в тот день что-то понял для себя, переоценил.

Он закинул винтовку за спину, очевидно, собираясь уходить. Салли вздрогнула, когда эта черная громада приблизилась к ней. И совершенно оторопела, когда мужчина улыбнулся:

— Сколько тебе лет, Салли?

— В-восемнад… Девятнадцать, Кажется, — с трудом борясь со стрессом, отвечала девушка.

— Девятнадцать… А моему сыну… Ему ведь тоже могло когда-нибудь исполниться девятнадцать. Но… Живи. Ты живи, — пробормотал нечто непонятное для девушки Алвин, уходя в те же заросли, из которых вышел. Возможно, где-то там ждала его группа пиратов. Возможно, верная смерть от пули ракьят. Но Салли поняла одно: их отпустили. Образ самой смерти велел жить. За него. И еще за кого-то.

***

Они двигались дальше вдоль берега, Бенджамин не верил в то, что судьба вновь свела его с Алвином, да еще в то, что этот странный человек отпустил их вот так только за то, что его выслушали. Обращаясь к Салли, он, кажется, имел в виду своего погибшего сына. Об этом Бен вспомнил уже после странного пугающего разговора. Но завещание умирающего отзывалось в сердце доктора необычным теплом. Делать добро — нет ничего проще и нет ничего сложнее. В сознании родился новый блоггер, который не содержал ненависти и пренебрежения к людям:

«Где бы ты ни оказался, какой бы ад вокруг тебя ни творился, у тебя всегда остается два пути. Первый — поддаться разрушению, согласиться с безумными законами тирании и жестокости, плыть по течению. Но есть и второй — остаться человеком. Он есть всегда, хоть он в сто крат сложнее. Хотя даже в обычной жизни мы боремся каждый миг за свою человечность. Без борьбы, без силы духа мы превращается в безвольных кукол. Выбор есть всегда».

Бен улыбнулся, глядя на Салли и Нору, обещая, что они будут жить. Только для этого следовало обойти «Доки Валсы». Нора указывала путь. Наверное, стоило проехать чуть дольше, так как холмистая местность не располагала к быстрой ходьбе. Постепенно нарастала тревога: не ушел ли Герк? Ведь он не мог ждать их дольше конца месяца, а из-за поимки и побега они и так опоздали. Вскоре показался и домик рыбака. Хозяин сидел на шатком причале с удочкой.

— Ты видел человека на лодке? — тут же бросились к нему беглецы.

— С мартышками, — добавил Бен отличительную черту.

— Отбыл уже, — буркнул неприветливый старый рыбак.

— Как?! — ахнул Бенджамин, невольно начиная метаться по берегу, словно надеясь там встретить кого-то, кто сумел бы опровергнуть эти страшные слова, что прозвучали хуже приговора.

Внезапно глаза различили в закатном мареве силуэт лодки. Она медленно уменьшалась в отдаляющейся перспективе.

— Герк! — что есть силы, закричал Бен, складывая ладони рупором, с ужасом понимая, что они рискуют потерять свой последний шанс. Вскоре Нора и Салли на разные голоса принялись окликать контрабандиста. Доктор молился, чтобы укротитель мартышек услышал их или хотя бы обернулся и заметил.

Бену казалось, что весь свет сошелся клином на той лодке, тонущей в красневшем зареве захода. Солнце трепыхалось на западе неровными очертаниями. Каждое утро оно выкатывается окровавленным пятном, точно всю ночью бьется с кем-то. Или его истязают. И на заходе начинаются испытания. Весь остров тонул в этом алом мареве. Оно накрывало, словно штормовая волна. В ушах свистел несуществующий ветер. Бенджамин вскоре прекратил кричать, он был готов бессильно рухнуть на песок. У него оставался автомат: три пули на троих неудачников. Вот и все, что он мог предложить. Но нет! Им завещали жить! Им повелели жить! Их не убили только затем, чтобы они жили!

И в миг смертельного отчаяния, едва не опрокинувшего Бенджамина, резиновая лодка с мотором совершила разворот, направившись обратно к берегу.

Герк пристал к причалу, невольно согнав рыбака. Беглецов приветствовал дружный обезьяний гул на разные лады.

— Мартышки? — удивился Бенджамин. Вернее, это почему-то первое, что ему пришло в голову до осознания, что за ними вернулись.

— Конечно! — усмехнулся Герк. — Кто же будет разбазаривать обученных для диверсий мартышек? Конечно, всех я не утащил. Тех, кто более бестолковые — выпустил.

— И как ты их намерен провозить? — поинтересовалась Нора. Кажется, она изначально верила, что за ними вернутся, или уже получила за этот день свою порцию стресса настолько, что не могла больше ничего бояться.

— Контрабандой, как и вас на самом деле, — беззаботно развел руками мужчина, даже не выговаривая за то, что они опоздали.

Вскоре они залезли в лодку, правда, пришлось крепко держать клетки с мартышками, на место которых они сели. Но лишние руки в перевозке животных Герку оказались кстати. А на горизонте вырисовывался нестройным контуром корабль, но до него предстояло преодолеть значительное расстояние. К счастью, день выдался тихим, море стелилось спокойной гладью.

— Ты ведь не просто контрабандист, — склонил голову набок Бен, вспоминая рассказы пиратов. — Здесь ты был союзником сопротивления.

На самом деле он просто не мог молчать, отвлекаясь от мыслей, все еще не веря до конца их спасителю.

— Просто-просто. Выгода она такая выгода, — отмахивался Герк, точно не желая казаться героем в чьих-то глазах, замечая: — Что-то девочка совсем приуныла.

Салли и правда сидела с остекленевшими глазами, неподвижно, словно статуэтка.

— Салли? Салли, с тобой все в порядке? — склонился над ней Бен, который сидел рядом, но был завален поклажей контрабандиста.

— Нет-нет, все нормально, — помотала головой она, тревожно добавив: — Насколько это может быть.

— Тогда следи за клеткой, — кивнул ей Герк, нарочито строго, на самом деле просто стремясь чем-то занять, подозревая, что ей несладко пришлось.

Вода, всюду вода… Или, может, кровь? Красная на закате. Много ее довелось повидать. Много ее остров выпил. Неужели теперь выпал шанс расстаться со всем этим ужасом?

Да, Бенджамину не выпала честь расквитаться лично с Ваасом, да, он не сумел уничтожить Хойта. Он просто бежал вместе с двумя освобожденными пленницами. Все что он уже сделал, показалось бы прошлому Бенджамину каким-то запредельным подвигом. Но нынешний героем себя не считал, корил за то, что не попытался вытащить Салли сразу, как только встретил. Он слишком долго ждал. И на руках их обоих оказалось немало крови. Но так уж сложились обстоятельства. Теперь хотелось одного — попасть на корабль.

О том, что делать дальше, уже на большой земле, Бенджамин пока не задумывался. Адреналин понемногу угасал в нем, а вместо него накатывала невероятная слабость, все тело болело. Клетки, из которых тянуло запахом встревоженных зверей, казалось, тяжелели с каждым мигом. Вновь темнело в глазах. Доктор едва различал, что Салли по-прежнему сидит с остекленевшим взглядом. Хотелось бы снова прижать ее к себе, поцеловать, встряхнуть. Теперь она была его, свободная. Но его. Однако клетки мешали шевелиться, а усталость — говорить.

Но вот и показался корабль. Ужасное корыто, ржавые бока которого походили на выщербленные стены разрушенного замка. Удивляло, как он еще держится на плаву. Но на что-то большее рассчитывать не приходилось, главное, что он мог пересечь ту часть океана, что отделяла остров от цивилизации.

Вскоре им скинули лестницу, говоря что-то на непонятном наречии. Герк бодро ответил. Бенджамин испугался, что беглецы рискуют попасть к каким-нибудь другим работорговцам. Хотелось верить людям, да не выходило, он теперь ощеривался, как побитый пес, на все незнакомое. Но в людей доктор верить начинал понемногу, когда Герк, погрузив все свои клетки на борт, провел беглецов на нижнюю палубу, показывая небольшое помещение, каюту.

Там ужасно пахло сыростью, соляркой и разными продуктами человеческой жизнедеятельности. На узких полках, похожих на нары, валялось серое от грязи и времени постельное белье. Но это место показалось раем. Тревога начала понемногу исчезать. Нет, никто их не пытался продать второй раз, никто не запирал в душных клетках. Герк приветливо размещался вместе с ними, кидая рюкзак на верхнюю полку.

— Так, каюта мелкая, на четверых. Нас шестеро. Поместимся, не очень толстые, — Герк задумался на миг, оглядев себя, рассмеявшись: — Ну… Я не о себе. Ладно, все, отдыхайте.

Но тут Бенджамин вспомнил, что выполнил только часть уговора с контрабандистом. И эта мысль пронзила новой волной ужаса и адреналина:

— Герк… Я… Я должен сказать… Когда мы ехали к тебе… Короче, нас…

— Нас захватили пираты, когда заподозрили побег. Мы еле выбрались, — твердо заявила Нора. О предательстве Салли она на всякий случай умолчала.

— Да. Короче, у меня нет тех денег, которые я обещал, — съежился доктор.

— И? — непонятно приподнял брови Герк.

— И все, — угрюмо подытожил доктор.

— За борт вас выкину, думаешь? Или продам? — еще раз рассмеялся укротитель, хлопая по-братски доктора по плечу.

— Если ты вывезешь нас, то я смогу перевести тебе на счет свои легальные сбережения, — тут же залепетал Бен, запнувшись. — Если я там еще считаюсь живым. Нет, в любом случае!

— Да зачем мне твои гроши, док? Вспоминай Джонни Дилендера! Классный был чувак, вот жаль, не знал я его лично, — твердил о своем контрабандист.

— А что он? — опешил на миг Бен.

— Он грабил банки, а не людей. По-моему, это романтизация, — подытожила мрачно Нора, все еще стоя возле дверей, как и Салли. Похоже, женщины были готовы в любой миг бежать.

— Кто знает. Люди верят в то, что им ближе, — пожал плечами контрабандист. — Короче, ты уже свое отработал. Главная задача — не высовываться, когда начнут досмотр!

Подвоха не оказалось, никакого, совершенно никакой опасности для беглецов корабль контрабандистов не нес. Герк ушел, потом принес немного супа непонятного вкуса, стараясь еще подбадривать. Бенджамин немного съел, но не осмелился накидываться на похлебку, показавшуюся самым невероятным лакомством, что он пробовал за всю жизнь. Но что еще действительно требовалось доктору — это отдых. Да, очень долгий отдых.

— На корабле есть врач? — шепнула контрабандисту Нора, видя, что Бен тихо заваливается набок, рискуя удариться головой о стену.

— Неа, — помотал головой Герк, подхватывая Бена. — Ты поспи! Знаешь, это универсальный метод лечения: просто лечь и заснуть на пару суток. Я проверял! Ото всего! От простуды, от расстройства желудка…

— Ты еще скажи, что от переломов, — слабо рассмеялся доктор на несуразицу, что молол безостановочно Герк, но от его слов становилось как-то легче. Они отвлекали от тяжелых мыслей. Даже Салли заулыбалась, но в глазах ее по-прежнему застыл страх, словно она не верила, что они почти спасены.

— Мы живы, мы живы, — повторял, как в трансе, Бен, когда Герк покинул их, по своим делам выйдя на палубу.

Хотя Бенджамин почти падал, уже практически лежа на нижней полке каюты, он нашел в себе силы, чтобы встать и приблизиться к Салли. Его Салли. Ей требовалась поддержка, как никогда.

— Ты переживешь это, Салли, ты ведь сильная девочка, ты переживешь, — говорил он, гладя ее по голове. Салли подняла на него свои чудесные говорящие глаза. Слабо улыбнулась. Бен устало оперся о стену. Салли прильнула к нему, свернувшись калачиком. Нора пригрелась рядом с ними с другой стороны, словно птица с большими белыми крылья укрывая собой, заслоняя от любой опасности. Словно доказывала, что уже ни за что в жизни не позволит их троих разлучить.

— Переживу, — выдохнула Салли.

***

Она обещала пережить, но на сердце лежал непосильно тяжелый камень.

Предательница, которая не заслужила такого простого прощения — вот как окрестила себя Салли. Предательница, которая не стоила любви, потому что являлась жалкой. Может, чувство Бена — это была только мутировавшая жалость, потому что таких злодеек, как она, любить невозможно. Так решила для себя Салли, от этого она цепенела. Да еще видела, что Бен сильно пострадал по ее вине.

Салли видела Нору и Бенджамина, прижавшихся друг к другу. На миг ей захотелось избавиться от одного из них, убрать преграду. Найти нож на корабле — дело не такое уж сложное. Но кого убивать? Нору?

Нет, она поняла, что не посмела бы никогда причинить вреда этой великодушной женщине, которая была лучше нее, честнее, искреннее. Тогда доктора? Нет!

Она осознала, что ни за что в жизни не сделала бы больше зла Бенджамину, ее любимому, ее недостижимому сказочному принцу. Да не у всех сказок был веселый конец.

Она вспомнила «Русалочку»… Корабль, двое влюбленных. Самый конец. И третья, конечно, лишняя, от которой надо избавиться. Салли вздохнула и пошла наверх, на палубу, в последний раз улыбнувшись обессилено задремавшей паре. Третий лишний обязан вернуться туда, откуда вышел, нарушив запрет. Третий лишний — не человек — захотевший наивно человеческого счастья, не подумавший, за какие заслуги оно к нему прилетит. Она не была достойна счастья, особенно после того, как предала их, а поцелуй Бена еще хуже не позволил простить себя. Нора – вот, кто ему был нужен. Салли добровольно отдавала его другой, более достойной, женщине «его круга». Ведь кто Нора там, на большой земле, и кто она, необразованная замарашка?

На верхней палубе удалось найти тихое место возле выхода с нижней. Экипаж особо не следил, что делают нежданные пассажиры. Вот и хорошо: никто не мешал. Салли подошла к бортам, перелезла через них. Теперь она только держалась за перила, стоило их отпустить — кровавая закатная вода уже ждала, развернув свою пасть.

Поцелуй Бенджамина ознаменовал ее прощание с жизнью: прекрасное последнее воспоминание, почти сказка во плоти. Но в реальности бескрылая птица с клеймом предательницы не оказалась достойна чудесного спасения, радостного полета. Она плыла по течению всю жизнь, значит, вода и должна была ее принять. Только отпустить руки — избавить любимого от этой обузы в ее лице. Она медлила только потому, что глупое молодое тело чего-то боялось. Прямо в воду, только тихо. Без громких представлений и прощальных записок. Настоящие самоубийцы никогда не устраивают шоу, потому что сознательное расставание с жизнью — это скорее испытание самого себя. Салли нравилось, что никто не увидит того, как она исчезнет в закатном океане.

— Ваас… — шептала она. — Ваас… Я иду к тебе, я возвращаюсь!

Да, она видела «белого демона», который вонзает в грудь главаря кинжал, видела, как горит пиратский форт. Видения иль быль ярко вставали в ее сознании, наверное, потому что находилась она уже на границе миров. И это казалось нестрашным. Ведь в смерти только боль пугает, а ее Салли натерпелась в своей жизни много. Еще немного — и ничего не будет тяготить. Умереть вместе с главарем — участь предательницы.

Внезапно на лестнице с нижней палубы донеслись шаги, кто-то очень спешил. Салли обернулась — перед ней в ужасе застыл Бенджамин. Была ли там Нора, Салли не замечала. Бенджамин — только это имя звучало в голове, только на него откликалось сердце. Она его любила. А он… Наверное, только жалел свою изменницу.

— Салли! Салиман! Не делай этого! Ты же обещала пережить все это, помнишь? — бессильно взывал к ней доктор.

Салли отвернулась от Бенджамина. Без свидетелей не удавалось, значит, придется прямо на глазах у ее принца. Да, она обещала, но чего стоят клятвы такой, как она?

— Ваас… Ты мертвец. А я твоя кукла. Это ведь идеальное сочетание? Я должна вернуться, — продолжали почти беззвучно двигаться ее губы, но Бен все слышал, восклицая:

— Избавься ты от этой зависимости, Салли! Ты человек, а не кукла! Не смей прыгать!

Девушка обернулась на доктора, потом глянула на остров, потом снова на доктора.

Переживет. Но что ждало ее там, за пределами острова? Попытка адаптироваться к «нормальной» жизни. Как бы не так! Их нормальная жизнь была такой же нормальной как психопат-главарь. И она ощущала, что никогда не сумеет пересечь эту черту, отделявшую ее от острова, потому что за ней ждала участь хуже смерти, потому что за ней не существовало его, ее мертвеца. Только долгие годы с камнем собственной нарушенной клятвы перед возлюбленным принцем. Нет, она оставляла Бенджамина Норе, она так решила.

Что ждало ее за пределами острова? Только жалость со стороны других людей, их недоверие, бесконечные программы по адаптации, сеансы психотерапевтов, если не заключение в лечебнице, реабилитация наркоманов, недоверие работодателей, жалкие подачки пособий? На острове она являлась пленницей, да, но зато личной пленницей, куклой, самого главаря. За пределами острова она становилась только безликой тенью. Еще одним человеком со сломанной судьбой, который вернулся из тех мест, о которых предпочитают не рассказывать лишний раз. Из мест, куда в кошмарном сне не попадали живущие там, на большой земле, где все понятно и аккуратно. Программа адаптации, программа реабилитации, снисхождение, жалость. Человек второго сорта, выброшенный и почти незаметный, вызывающий только недоверие добропорядочных граждан. И чем это лучше плена? И в чем там свобода? Да и к чему жалость кукле, вещи, которая всецело принадлежит своему хозяину…

Доктор так пытался спасти ее, избавить от этой зависимости. Но люди порой бывают хуже наркотиков. Достаточно только раз услышать голос, увидеть, ощутить этот трепет, отвращение и, наверное, восторг, когда вблизи всякий раз хотелось бежать за тысячи миль, а при расставании все существо стремилось обратно. Но главное: это клеймо предательства обещало навечно заточить и главаря, и его куклу на девятый круг ада, в самую пасть врага рода человеческого. Они оба предали своих благодетелей — вот и все, чего они оба заслуживали.

Доктор бессильно глядел на нее, твердя, как заклинание:

— Ну же, Салиман. Ты не такая, Салли. Ты хорошая девочка. Ты сможешь преодолеть это сможешь. Дай руку, Салиман, просто протяни руку.

Бен хотел помочь, настолько, насколько человек желает помочь человеку, и не замечал, что почему-то называет ее именем, которым ее «нарек» Ваас.

Но она была обречена стать только обузой, ведь доктору тоже предстояло долгое возращение к нормальной жизни.

Он называл ее девочкой, но она уже давно таковой не являлась. Он называл ее хорошей, но никто не рассказал ей, в чем, собственно, разница между хорошими и плохими. Если хорошие, цивилизованные, продают, а плохие, дикие, не дают умереть. Бен просил протянуть руку. Он желал ей добра, а остров желал, наверное, зла, и настойчиво тянул к ней издалека сотни лиан.

— Салиман, пожалей себя! — умоляюще взывал Бен, боясь приближаться.

— Тебе меня жалко? — слабо сверкнули глаза Салли.

— Жалко… Очень, — сдавленно приговорил он. А на лице его не читалось и тени осуждения.

— Не жалей! Это неприятно, — девушка чуть сморщилась, вздыхая. — Жалости заслуживают только жалкие. Не-жалкие заслуживают любви. И пока ты называешь человека жалким, ты не в силах его полюбить.

Она так надеялась, что ее полюбят, но теперь сама бежала от этого чувства. Кто же она? Кукла Салиман, Черный Фрегат или человек Салли? Она не ведала, образы и чувства смешивались в сердце страшным пожаром.

Солнце садилось за горизонт, готовясь к новой битве, чтобы на рассвете вновь возродиться из крови и пепла. Может, это предстояло и Салли, а, может, для нее не настал бы рассвет уже никогда.

Доктор бессильно просил вернуться. Что двигало им в тот момент? Любовь или жалость? Неизвестно. Салиман или Салли глядела то на доктора, то на остров, застыв у самого края перил, точно балансируя на лезвии ножа… Вечно балансируя, вечно по течению. Но как гром среди ясного неба, прорезал безрадостные мысли отчаянный голос Бенджамина:

— Я тебя люблю! Давно люблю! Салли! Ты переживешь все это, потому что я тебя люблю!

В этот же миг доктор схватил ее руки, прижимая к себе через борт. Вновь он словно забыл о своих ранах. Бен, добрый Бен, он ведь никогда не делал ничего для себя. А она, глупая эгоистка, хотела причинить ему еще больше боли, думая, что так избавит от себя-обузы. Нет, его слова, его лицо, его глаза — ничто не могло лгать. Салли осторожно перелезла обратно через борт, поддерживаемая Беном и Норой.

— Переживу! — уверенно кивнула девушка, понимая, что ради Бена она бы и конец света сумела перетерпеть. Да и в такой смерти заслуга небольшая: жить сложнее и важнее. Нет, для Бена она не являлась жалкой. Это чувство не унижало, а окрыляло.

Салли прижалась к Бенджамину, клеймо предательства рассыпалось от ее по-детски чистого раскаяния. Нет, смертью она не могла избавиться от вины. Только самопожертвованием и любовью. Остров тянулся лианами, но не мог достать ее. Салли избавилась от пут, она больше не плыла по течению.

Закат оплавлял золотистым свечением багряную воду, но солнце каждый рассвет возрождалось, размыкая круг безумия.