Глава первая ВОЛНЫ АМУРА, ВОЛНЫ ДУНАЯ

На реках служат моряки

Вместе с июньскими белыми ночами пришло в Ленинград лето. Но его наступление едва заметили мы, двадцать шесть выпускников командного факультета Военно-морской академии, — у нас завершались государственные экзамены. А кроме экзаменов мысли каждого, естественно, занимала дальнейшая служба: как-то она сложится, куда назначат?

Для меня это определилось раньше, чем ожидал.

В лабораторию, где мы готовились к предпоследнему экзамену, передали: капитану 2 ранга Григорьеву — к начальнику академии! Через несколько минут я был в приемной и узнал от адъютанта, что у начальника академии вице-адмирала Г. А. Степанова — прибывший из Москвы заместитель Наркома Военно-Морского Флота по кадрам корпусной комиссар С. П. Игнатьев.

Меня пригласили в кабинет. Там был и начальник нашего факультета вице-адмирал С. П. Ставицкий, возглавлявший одновременно кафедру общей тактики флота. Он не раз говорил, что готов взять меня на свою кафедру адъюнктом, к чему я, однако, не очень стремился.

Заместитель наркома спросил, как с экзаменами. Докладываю, что сдал почти все на отлично, осталось два.

— Это хорошо, — кивает корпусной комиссар. — А перед академией вы командовали кораблем на Амуре?

— Так точно, монитором «Красный Восток».

Несомненно, заместителю наркома это известно. Но он неторопливо задает еще несколько вопросов и, чувствую, внимательно ко мне присматривается. А я никак не пойму, что все это означает. Наконец Игнатьев говорит:

— Вот что, товарищ Григорьев. На Днепровскую военную флотилию нужен начальник штаба. В наркомате сложилось мнение, что можно назначить вас. Как смотрите на это? Справитесь?

О таком назначении я тогда не мог и помышлять: ведь командовал пока только кораблем. А на штабной службе, хотя интересовался ею и, как отмечалось в аттестациях, «проявил склонность» к ней, не был вовсе. И я еще не член партии, только недавно принят в кандидаты…

Мысли проносятся стремительно. Итог им подводится как-то сам собою: «Тебе оказывают огромную честь. Неужели ты ее не оправдаешь?» И я — может быть, быстрее, чем следовало, — отвечаю вслух:

— Благодарю за доверие, товарищ корпусной комиссар. Сделаю все, что в моих силах.

— Ну и добро! — заключает замнаркома. — Приказ о назначении, полагаю, не задержится. Будьте готовы выехать к месту службы через два дня.

Вслед га мною из кабинета выходит Сергей Петрович Ставицкий. Он высок и худощав, седые волосы подстрижены бобриком. Этого старого моряка знают далеко за стенами академии, особенно на Балтике, где он еще в гражданскую войну командовал красным линкором. Как и многие-многие слушатели академии, я обязан профессору Ставицкому тем, что он развил у меня интерес к оперативному искусству, к осмыслению боевого прошлого и современных возможностей флота.

Сергей Петрович напутствует:

— Надеюсь, Виссарион Виссарионович, вы покажете себя достойным питомцем Военно-морской академии. — И неожиданно добавляет уже совсем другим тоном: — А все-таки я почему-то уверен, что мы с вами еще послужим вместе!

Приказ о назначении действительно не задержался. Выехать в Киев, где находилась главная база Днепровской военной флотилии, пришлось, даже не сдав последнего экзамена — выпуск из академии оформили без него. Вместе со мною ехал товарищ по курсу капитан-лейтенант Иван Меняйло, назначенный начальником оперативного отделения штаба флотилии.

Настроение у нас было приподнятое, но и немного тревожное. И не только потому, что ждала сложная, практически еще незнакомая работа. Тревожным было само то предвоенное лето. Ведь июнь, который я вспоминаю, — это июнь 1940 года.

Последнее мирное лето… Конечно, тогда никто не знал, каким окажется следующее. Но и в то лето не было ощущения, что мир устойчив, прочен. Война уже шла в Западной Европе, где гитлеровская Германия захватывала все новые страны — Норвегию, Данию, Голландию, Бельгию… А в те дни немецкие войска приближались к Парижу.

Кадровые военные сильно чувствовали, что место каждого из нас определяют срочные, неотложные меры, принимаемые партией и Советским государством для укрепления обороны. Командир, получивший новое назначение, выезжал как по тревоге. Об отпуске, полагавшемся после окончания академии, у нас не заходило речи даже между собой.

В поезде, катившем к Киеву, я вспоминал, как ровно десять лет назад уезжал из Ленинграда в противоположном направлении, на восток. Тогда — выпускником Военно-морского училища имени М. В. Фрунзе. И как еще несколькими годами раньше раз и навсегда решил мою судьбу комсомол, послав меня на флот…

По-разному могла сложиться жизнь у мальчишки, росшего в тихой Рязани. Одно время мечтал стать журналистом— в губернской газете «Рабочий клич» печатались мои юнкоровские репортажи. Привлекала и музыка, и как будто были способности к ней. А пока что, переведясь в школе во вторую смену, с четырнадцати лет работал курьером в Рязрупводе — Рязанском районном управлении водного транспорта. Семья осталась без отца, из троих детей я был старшим, и моя зарплата значила в нашем бюджете немало.

Кончая девятый (тогда последний) класс школы, я уже работал управделами горкома комсомола. А потом наступил день, перевернувший все мои, еще только складывавшиеся, планы на будущее.

Стремительный и шумливый секретарь горкома Иван Гаврюшин, распахнув дверь, объявил с порога:

— Виссарион, тебя вызывает отсекр губкомола Дергачев!

— Зачем? — озадаченно осведомился я.

— А это он тебе сам скажет! — И Гаврюшин уже понесся куда-то, размахивая пустым рукавом старой кожанки, надетой, как было тогда принято, на одно плечо.

Секретарь губкома был всего лет на пять-шесть старше меня. Смуглый и скуластый, как многие коренные рязанцы, Иван Дергачев сидел за столом в красной косоворотке и высоких смазных сапогах. Разговор у нас получился короткий.

— Григорьев? Садись. Ты школу второй ступени кончил?

— Кончил.

— Так вот, рязанский комсомол посылает тебя по разверстке ЦК на флот. Понимаешь, какая честь тебе выпала?

Собравшись с мыслями, ответил, что хотел учиться музыке, стать, если удастся, пианистом.

Отсекр укоризненно покачал головой и развел руками!

— Да кто ж тебе, чудак-человек, мешает заниматься этим на флоте! Ты что, не знаешь, что сам Римский-Корсаков был военмором? А впрочем, — Дергачев нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, — уговаривать тебя, товарищ Григорьев, не собираюсь…

Уговаривать не требовалось — дисциплина в комсомоле была строгая. А почему выбор пал на меня и почему заменить мою кандидатуру другой было трудновато, скоро стало ясно. Та комсомольская мобилизация проводилась для пополнения военно-морских училищ, и требовались члены РЛКСМ со средним образованием, которых в нашей губернской организации было очень мало.

К крутому повороту в моей жизни привыкал недолго. Комсомол шефствовал над флотом, и все, связанное с ним, представлялось нам в романтическом ореоле. Помнится, в Рязань как-то приехали три балтийских военмора с подшефного корабля «Кречет». Их восторженно встречали в ячейках. Один из этих краснофлотцев осчастливил меня, разрешив примерить его бескозырку. Наверное, каждый комсомолец тех лет, пусть даже не видевший ни моря, ни кораблей, был хоть чуточку моряком в душе. Это помогло и мне быстро настроиться на новый жизненный курс.

И вот я уже шагаю в строю по ленинградским улицам. Ребята одеты в разноцветные рубахи и вылинявшие футболки, кое у кого зияют прорехи на локтях или коленках (это считалось своего рода вызовом нэповским модникам). Зато с каким задором поем мы любимый «Комсофлотский марш»: «Вперед же по солнечным реям!..»

Мы шли за Неву, на Васильевский остров, в знаменитое училище, которое вело свою историю от петровской Навигацкой школы. То самое, где учились Ушаков, Сенявин, Нахимов. Впрочем, не всем нам были тогда знакомы эти славные имена — маловато еще мы знали о прошлом отечественного флота.

Нас ждали отборочные комиссии: придирчивая мандатная, весьма строгая медицинская… И совсем не строгие вступительные экзамены, которые все же дали значительный отсев — экзаменовались ведь и ребята, не окончившие средней школы. Но, как правило, двери училища не закрывались и для срезавшихся: большинство их зачислялось на подготовительный курс.

В нашей роте первого курса — двести пятьдесят слушателей (курсантами мы стали называться позже, с 1928 года). Полтораста прибыли, как и я, с комсомольскими путевками, остальные — с подготовительного курса или уже послужившие на кораблях, настоящие моряки. У роты огромная спальня, где можно находиться лишь в часы, отведенные для сна, и просторный «ротный зал» со старомодными конторками — своего рода партами для взрослых, в котором нам положено быть до ухода в классы и после классов. Жесткий распорядок сперва несколько тяготил. Увольнение «на берег», то есть в город, — раз в неделю. Однако скучать было некогда. И сколько необычного, поражающего воображение открывали мы в стенах самого училища!

Великолепная картинная галерея с полотнами, запечатлевшими морские сражения. Огромная модель парусного брига в зале Революции и множество других моделей кораблей всех эпох в училищном музее. «Звериный» коридор, со стен которого смотрели резные фигуры фантастических существ, украшавшие некогда форштевни старинных клиперов и фрегатов. Круглый Компасный зал с выложенными мозаичным паркетом румбами. Все это таило в себе притягательную силу и приобщало к флоту.

Постепенно мы узнавали все больше о людях, вышедших из этих стен и оставивших след в истории. Среди них были герои Чесмы, Наварина, Синопа, открыватели новых земель, декабристы. Тут учились писатель Станюкович, легендарный лейтенант Шмидт.

Училище имело отлично оборудованные кабинеты, превосходных преподавателей. Большинство их еще составляли бывшие офицеры и адмиралы старого флота. С нашим братом им бывало подчас нелегко — давали о себе знать слабины в общеобразовательной подготовке. Но наши учителя были преданы флоту, морскому делу поистине беззаветно, они не жалели сил, чтобы вырастить умелых командиров.

Из многообразной боевой техники мне особенно полюбились корабельные орудия. Первый толчок к этому дали занятия по материальной части артиллерии у Бориса Францевича Винтера — он вел свой курс так, словно посвящал нас в сокровенные тайны морского боя. Имя Винтера произносилось в училище с большим уважением. Все знали, что в октябрьские дни 1917 года он, будучи артиллерийским офицером «Авроры», лично обезвредил «адскую машину», заложенную врагами революции. Взрыватель, уже извлеченный из машины, сработал у Бориса Францевича в руках, и он лишился трех пальцев.

Старый балтийский штурман Михаил Михайлович Безпятов читал нам мореходную астрономию. Высокий, немного сутулящийся, с длинной и узкой седой бородой, он был крайне требователен, скуп на высокие оценки, однако прочных знаний добивался отнюдь не только этим.

Очень любили мы преподавателя морской практики Никиту Дементьевича Харина. Он был похож на колоритного старинного боцмана, казался ожившим персонажем из романов Стивенсона — плотный, коренастый, но удивительно подвижный, с широким красным лицом и маленькой золотой серьгой в левом ухе. Харин оглушал нас командами, подаваемыми громовым басом, с напускной грозностью обрушивался на нерасторопных: «Тысяча нарядов вне очереди!», «Год без берега!». А человеком был добрейшим, душевным. И как чудесно пахло в его учебном кабинете просмоленными канатами! С каким азартом состязались мы здесь в вязании сложных морских узлов!

Нас всесторонне готовили к встрече с кораблями, с морем. Но первая летняя практика на балтийских линкорах все равно далась нелегко. Несколько человек, не выдержавшие напряжения корабельных вахт и работ, тревог, угольных погрузок, были даже отчислены по физической непригодности.

И в последующие годы курсанты много плавали — до трех месяцев в кампанию. В то время учебным кораблем, приписанным к нашему училищу, была «Аврора». И мне посчастливилось на одной из летних практик выполнять обязанности первого снарядного в расчете ее носового орудия — того самого, из которого грянул исторический выстрел по Зимнему дворцу.

Вспомнишь это — и вновь ощущаешь пережитую тогда юношескую восторженность. И возникает другое волнующее воспоминание. Смольный, гулкие сводчатые коридоры, слышавшие шаги Ленина… Нам, старшекурсникам, доверено нести здесь караульную службу. И вот я охраняю кабинет Сергея Мироновича Кирова.

Невысокий, крепкий, в полувоенной гимнастерке, перетянутой широким ремнем, Киров энергичной походкой приближается по коридору. На ходу он поворачивается к часовому, приветливо говорит:

— Здравствуйте, товарищ!

А я, переполненный счастливой гордостью, откидываю винтовку «на караул по-ефрейторски»..!

К осени 1928 года наш курс стал старшим в училище, но оказалось — еще не выпускным: программы были расширены, обучение стало четырехлетним. И один год прошел без выпуска. Однако выпуск, перенесенный на 1930 год, потом понадобилось произвести ускоренно — не осенью, как было тогда заведено, а весной: возрожденный флот остро нуждался в командирском пополнении.

По училищной традиции место каждого выпускника в списке определяли суммированные показатели его успеваемости. Десять первых получали право выбирать флот или флотилию, где начнут службу. Моя фамилия стояла в списке восьмой, и я выбрал Дальневосточную военную флотилию. Так называлась в то время Амурская.

Почему мне захотелось служить именно на ней? Манил уже сам Дальний Восток — неведомый край, лежащий за тысячи километров. А флотилия прославилась в недавних боях — в дни конфликта на КВЖД она сражалась плечо к плечу с Особой Дальневосточной армией (уже в пути на Дальний Восток меня застало известие, что флотилия, как и эта армия, стала Краснознаменной).

Повлияла на мой выбор и любовь к корабельной артиллерии, окрепшая после участия в практических стрельбах на «Авроре» и на линкоре. Начальник нашего курса В. П. Александров, служивший раньше на Амуре, показывал фотографии кораблей, на которых там плавал, и амурские мониторы произвели на меня неизгладимое впечатление. Казалось, они состояли из одних пушек — орудийные башни грозно возвышались над бортом, заслоняя все остальное. В речные броненосцы, существовавшие где-то за тридевять земель, я влюбился, как говорится, с первого взгляда.

И не думал о том, что, попросившись на Амур, свяжу с реками почти всю свою дальнейшую службу. Речные флотилии были составной частью Военно-Морского Флота. Командиры, назначавшиеся на них, получали одинаковую подготовку с теми, кто шел служить на моря, и перевод с реки на море или с моря на реку был делом обычным. Все служившие на речных флотилиях считались военными моряками. Моряки-днепровцы, моряки-амурцы — так говорили на флоте с давних пор.

Из фрунзевцев выпуска 1930 года на Амур ехало еще трое: Леонид Троянский, Николай Федосов и Константин Оляндэр. Дальневосточникам полагались увеличенные подъемные — по нескольку сот рублей, и мы позволили себе, доплатив к своим литерам на «жесткий пассажирский», пересесть в Москве на транссибирский экспресс.

Но и на нем надо было ехать девять суток. А как далеко заехали, особенно почувствовалось, когда в Хабаровске, у вокзала, услышали обращенный к нам вопрос: «Ну как там, в России?..» Это спросил бородатый кучер, предложивший «одним духом домчать» в базу флотилии на сибирской тройке. Других средств сообщения, как выяснилось, не было: или на тройке с бубенцами, или пешком. Тройки держал еще частный подрядчик.

Военный городок флотилии располагался на высоком берегу Амура. Рядом, в Осиповском затоне, стояли корабли.

Нас провели к начальнику штаба П. А. Трайнину. Он встретил приветливо, знакомился с нами и знакомил с флотилией обстоятельно. И сразу дал понять: нам тут рады, нас очень ждали, но и потребуют, вероятно, больше, чем потребовали бы в другом месте.

Амурцы несли службу на неспокойной границе, где вся обстановка заставляла быть в повышенной боевой готовности. А выпускники единственного в стране военно-морского командного училища прибывали на флотилию не каждый год. Вскоре мы убедились, что командиры с нормальным, как тогда говорили, образованием, а тем более — с полученным в советское время, были тут наперечет.

В тот же день нас распределили по кораблям: Федосова — на монитор «Ленин», Оляндэра и меня — на канонерские лодки. Троянского командующий флотилией Я. И. Озолин оставил в своем распоряжении.

Тревожная голубая граница

Военная флотилия на Амуре появилась после русско-японской войны. Потеря Россией ее тихоокеанских эскадр означала, что устье Амура осталось незащищенным. Не имела надежной защиты и проходящая по Амуру и Уссури граница. Создание флотилии с сильными артиллерийскими кораблями должно было уменьшить опасность как со стороны моря, так и со стороны суши.

Сооружались эти корабли редкими для царской России темпами. Особенно если учесть, что строили их на питерском Балтийском заводе и в Сормове и перевозили на Дальний Восток в разобранном виде. К 1910 году Сибирская военная флотилия — так она тогда называлась — имела на Амуре восемь дизельных мониторов (именовавшихся сначала башенными канонерскими лодками), которые были самыми мощными боевыми кораблями, когда-либо входившими в состав речных флотилий мира. Флотилия получила также обычные канлодки с меньшим вооружением и паровыми машинами.

Эти корабли рассчитывались на долгую службу, Но некоторые были разоружены еще в 1914–1915 годах: дизеля понадобились для новых черноморских подлодок, а орудия куда-то еще. Часть кораблей погибла или была сильно повреждена в гражданскую войну.

В 1930 году Краснознаменная Дальневосточная флотилия имела четыре монитора, четыре канлодки, несколько бронекатеров и тральщиков, отряд разведывательных гидросамолетов — маленьких бипланов на поплавках. Небольшая по числу кораблей флотилия представляла, однако, реальную боевую силу. Это показали события двадцать девятого года, когда она разгромила Сунгарийскую флотилию белокитайцев и смогла существенно помочь нашим сухопутным войскам.

У амурцев была еще свежа память о походе на Сунгари, о боях под Лахасусу и Фугдином. В военном городке флотилии то и дело встречались командиры и краснофлотцы с орденами Красного Знамени. Все участники прошлогодних боев носили особый нагрудный знак. И было как-то неловко, что сам ты — необстрелянный.

На мониторы, знакомые по фотографиям, которые показывал начальник курса, я смотрел с восхищением. Канонерская лодка, куда назначили меня, выглядела не так внушительно. Размерами, очертаниями корпуса, мостика, трубы она походила на большой речной буксир. Но на палубе стояли два орудия довольно крупного калибра (120 миллиметров) да еще зенитка. На борту сверкало медными, усердно надраенными буквами название — «Пролетарий», Это был боевой корабль, по речным меркам — не из самых малых: водоизмещение двести сорок тонн.

Экипаж канлодки — шестьдесят краснофлотцев и младших командиров и шесть человек среднего комсостава. Моя должность оказалась двойной: командир артиллерийской боевой части и одновременно ревизор — так, по-старинному, еще называли тут корабельных хозяйственников. Первое было исполнением мечты — ведать на корабле артиллерией, управлять огнем! А второе изрядно озадачило: о работе службы снабжения нам почему-то не сказали в училище ни слова.

Осваивать интендантское дело пришлось на корабле. Вообще учиться понадобилось многому. И у многих! А особенно — у первого моего командира Петра Андреевича Сюбаева.

Сюбаев командовал и «Пролетарием», и дивизионом канонерских лодок, куда входили еще три таких же корабля. На Амур он попал еще до революции — артиллерийским унтер-офицером, откомандированным с Балтики. В годы гражданской войны входил в хабаровский «морской комитет», организованный по инициативе Сергея Лазо, командовал группой моряков-партизан. А потом стал красным командиром на кораблях возродившейся флотилии. Позднее Реввоенсовет Республики присвоил Сюбаеву, как и другим выдвиженцам-практикам, права командира, окончившего военно-морское училище. Природные способности и многолетний опыт заменили ему диплом.

А уж Амур на всем его протяжении от Татарского пролива до Хабаровска и от Хабаровска до слияния Шилки с Аргунью (все это входило в операционную зону флотилии) Петр Андреевич знал просто изумительно. Только впоследствии, имея уже представление о том, сколь коварны изменчивые амурские фарватеры, и видя, как искусно обходит наш командир опасности, расставляемые своенравной рекой, я смог вполне понять, что означали слова, оброненные как-то Сюбаевым с простодушной гордостью:

— Да мне, если захотел бы, лучший почтарь в пароходстве дадут!

Плавать он любил, как вообще любил всякое живое, практическое дело на корабле. Был способен, «тряхнув стариной», сам стать к орудию за наводчика. Часто спускался с мостика то в машинное отделение, то в котельное (котлы топились когда углем, когда дровами, жара там стояла адская, и кочегары сменялись каждые два часа).

Речь нашего командира, нижегородца родом, пересыпали забавные словечки и прибаутки. В большом ходу была у него присказка: «Ах ты, японский бог!» И на флотилии добродушно именовали за глаза «японским богом» самого Сюбаева.

С самого начала Петр Андреевич предоставил мне много самостоятельности — не в его правилах было опекать младших. Думаю, это пошло на пользу. В то же время Сюбаев и комиссар канлодки Петр Петрович Зюбченко тактично, щадя мое самолюбие, но и не давая зазнаться, помогали мне правильно строить отношения с подчиненными.

Тут не все давалось легко. Из краснофлотцев лишь самые молодые были моими ровесниками, а все остальные, не говоря уж о сверхсрочниках, — старше. Они сознавали свое превосходство в практическом знании техники, в моряцкой умелости. Да и пороха, в отличие от меня, успели понюхать не только на учениях.

Освоиться на корабле помогали кроме командира и комиссара мои же подчиненные. Многому я научился у артиллерийского старшины Африкана Соколова, у старшин-хозяйственников Егорова и Ярославцева, у опытнейшего боцмана Бубнова. Сблизила с людьми работа в корабельной комсомольской организации.

Ну а окончательное признание на корабле принес мне памятный день на исходе летней кампании, когда проходили состязательные артиллерийские стрельбы.

В состязательных стрельбах участвовали все мониторы и канонерские лодки. Целью служил корпус списанного старого корабля. Стрелять надо было на ходу, с довольно большой дистанции. Управлять огнем «Пролетария», естественно, полагалось мне.

Пушки на канлодке были, между прочим, английского происхождения, захваченные некогда у колчаковцев. Деления на шкале прицела соответствовали расстояниям не в метрах, а в ярдах, но к этому я быстро привык. Освоил и внешне нехитрую (без приборов центральной наводки, имевшихся лишь на мониторах) систему управления огнем, при которой команды на орудия подавались во всю глотку с ходового мостика.

Стреляли мы в общем не хуже других. Но кто мог поручиться за исход состязательных? Волновались все, а уж я тем более.

Комиссар, обладавший громовым голосом, вызвался повторять мои команды. Он же подавал командирам орудий сигналы флажками. А Сюбаев, успевавший и управлять маневрами корабля, и следить за всплесками от падения снарядов, в азарте никак не мог удержаться от подсказок.

— Еще больше прицел надо взять! Еще больше на два, японский бог! — раздавалось у меня над ухом.

Понимая, что это не приказания и отвечать за стрельбу мне, я изо всех сил старался сохранить спокойствие и корректировать огонь так, как казалось правильным самому. Не знаю уж, что мне помогло, но при весьма ограниченном количестве выстрелов мы имели два прямых попадания в цель.

Лучших, чем у нас, результатов не достиг никто, и «Пролетарий» стал победителем состязаний. Узнав об этом, Петр Андреевич Сюбаев чуть не задушил меня в объятиях.

На трубе канлодки появилась почетная звездочка, с которой мы плавали до следующих состязательных стрельб. А первенства по огневой подготовке в своем дивизионе уже не уступали никому.

Плавали канлодки довольно много. Спускаясь в низовья Амура, доходили до Николаевска (от Хабаровска почти тысяча километров). А выше Хабаровска исходили все две с лишним тысячи километров, на протяжении которых Амур служит государственной границей. По Уссури — амурскому притоку и тоже пограничной реке — поднимались до Имана.

Я увидел места, где Амур кажется необъятным, как море. Но неизгладимое впечатление оставляла и стремнина, где он, сильно сужаясь, бурлит меж теснин Малого Хингана. Очаровывала дикая красота тайги, стеной стоящей по берегам. Это край, где, миновав одно селение, плывешь чуть не сто километров до другого.

Запомнилось село Пермское — десятка три изб, окруженных дремучим лесом. Примечательно оно было тем, что на одной избе виднелась обращенная к реке доска с надписью: «Школа имени канонерской лодки „Беднота“». Эта канлодка входила в наш дивизион, и ее моряки, когда представлялась возможность, навещали школу. Два года спустя на том самом месте был заложен Комсомольск.

С наступлением зимы, сковывавшей Амур почти на полгода, экипажи кораблей перебирались в военный городок. Так было заведено с тех пор, как существовала флотилия. Две казармы и офицерские флигеля вмещали весь личный состав.

Строители военного городка, сооруженного в начале века, оставили нерешенной лишь одну бытовую проблему: капитальные каменные здания не имели водопровода. Воду возили из Амура в бочках. Но, пока народу было немного, обходились и так.

С 1931 года Дальневосточная флотилия стала называться Амурской. К новой летней кампании готовились по-боевому. Были основания ожидать, что в Маньчжурии могут появиться японские войска, гораздо более сильные, чем армия Чжан Цзолина. Правители милитаристской Японии не скрывали своей враждебности к Советскому Союзу, а на Дальнем Востоке еще слишком хорошо помнили японских интервентов.

В «Тревоге», газете Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, командующему которой В. К. Блюхеру флотилия подчинялась в оперативном отношении, был опубликован приказ командарма, обращенный к амурцам. «Огромные задачи стоят перед вами, — говорилось в нем. — Будьте начеку. Каждую минуту используйте для еще большего укрепления своих боевых рядов».

В это время, перед новыми плаваниями, я был назначен помощником командира нашей канлодки. Командование артиллерийской боевой частью оставалось за мной.

Во второй половине лета, в разгар боевой учебы, стало известно: в гарнизоны Дальнего Востока прибудет Народный комиссар по военным и морским делам К. Е. Ворошилов. К амурцам нарком приезжал впервые. Все понимали, что это связано с обстановкой на дальневосточных рубежах, с мерами, принимаемыми для укрепления их обороны.

Знакомиться с флотилией нарком решил в плавании. Был назначен большой поход — до Николаевска. А перед этим — наркомовский смотр в Осиповском затоне.

Накануне Сюбаев предупредил, что поставит меня вахтенным начальником. Мне предстояло рапортовать наркому после того, как ему представятся у трапа командир и комиссар. Строевую службу я любил, затруднений в ней не испытывал, но представить себя лицом к лицу с Ворошиловым, которого видел только на портретах, было все-таки трудновато.

Мы следили за тем, как нарком, заканчивая смотр мониторов, обходит стоявший недалеко от нас «Сун Ят-сен». Ворошилова сопровождали С. М. Буденный, Я. Б. Гамарник, В. К. Блюхер, начальник Военно-Морских Сил В. М. Орлов и еще несколько лиц высшего комсостава. Вскоре все они поднялись на борт «Пролетария».

Отрапортовал я как положено. Справиться с волнением помогла, наверное, деловитая простота, с которой держался Климент Ефремович Ворошилов. Легко, словно заправский моряк, взбежал он по сходням — крепкий, румяный, в гимнастерке с синими кавалерийскими петлицами без ромбов (Ворошилов носил знаки различия не всегда). Итак же уверенно, быстро ориентируясь, пошел по кораблю. Некоторые из сопровождавших поспевали за ним не без труда.

Нарком побывал почти во всех корабельных помещениях — в кубриках, у машин, у котлов. Мы стояли под парами, и в котельном отделении было, даже при открытом люке, градусов под пятьдесят, Поднявшись оттуда на палубу, Ворошилов сказал:

— У вас же там душегубка! Так нельзя, товарищи. Надо что-то переделывать.

Кстати замечу, что меры были приняты. Я еще служил на Амуре, когда старые паровые машины заменили на канлодках дизелями.

Замечаний Ворошилов делал немного, и все были конкретными, практическими. Он как бы подчеркивал, что смотр — не парадный, не для проформы.

После «Пролетария» нарком осмотрел остальные канлодки, ни одной не пропустив. На каждом корабле его встречали и провожали со всей предусмотренной для такого случая торжественностью. Это соблюдалось и в дальнейшем, во время плавания, когда народный комиссар переходил с флагманского монитора «Ленин» на другой корабль.

Во время одной из стоянок, находясь по делам службы на флагманском корабле, я стал свидетелем такой сцены. Нарком отбывал куда-то на катере, и, очевидно, уже не первый раз за день. Провожая его, у борта замерли командир, комиссар и вахтенные, горнист играл «захождение», свистели боцманские дудки. И вдруг удалявшийся катер развернулся и пошел обратно к монитору.

— Так и будете весь день свистеть? — донесся голос Ворошилова. — Посвистели раз, и хватит!

Недалеко от селения Малмыж, где над Амуром возвышается приметный стометровый утес (на него Климент Ефремович не преминул взобраться для осмотра местности), были проведены инспекторские артиллерийские стрельбы по буксируемому щиту и по береговым целям. Их результаты, вероятно, снизила дождливая погода с плохой видимостью. А кое-кто, может быть, и перенервничал в присутствии высокого начальства. Словом, корабли, назначенные стрелять, отличными показателями не блеснули.

Разбор стрельб, состоявшийся на следующий день на прибрежной поляне, начался необычно. Появились дощечки с бумажными мишенями, какие бывают в тирах, и Ворошилов, вызвав группу командиров, приказал сделать каждому по семь выстрелов из нагана с двадцати пяти метров. Результаты оказались пестрыми. Ревизора канлодки «Бурят», отстрелявшегося лучше всех, нарком тут же наградил часами. А некоторые товарищи, видно давно не тренировавшиеся, вовсе не попали в мишени.

Чувствовалось, что Ворошилов с трудом себя сдерживает. Пошагав взад-вперед по поляне, он приказал повесить чистую мишень, взял один из стульев, принесенных для старших начальников, просунул руку под спинку и со стулом, висящим на руке, стал стрелять из своего нагана с тех же двадцати пяти метров. Все семь пуль он вогнал в яблочко.

Пристыдив таким способом незадачливых стрелков, нарком повел речь об огневой подготовке в широком смысле слова, о необходимости мастерски владеть всем имеющимся у нас оружием — от нагана до корабельных пушек. Этот разговор, надолго запомнившийся, заставил о многом задуматься. И прежде всего о том, что боевой выучки, хватившей, чтобы разделаться с таким врагом, какого флотилия громила в двадцать девятом году, может оказаться недостаточно, если придется иметь дело с противником более сильным и опытным.

В устье Амура Ворошилов перешел на корабль морпогранохраны, взявший курс к Владивостоку, вдоль побережья, где надо было выбирать места для будущих постов, батарей, баз.

А для укрепления обороны на амурской «голубой границе» было решено, в частности, усилить нашу флотилию. По указанию наркома началось восстановление трех мониторов и канлодки, стоявших долгие годы в консервации. Потом стало прибывать корабельное пополнение из европейской части страны — новый монитор в разобранном виде, бронекатера.

Посещение флотилии наркомом помогло решить также наболевшие вопросы хозяйственного порядка. Ворошилов решал их, как и многое другое, смело, быстро.

Снабжалась флотилия централизованно. Издалека, за тысячи километров, везли даже мясо, причем не консервы, которых производилось еще мало, и не замороженные туши (вагонов-холодильников тоже не хватало), а солонину в деревянных бочках.

Малонаселенность Дальнего Востока, недостаточная развитость его хозяйства, очевидно, не позволяли рассчитывать на местные заготовки. Однако продовольственные резервы тут все же имелись. Не знаю, что докладывалось об этом Ворошилову, во, выступая в конце похода перед командирами и политработниками, собранными на флагманском мониторе, он связал свои выводы с забавным случаем.

Нарком стоял на носу монитора, возглавлявшего колонну кораблей. И вдруг из рассекаемой форштевнем амурской волны взлетел в воздух и шлепнулся на палубу, к ногам Ворошилова, крупный муксун — весьма ценной породы рыба.

— Где еще увидишь, чтобы такая рыбина сама в котел просилась?! — говорил Климент Ефремович. — А в тайге вокруг вас полно дичи. Следовательно, вы можете обеспечить себя и свежайшим мясом. Почему же это не наладить? Что мешает?

Как богат Амур рыбой, моряки, конечно, знали. Но рыбачили, когда выдавалось свободное время, больше ради удовольствия. Для «промыслового» лова недоставало снастей. Да и не поощрялось увлечение такими занятиями при тогдашней обстановке на границе. А какой командир решился бы отпустить людей в тайгу за зверем, если в любой момент могли объявить повышенную боевую готовность?

Однако народный комиссар смотрел на вещи шире. Потребовав улучшить питание за счет местных ресурсов, он доказывал, что боевая служба не должна пострадать, если отнестись к делу продуманно, наладить большую взаимозаменяемость. Было приказано организовать команды охотников (коренные приамурцы, знатоки тайги, нашлись на каждом корабле), а также рыбаков, выделить ружья и боеприпасы, закупить сети.

Вскоре в рацион амурцев начали входить мясо изюбра, кабана, медведя, жареные глухари, тетерева. Из медвежатины научились делать и колбасу, кстати очень вкусную. Богатой бывала добыча у наших рыболовов, получивших тридцатисаженные невода. Добытой в конце лета кеты хватало на балык, которым обеспечивались на зиму также семьи комсостава и сверхсрочников.

Охотой и ловлей рыбы занималось строго ограниченное число людей, и, конечно, не все время. Организовать замену их на корабельных постах действительно оказалось возможным. Словом, дело себя оправдало. Мясо и рыба, добываемые своими силами, оставались для амурцев ощутимым подспорьем и потом, когда централизованное снабжение улучшилось.

Осенью 1931 года лежащую за Амуром Маньчжурию оккупировали японцы. Все намеченные меры по укреплению обороны дальневосточных рубежей стали еще более неотложными.

Стоявшие вдоль Амура войска ОКДВА, до того немногочисленные, получали подкрепления. Некоторые части размещались на первых порах в землянках, в утепленных палатках. Амурцы устанавливали контакт с новыми соседями, отрабатывались планы боевого взаимодействия.

Форсировались работы на кораблях, возвращаемых из консервации в строй. Ремонтировали их в основном силами самих моряков. Водолазы флотилии в зимних условиях поднимали с монитора, затопленного в гражданскую войну, броневые плиты, понадобившиеся для другого корабля. Над восстановлением одного из мониторов (его назвали «Дальневосточный комсомолец») шефствовала краевая организация ВЛКСМ. Вместе с моряками его ремонтировали хабаровские комсомольцы.

Введение в строй новых кораблей означало для многих амурцев повышение в должности. Вернувшись в марте 1932 года из отпуска, я узнал, что назначен старшим помощником командира флагманского монитора «Ленин».

Вооружение амурских мониторов было неодинаковым. На некоторых кораблях стояли 130- и даже 152-миллиметровые орудия. На «Ленине» они были 120-миллиметровыми, но зато этот монитор, как и еще два — «Сун Ят-сен» и «Красный Восток», имел (при водоизмещении меньше тысячи тонн) не четыре и не шесть, а восемь пушек главного калибра в четырех башнях. Надо ли объяснять, что значило оказаться на таком корабле при моем пристрастии к артиллерии!

Командовал флагманским монитором старый амурец Юрий Петрович Бирин. Как и Сюбаев, он служил в царском флоте артиллерийским унтер-офицером — на балтийском крейсере «Россия». И так же самозабвенно любил корабль, которым управлял виртуозно и лихо. С командой был так же близок и прост, мог просидеть в кубрике целый вечер, мог азартно «забить козла» с краснофлотцами, что не мешало ему строго спрашивать по службе.

Под стать командиру по флотскому и житейскому опыту, по приверженности ко всему корабельному был комиссар монитора Никита Алексеевич Шульков — один из балтийцев, начавших прибывать на флотилию после посещения ее Ворошиловым. Шульков был типичнейший комиссар тех лет — горячий и упорный, умевший смотреть в корень вещей и самыми простыми словами объяснять людям главное, зорко стоявший на страже интересов партии, революции.

Людей на мониторе вдвое больше, чем на канлодке. Экипаж на «Ленине» славился сплоченностью, рвением к службе, и я старался перенимать у командира и комиссара все, чем это поддерживалось.

Всех подтягивала нараставшая напряженность обстановки за нашими рубежами. И мы ощущали, как усиливается внимание всей страны к дальневосточникам. В тот год проходил обмен комсомольских билетов, и комсомольцам Амурской флотилии, в том числе и мне, их вручал генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ А. В. Косарев. Сам он получал новый билет также на борту нашего монитора.

В том же тридцать втором году родился Комсомольск-на-Амуре, призванный стать и ставший крупным индустриальным и культурным центром края. В торжестве закладки города участвовала и флотилия. На рейде у бывшего села Пермского корабли подняли праздничные флаги расцвечивания. Сводный батальон моряков, командовать которым поручили мне, участвовал в параде вместе с отрядами молодых строителей. Парад принимали руководители края и командующий ОКДВА В. К. Блюхер. Подходя к трибуне, мы запели его любимую «По долинам и по взгорьям…».

Блюхер положил первый камень в основание закладывавшегося одновременно с городом завода. Вслед за краевыми и городскими руководителями клали по камню и командиры участвовавших в параде подразделений.

— Ваш двадцать четвертый, — сказал мне товарищ, отсчитывавший кирпичины, — Когда-нибудь будете вспоминать…

Снова побывать у строителей Комсомольска привелось месяца через три, когда Амур уже сковывало льдом. Стройка почему-то оказалась без запаса горючего для движков временных электростанций, — вероятно, не имели его раньше снабжающие базы. На монитор, уже вставший на зимнюю стоянку, поступил приказ: доставить в Комсомольск дизельное топливо. Наши бункера вмещали 200 тонн, и, очевидно, это могло выручить молодой город. А никакое другое судно туда не дошло бы.

Даже для монитора с его бронированным корпусом рейс был тяжелейшим. Пробиваться через сплошной лед, еще не окрепший, но уже толстый, пришлось на протяжении 250 километров. Еще труднее дался обратный путь — лед быстро креп, а в местах подвижки и сжатий успел образовать барьеры, по-местному «сморози». Шли до Хабаровска четыре дня. И сколько раз думали: вот тут и застрянем… Избежать этого помогло, наверное, лишь судоводительское мастерство нашего командира, знание им возможностей корабля. Корпус монитора выдержал небывалое испытание. Но когда осмотрели в базе то, что осталось от гребных винтов, подивился и сам Бирин — на чем дошли!

Дивизионом мониторов командовал в то время Владимир Иванович Толстик, Примерно ровесник Сюбаева и Бирина, он тоже служил в старом флоте, однако не матросом или унтером, а офицером, правда в очень небольшом чине. В гражданскую войну стал красным командиром, потом вступил в партию большевиков. Невысокий и худенький, наш комдив обладал огромной энергией и выделялся среди амурцев старшего поколения образованностью.

Командиры мониторов были тогда солидного возраста, с большим опытом, а старпомы — сплошь юнцы, годившиеся им чуть не в сыновья, но зато с образованием — все фрунзевцы. Конечно, мы очень многому учились у командиров. Однако комдив и сам занимался со старпомами. Иногда собирал нас, сверх всяких учебных планов, по вечерам. И учил главным образом тому, что должно было понадобиться, когда станем командирами кораблей.

Сколько задач, требовавших быстрых решений и действий, придумывал он для нас на играх и учениях! Однажды в Амурском лимане я получил в свое распоряжение несколько корабельных моторных катеров и должен был, считая их торпедными, ночью, при свежей погоде, используя по своему разумению нехоженые протоки, обойти с тыла и «атаковать» замаскированные мониторы. Практические уроки комдива я с благодарностью вспомнил потом на войне.

Немало заботился о нашем командирском становлении и новый начальник штаба флотилии Александр Петрович Куприянов, прибывший с Балтики. Он и сам был вовсе не старик, но выглядел немолодо — мрачноватый, как будто всегда чем-то недовольный. Призванный на флот в конце первой мировой войны, Куприянов участвовал в штурме Зимнего, воевал с колчаковцами, в двадцатые годы был уже комиссаром линкора, а после учебы в Военно-морской академии — помощником начальника штаба Балтфлота.

Куприянов заинтересовался мною на одной тактической игре, к которой вместе с командирами мониторов привлекли и старпомов. Я высказал по частному вопросу соображения, расходившиеся с мнением других, и тут же пожалел об этом: мне не раз доставалось на разборах за поспешные суждения, выложенные сгоряча. Начальник штаба, казалось, не обратил внимания на сказанное мною, но после игры попросил задержаться.

— Вы высказали интересную, хотя, может быть, и спорную точку зрения, — начал он, когда мы остались вдвоем. — Давайте-ка попробуем разобраться…

И пошел довольно долгий, чрезвычайно поучительный для меня разговор. Начальник штаба побуждал меня развивать свои соображения, додумывать до конца, чтобы самому понять, что правильно, а что нет, приходя на помощь лишь при явной необходимости. И главное — я чувствовал, что при всей разнице в его и моих знаниях, опыте мое мнение ему небезразлично.

Разговор этот не остался единственным. Время от времени по разным поводам Александр Петрович вновь и вновь заводил со мной (и, разумеется, не только со мной) беседы по вопросам оперативного искусства, тактики речного боя, боевой подготовки. Эти беседы давали очень много.

Еще больше смог я почерпнуть из общения с А. П. Куприяновым, когда он стал командиром сформированной на Амуре бригады мониторов, а я уже командовал входившим в ее состав «Красным Востоком».

Монитор Красный Восток

Плавал я на многих кораблях, но командовал только одним. Поэтому амурский монитор «Красный Восток» занимает в моей жизни особое место. Вспоминаю его как одушевленное существо, бесконечно дорогое.

Меня назначили его командиром после летней кампании 1933 года. Монитор — корабль второго ранга, командиру полагалось по должности (званий еще не было) четыре «средних» нашивки, что соответствовало должности командира полка. Командиры остальных кораблей бригады были намного старше меня, 26-летнего комсомольца. Да только ли они! Я знал, что на своем корабле буду, как и на тех, где служил до сих пор, моложе большинства старшин.

Нетрудно представить мои переживания. Были, конечно, и гордость, и огромное желание не оплошать. Но были и сомнения. Не рано ли? Вдруг осрамлюсь… Отвечать за такой корабль — дело не шуточное.

Монитор, с которого я переходил и который хорошо знал, как положено старпому, был точно таким же. Но теперь даже виделось все будто новыми глазами — и громоздящиеся над покатой палубой орудийные башни, и возвышающаяся между ними рубка, и трехногая мачта с ярусами мостиков, увенчанная боевым марсом. Привычные очертания монитора казались еще более внушительными — чудо-корабль, да и только! И отныне лично с меня спрос за то, чтобы этот речной богатырь всегда был готов проявить заложенную в нем силу, чтобы умело и дружно действовал его экипаж, безотказно работали машины, метко били орудия…

До меня «Красным Востоком» командовал старый амурец, переводившийся теперь на Балтику, Роберт Яковлевич Яунзем — красный латышский стрелок в гражданскую войну и краснознаменец за двадцать девятый год, отличившийся на Сунгари. Закончив сдачу-приемку корабля, мы сидели с ним в командирской каютке, и Роберт Яковлевич давал на прощание краткие, ясные характеристики моим новым подчиненным и сослуживцам:

— Механик Иван Смирнов вполне на месте. Он практик, из старшин, но технику знает безупречно, и командирская струнка есть, можешь на него положиться… Артиллерист Петр Хван специалист отличный, управлять огнем мастер, а вот от краснофлотцев далек. Что касается работы с людьми, то артиллерийская боевая часть держится на главном старшине Алферове…

Охарактеризовав остальной комсостав, Яунзем сказал:

— Ну а с комиссаром познакомишься сам. Его только что перевели с «Сун Ят-сена». Там они с командиром что-то не очень ладили, но это еще ничего не значит. Комиссар — армеец, конник, ему к кораблю еще привыкнуть надо. Это я по себе знаю…

Комиссар монитора Василий Спиридонович Кондряков недавно окончил Военно-политическую академию. Учился на общевойсковом факультете, но месяца за два до выпуска группе слушателей, и ему в том числе, приказали переодеться в морскую форму. Всех их направили на Тихий океан, где вступали в строй новые подводные лодки, а Кондрякова — на речную флотилию.

Вся прежняя служба Кондрякова, начиная с гражданской войны, прошла в кавалерии. К флотским порядкам он действительно еще не привык. Но никакой скованности у Василия Спиридоновича не чувствовалось, энергии и настойчивости ему было не занимать, а тем более житейского и партийного опыта. В том, что комиссар скоро вполне освоится на корабле, сомневаться не приходилось. Сработались мы с Василием Спиридоновичем быстро и прочно — четыре без малого года совместной службы это подтвердили.

От своих первых командиров я усвоил: главное на корабле — работа с людьми. Сумеешь их узнать, сплотить, найти в них опору, и экипаж одолеет что угодно, свернет горы. Случалось, мы с Кондряковым спорили, подчас горячо, — без этого вряд ли и возможна по-настоящему дружная работа. Спорили чаще всего, пожалуй, о том, как на кого воздействовать, чтобы человек отдавал службе все, на что способен. В решениях, к которым сообща приходили, как правило, не раскаивались.

Активной силой на корабле выступала партийная организация, деятельность которой умело направлял комиссар. Коммунисты во всем показывали личный пример, идейно сплачивали экипаж. В политико-массовой работе большое внимание обращалось на воспитание у личного состава советского патриотизма и политической бдительности, постоянной готовности к защите Родины.

Осенью уволились в запас некоторые сверхсрочники. Решили не искать замену этим маститым старшинам на других кораблях, а вверить команды электриков и мотористов достойным младшим командирам срочной службы. Тогда это было еще необычно, но молодые старшины Свиньин и Лысенко, рекомендованные механиком Смирновым, не подвели.

Только боцмана, взамен уходившего в запас, все-таки взяли «со стороны». Сюбаев согласился отпустить на монитор с канлодки «Пролетарий» многоопытного Трофима Степановича Бубнова, который давно заслуживал повышения. На мониторе он, в соответствии со штатом, стал главным боцманом и сменил фланелевку на китель. Бубнов знал свое дело безукоризненно; рачительное, хозяйское отношение ко всему на корабле вошло у него в плоть и кровь. Перевод его к нам означал также, что парторганизация корабля пополнилась активнейшим коммунистом.

Т. С. Бубнова не раз избирали в состав партийной комиссии флотилии. Впоследствии, когда я служил уже не на Амуре, приятно было узнать, что бывший боцман «Пролетария» и «Красного Востока» возглавляет парткомиссию в звании батальонного комиссара.

Вообще сверхсрочники на Амурской флотилии были замечательные. Хотя во главе отдельных команд и ставились старшины срочной службы, большинство младших командиров плавало по семь-восемь лет.

В 1934 году «Красный Восток» занял первое на флотилии место по огневой подготовке, которое оставалось за нами и в трех последующих кампаниях. Конечно, это в большей мере зависело от мастерства управляющих огнем — Петра Хвана, а затем Михаила Патрикейцева. И все же трудно было рассчитывать на столь высокие и устойчивые результаты стрельб, не имей мы таких артиллерийских старшин, как упоминавшийся уже Алферов.

Зачисление на сверхсрочную службу — и в первый раз, и для продолжения ее — производилось тогда на один год. Вербовкам на сверхсрочную, проходившим по окончании летней кампании, придавалось большое значение. И я помню годы, когда до 80–90 процентов моряков, имевших право уехать домой, изъявляли желание остаться на корабле. Огромную гордость за наших людей вызывала их готовность продолжать службу.

Конечно, мы с комиссаром старались, чтобы жизнь на корабле была интересной. Быту моряков, культуре их досуга уделялось много внимания на всей флотилии, а уж Василий Спиридонович Кондряков умел об этом позаботиться как мало кто еще. На мониторе увлекались спортом. Существовали струнный оркестр и хор, работали разные кружки, вплоть до литературного. Все это не угасало даже в разгар летних плаваний.

А зимними вечерами была в почете общеобразовательная учеба. Немало старшин и краснофлотцев готовились к поступлению в военные училища или в гражданские вузы, и им помогали все командиры, имевшие достаточное образование.

Вскоре после того как я принял «Красный Восток», на флотилию прибыл новый командующий.

После Я. И. Озолина ее возглавлял бывший матрос старого Балтфлота Д. П. Исаков, который, чувствовалось, нелегко привыкал к речному бассейну, где не все можно делать так, как на море. Теперь вместо него был назначен И. Н. Кадацкий-Руднев. Перевели его тоже с Балтики, но больше всего он служил на Черном море, командовал там в двадцатые и начале тридцатых годов крейсером, линкором, бригадой крейсеров. А до революции — маленьким тральщиком, действовавшим на Дунае (в чине прапорщика, полученном в военное время: он окончил «мореходку» торгового флота).

Амурскую флотилию возглавляли впоследствии такие известные советские адмиралы, как Ф, С. Октябрьский, А. Г. Головко. Но памятно амурцам и командование Ивана Никитича Кадацкого-Руднева: при нем было осуществлено — и притом быстро, решительно — немало такого, от чего зависело повышение боеспособности и боевой готовности флотилии.

«Когда он сам-то спит?» — ворчали иной раз командиры в летах. Командующему тоже было под пятьдесят, но его силы казались неистощимыми. Он любил и успевал многое проверять лично, причем на обнаруженные недостатки, упущения реагировал подчас весьма горячо. Однако это никогда не было придирками. За всем, чего командующий добивался, что придумывал нового (на это он был горазд), виделось стремление расширить наши боевые возможности.

Из боевой подготовки исключалось все искусственное, не соответствовавшее условиям нашего театра. Так, был отменен строй кильватера при совместном плавании. В то же время Кадацкий-Руднев потребовал от всех нас овладеть лоцманскими навыками кораблевождения.

Такая задача ставилась и раньше, однако далеко не все командиры и штурманы знали Амур так, как Сюбаев или Бирин. Кое-кто просто привык иметь под рукой лоцмана-речника, который вовремя подскажет: «Здесь надо держать вон на то сухое дерево» — или даст другой местный ориентир, — так было спокойнее. А уж при совместных плаваниях, особенно всей флотилией, принималось как должное, что на мостике головного монитора рядом с командиром стоял хромой старик Казанцев — отставной матрос, служивший при штабе лоцманом по вольному найму.

Новый командующий положил таким привычкам конец. Вспоминается в связи с этим, как командир монитора, которому предстояло идти головным под флагом командующего, решил все же взять с собой Казанцева, но, разумеется, не на мостик. При приближении к особо трудному участку реки лоцмана посадили на палубе около шпиля и дали ему, благо приближалось обеденное время, миску с кашей. По уговору старик должен был, не оглядываясь на мостик, незаметно показывать ложкой, где надо отвернуть вправо, где взять левее. Но Кадацкий-Руднев разгадал эту хитрость мгновенно, и командир был пристыжен.

Досконального, лоцманского, знания Амура всеми командирами командующий добился. Он сделал это вопросом командирской чести, предметом товарищеского соперничества — кто искуснее сманеврирует на трудных перекатах.

Расширялись связи с соседями-армейцами. Эти связи всегда были тесными, особенно с частями дивизии, прикрывавшей границу к западу и к востоку от Хабаровска. Но теперь к совместным учениям, штабным играм добавился — армейское командование охотно на это пошло — регулярный обмен стажерами.

Полезность взаимных стажировок я знал по собственному опыту. Несколько раньше, когда они еще не вошли в систему (а я еще не командовал кораблем), мне довелось пройти практику в артиллерийском полку, управлять огнем полевой батареи трехдюймовок, стрелявшей с закрытой позиции. То, о чем получил тогда представление, пошло впрок надолго, оказалось полезным и на войне.

Решена была и давнишняя проблема водоснабжения военного городка — людей в нем прибавлялось, и обеспечивать их водой, доставляемой в бочках, стало невозможно.

А однажды командующий вызвал меня и без всяких предисловий объявил:

— Назначаетесь начальником строительства новой бани на Волчьем острове. Разумеется, без освобождения от командования кораблем.

Я счел нужным доложить, что еще никогда ничего не строил.

— Ничего, научишься. Кавторангу полагается уметь все, — ответил Кадацкий-Руднев, переходя на «ты» и называя меня по чину, соответствовавшему моим нашивкам в старом флоте, что означало у него отход от официального тона. — А с кем посоветоваться, найдешь. Разузнай, кто из краснофлотцев был раньше плотником. Слесарей и искать не надо: каждый моторист — слесарь. С кораблей бери кого угодно — сейчас не плаваем. Политотдел даст в строительную команду хорошего политрука.

В то время на Дальнем Востоке в гарнизонах многое сооружалось своими силами. Справилась с задачей и наша сборная команда. Котел для бани взяли со списанной канлодки, подходящие трубы нашлись в портовых складах. С бревнами особых трудностей в таежном краю быть не могло. Деревом покрыли и крышу, поскольку кровельного железа не нашлось. И баня получилась что надо — с парным отделением, с помещением для стирки белья. Старая корабельная донка исправно качала глубинную, чистейшую амурскую воду.

После летней кампании 1935 года переселение плавсостава на зиму в береговые казармы было отменено. И не только потому, что там становилось тесновато, а прежде всего из-за обстановки на границе, Пусть корабли плавать до весны не могли, однако их огневые средства требовалось держать наготове, особенно зенитные. По-новому, о учетом возможности воздушных налетов, расставлялись корабли и в затоне.

Палубу монитора засыпали толстым слоем опилок и обшили тесом, над люками поставили утепленные тамбуры (при сильных холодах они служили и помещениями для боевой учебы). В кубриках и каютах теперь никто не мерз даже в самые лютые морозы.

Конечно, береговое жилье давало больше бытовых удобств. Но то, что люди не расставались с кораблем на зиму и не должны были вновь привыкать к нему весной, пошло на пользу службе.

Японские милитаристы, хозяйничавшие в Маньчжурии, начали заявлять претензии на принадлежавшие Советскому Союзу острова на Амуре и Уссури. Японцы уже имели на Сунгари довольно сильную флотилию, в состав которой входили новейшие канлодки, вооруженные 120-миллиметровыми орудиями. Вторжения их в наши воды, прорыва к островам или иных провокаций можно было ожидать в любое время.

На подступах к Хабаровску считалось необходимым бдительно охранять, в частности, протоку Казакевича, соединяющую Амур с Уссури и расположенную не очень далеко от устья Сунгари. В этом районе было установлено боевое дежурство кораблей, скромно именовавшееся брандвахтой.

У входа в протоку и у выхода из нее стояло по монитору в боевой готовности номер два. Орудийные расчеты по ночам спали, не раздеваясь, у заряженных пушек. Командиры, тоже одетые, находились в боевых рубках или на мостиках. На брандвахту посылали на месяц, а иногда и на больший срок. Затем приходила на смену другая пара кораблей.

На первое дежурство с нами пошел командир бригады мониторов А. П. Куприянов. Вот тогда я и узнал Александра Петровича особенно близко, понял, сколько душевности, доброжелательности скрывалось за его внешней суровостью. Длительное дежурство на границе в повышенной готовности к бою ставило весьма непростые вопросы, и комбриг учил, как подходить к их решению, как оценивать обстановку.

Много сделав для того, чтобы амурская бригада мониторов стала высоко-боеспособным соединением, капитан 1 ранга Куприянов вернулся на Балтику начальником штаба дивизии линкоров. Встретиться с ним мне больше не пришлось.

Дежурство на брандвахте оставалось нашей постоянной задачей до конца моей службы на Амуре. К середине тридцатых годов почти всеми мониторами командовали недавние старпомы, и я уже оказался старшим в бригаде по командирскому стажу, а затем и по званию — после введения их в 1935 году стал капитаном 3 ранга. На брандвахте мое старшинство означало, что монитор, выходивший сюда в паре с «Красным Востоком», должен был действовать по моим командам и сигналам.

А как действовать, надо было решать, исходя из конкретных обстоятельств. Задача сводилась к тому, чтобы на провокации не поддаваться, однако в наши воды, к нашему берегу и островам чужие корабли не пускать. Но сумею ли отличить провокацию от чего-то более серьезного, если на раздумья будут считанные мгновения? Вот это беспокоило больше всего.

Выходил «Красный Восток» на брандвахту и вместе со вступившим в строй монитором «Дальневосточный комсомолец», командиром которого стал капитан-лейтенант Н. Д. Сергеев, окончивший училище на год позже меня. Ныне Николай Дмитриевич — адмирал флота. Встречаясь, мы вспоминаем, как несли боевое дежурство на Амуре почти полвека назад.

Амур в тех местах не очень широк, за какие-нибудь сотни метров от нашей стоянки — уже чужие воды, и японские корабли, выходящие из Сунгари, почти всегда можно разглядеть даже ночью. Видно, что на палубах приближающихся канлодок нет ни одного человека, как бывает, когда корабли изготовлены к бою. Видно, что стволы орудий развернуты в нашу сторону…

У нас тоже «на товсь». Команда на боевых постах, орудия заряжены. Наблюдатели на марсе непрерывно следят за положением чужих кораблей по отношению к невидимой, но точно известной линии, пересекать которую им не положено. А я держу в уме слова боевой команды, которую, может быть, понадобится подать.

Японские канлодки скользят мимо, следуя у кромки тех вод, где им плавать не запретишь. Похоже, и сегодня ничего необычного не произойдет — просто держат нас в напряжении. Но тут же возникают новые опасения: не отвлекают ли канлодки наше внимание от чего-то другого? Под перестук их машин могут где-нибудь рядом бесшумно двигаться в темноте гребные шлюпки, предназначенные для диверсии, и не исключено — против наших кораблей…

На следующую ночь все повторяется. А если днем поступит сообщение, что на другом участке амурской границы японцы обстреляли наш катер или произошел какой-нибудь иной инцидент, напряжение на брандвахте еще более возрастает.

Я знал, что второй монитор тоже готов к бою, был уверен, что в критический момент его командир точно выполнит мой сигнал, И все же возникала подчас неодолимая потребность встретиться с товарищем, которого много дней видел лишь издалека, в бинокль, — корабли стояли в километре с небольшим один от другого, но командиры, как правило, неотлучно находились на борту.

Мы выбрали местом для своих редких встреч большой камень на берегу, примерно на полпути между позициями мониторов. Посидим там, на виду у корабельных сигнальщиков, не спуская с них глаз, обменяемся впечатлениями о событиях последних ночей, обсудим еще раз варианты боя, который, может быть, придется принять сегодня или завтра, — и от этого товарищеского разговора на душе становится веселее.

Самым трудным, что могло выпасть на нашу долю, было бы решение открыть огонь. Если бой неминуем, с этим опасно опоздать, необоснованно промедлить — агрессор сразу получит преимущество. Но нельзя подать боевую команду хоть на миг раньше, чем она сделается совершенно необходимой. Войны-то ведь не было, время считалось мирным.

— Если решишь, что надо стрелять, я не отстану ни на секунду, — говорил Николай Дмитриевич. Крепко пожав друг другу руку, мы возвращались на свои корабли.

Открывать огонь нам не пришлось. И, полагаю, не пришлось именно потому, что японцы понимали: советские воины-дальневосточники к этому готовы.

Дежурства на брандвахте были большой школой боевой готовности. Да и вся служба на флотилии помогала приобретать навыки, привычки, а в конечном счете и постоянные качества, нужные на войне.

Преобразилась на моих глазах сама флотилия, и не только в том отношении, что она выросла, пополнилась новыми кораблями. Иным стал уровень боевой и политической подготовки, возросла боеспособность.

На флотилии регулярно бывал командующий ОКДВА В. К. Блюхер. Нередко он лично проводил разборы наших совместных с армейцами учений. На кораблях командарм появлялся в морской форме.

Летом 1936 года «Красный Восток» ходил в низовья Амура под флагом начальника Генерального штаба РККА. Вместе с Маршалом Советского Союза А. И. Егоровым, занимавшим этот пост, прибыла группа высших военных руководителей. Когда меня вызвали в штаб и перечислили всех, кого надлежало принять на борт, у меня прямо дух перехватило — среди них были начальник Политуправления РККА Я. Б. Гамарник, начальники Военно-Морских и Военно-Воздушных Сил В. М. Орлов и Я. И. Алкснис, командующий ОКДВА В. К. Блюхер, командующий Тихоокеанским флотом М. В. Викторов, а также руководители Дальневосточного края.

Командующий флотилией объявил задачу похода и, как обычно в подобных случаях, напомнил:

— Корабль и команда чтоб были в блестящем порядке! А за безопасность плавания отвечаете головой.

По Амуру мы шли, как было приказано, самым полным, а по мелким межозерным протокам, куда потребовалось потом заходить и где порой казалось, что винты вот-вот выгребут из-под киля всю воду, — самым малым ходом. Но я был уверен в людях, стоявших на боевых постах, знал, на что способен корабль, и поход прошел без осложнений.

Было ясно, что поездка военачальников в эти края связана с важными мерами, принимавшимися для укрепления обороны Дальнего Востока. На переходе они много работали, совещались, но уделили внимание и нашему экипажу. Не раз беседовал с краснофлотцами Ян Борисович Гамарник. Александр Ильич Егоров выразил желание осмотреть все помещения монитора.

— Хороший корабль! Чувствуется, что построен продуманно и добротно, — сказал он мне после осмотра. И, улыбнувшись всем своим открытым, русским лицом, очень гармонировавшим с его могучей плечистой фигурой, спросил: — Наверное, приятно таким кораблем командовать?

…Как ни привыкаешь к кораблю, знаешь, что служить на нем тебе не бесконечно. Сознаешь и то, что для дальнейшей службы понадобится более основательная подготовка.

И все же известие о том, что предстоит сдавать вступительные экзамены в Военно-морскую академию, пришло в такой момент, когда я меньше всего об этом думал.

В июле 1937 года обстановка на границе вновь обострилась, ожидались провокации и в районе устья Сунгари, в связи с чем наша брандвахта там была усилена. На боевом дежурстве, на позиции близ села Ленинского, я и получил приказ передать монитор старпому капитан-лейтенанту Евгению Козлову.

Расставаться с кораблем оказалось тяжелее, чем мог себе представить. Попрощавшись с командой, на катере обошел, отдавая честь флагу, монитор, поцеловал нагретую солнцем сталь борта. И все еще как-то не укладывалось в голове, что уже без меня корабль проведет здесь очередную — возможно, тревожную — ночь.

В тот же день я сел в Хабаровске в поезд.

Не загадывая, как сложится дальше моя флотская судьба, я был благодарен ей за трудные и счастливые годы, проведенные на Амуре. Тут я понял, что значит пройти командирское становление. Мне посчастливилось служить в молодости под началом очень хороших командиров — Сюбаева, Бирина, Толстика, Куприянова, Кадацкого-Руднева… У них я научился многому такому, что оставалось со мною навсегда.

С Пины — в Измаил

Три года учебы в старинном особняке на Васильевском острове пролетели быстро. Академия чрезвычайно обогатила знаниями, учиться было очень интересно. А как распорядилось мною командование после спешного, без завершения госэкзаменов, выпуска, читателю уже известно. И пора вернуться к июню 1940 года.

В Киеве, в штабе Днепровской флотилии, мы с капитан-лейтенантом Меняйло узнали новости, сообщить которые до прибытия туда нам никто не мог. Оказывается, основные корабли флотилии под флагом ее командующего капитана 1 ранга Н. О. Абрамова вышли за пределы Днепра. Эти корабли стояли теперь в Одессе, готовясь идти на Дунай в связи с предстоящим возвращением Советскому Союзу Бессарабии, отторгнутой в годы гражданской войны и интервенции. В Киеве осталось совсем немного кораблей. А в нескольких сотнях километров севернее базировался Пинский отряд флотилии, предназначенный для действий на мелководных реках белорусского Полесья.

Приняв штаб, я телеграфом испросил и получил разрешение командующего побывать в Пинске. Отправились туда с капитан-лейтенантом Меняйло на днепровском пароходе, а по Припяти и Пине пронеслись на глиссере.

Леса, стеной стоявшие по берегам, перед Пинском широко расступились. Тихая Пина текла тут меж заболоченных лугов, и мы издалека увидели высоченную колокольню, а затем поднялся из-за горизонта и весь утопающий в зелени городок.

Познакомились с базой Пинского отряда, со стоявшими здесь кораблями, со своеобразными условиями плавания. Довольно забавно выглядело, особенно после амурских просторов, как маленький, имеющий минимальную осадку (но неплохо вооруженный) монитор стопорит ход, чтобы пропустить стадо коров, переходящих вброд Пину. А с берега, до которого рукой подать, из своих высоко размещенных гнезд невозмутимо рассматривают корабль, совсем его не страшась, черно-белые аисты.

Побывали мы и на старинном Днепро-Бугском канале, выводящем к границе, на Западный Буг. Канал этот, расположенный в западных областях Белоруссии, которые были освобождены меньше года назад, выглядел каким-то «дорежимным», ветхим: все его шлюзы — деревянные.

Хоть и нешироки, немноговодны были здешние реки — и Пина, и Ясельда, огибающая город с другой стороны, расположение их позволяло флотилии активно содействовать войскам, обороняющим этот приграничный район. Тем более что местами можно было продвигаться только по воде — вокруг раскинулись массивы непролазных пинских болот.

После бесед с комсоставом отряда решил провести оперативно-тактическую штабную игру. Темой взяли оборону Пинской базы. Во время подведения итогов игры мне вручили телеграмму. Она гласила, что Днепровская флотилия расформировывается и на ее основе создаются две новые — Пинская и Дунайская. Командующим Пинской флотилией был назначен контр-адмирал Рогачев, который, как сообщалось, уже отбыл из Киева. Поскольку о начальнике штаба ничего не говорилось, я посчитал, что оставлен в своей должности, только на флотилии с другим названием, главная база которой будет здесь, в Пинске.

С Д. Д. Рогачевым я был знаком по Амуру. Знал его командиром корабля, дивизиона, а в конце моей службы там — бригады мониторов. Это был старый моряк, в прошлом балтиец, горячий и вспыльчивый, но самозабвенно любивший корабельную службу.

Встреча командующего, прибывшего на глиссере, прошла по всей форме. Корабли были построены в две колонны с экипажами на верхних палубах. Рапорт я ему отдал с другого глиссера посреди реки.

Обсуждая наши дела и задачи, мы засиделись в штабе до полуночи. А под утро Рогачев разбудил меня и показал только что полученную телеграмму — неожиданный для нас обоих приказ о моем назначении начальником штаба Дунайской военной флотилии.

Дунай я увидел с буксирного парохода, вошедшего в него ранним июльским утром.

Было немного обидно, что не довелось войти в Дунай с первыми кораблями, вернувшими на великую европейскую реку флаг нашего Отечества. Потом слышал много волнующих рассказов о том, как сердечно встретили советских моряков жители Измаила. А Дунай я открывал для себя, наверное, так же, как и моряки, пришедшие сюда несколькими днями раньше.

«Голубой Дунай» — это запало в голову с детства. Может быть, он и был голубым где-то в далеких своих верховьях. Здесь же наш буксир, борясь со стремительным течением, рассекал темную, коричневатого цвета, воду. И еще одно разочарование: Дунай, оказавшийся вовсе не голубым, был и не таким уж широким — меньше километра. После Амура мне казались узкими все другие реки. Впрочем, я знал, конечно, что Килийское гирло, которым мы шли, — это не весь Дунай, а лишь один, но зато главный, самый многоводный из трех основных рукавов его дельты.

Измаил открылся в ярких лучах недавно взошедшего солнца. Нельзя было не залюбоваться обращенным к Дунаю фасадом города на приподнятом берегу. Вспомнился вычитанный когда-то в старой хрестоматии надменный ответ сидевшего тут турецкого паши Александру Васильевичу Суворову: «Скорее Дунай потечет вспять и солнце упадет на землю, чем Измаил сдастся русским». Но Измаил был взят. И вот он, светлый, залитый солнцем, снова наш.

Все отчетливее различалась каменная причальная стенка, стоящие у нее корабли. Охватывало нетерпение — скорее бы сойти с медлительного буксира!..

Через четверть часа, после того как вступил на берег, я был в штабе флотилии. Несмотря на ранний час, застаю здесь командующего Н. О. Абрамова, ставшего контр-адмиралом.

Абрамов — старый балтиец, большевик с семнадцатого года, участник гражданской войны, воевал добровольцем в Испании. Был он коренастый, с широким обветренным лицом, на кителе — орден Красного Знамени. Выслушав мой уставной доклад, Николай Осипович неторопливо сказал:

— Ну вот, наконец и встретились — не на Днепре, так на Дунае. Очень рад. Вас уж дожидаются дела. Одно есть неотложное — штаб округа ждет наших соображений насчет того, как держать тут оборону, если понадобится… Со штабом и флотилией, полагаю, познакомитесь сами.

На этом наша первая беседа и закончилась. Я понял, что командующий не особенно разговорчив, зато опекать меня не собирается, дает самостоятельно входить в курс дел.

Военком флотилии бригадный комиссар Л. В. Серебрянников, которому я затем представился, встретил очень тепло и оказался гораздо словоохотливее. Он охарактеризовал многих командиров, с которыми предстояло служить.

— В штабе пока больше вакансий, чем реальных людей, — предупредил военком. — Народ приходит в основном молодой, энергичный, но не особенно опытный. Сколоченного штаба, считайте, еще нет — флотилии-то без году неделя!..

Комендант штаба показал отведенную для меня рабочую комнату. Я распахнул окно, качнув рамами ветви цветущей акации, и присел, чтобы собраться с мыслями. Дышалось удивительно легко, сил было много, очень хотелось работать.

Глава вторая ФЛОТИЛИЯ ПЕРЕДНЕГО КРАЯ

Трудный рубеж

Ядром военной флотилии, возрожденной на Дунае через два с лишним десятилетия после того, как оттуда вынуждены были уйти корабли молодой Советской республики, явились пришедшие с Днепра пять мониторов, отряд бронекатеров, катерные тральщики.

Флагманским кораблем стал монитор «Ударный» — самый новый. Четыре других были однотипными и носили имена моряков — героев гражданской войны: «Железняков», «Жемчужин», «Ростовцев», «Мартынов». Мониторы строились с расчетом на реки Днепровского бассейна и по сравнению с амурскими выглядели скромно. Водоизмещение — 250–285 тонн, артиллерия — по два орудия главного калибра (калибр на «Ударном» — 130 миллиметров, на остальных — 102). Броня была легкой, противоосколочной. Не отличались корабли и быстроходностью.

Но огневую силу кораблей дополняли стационарные и подвижные батареи входившего в состав флотилии Дунайского сектора береговой обороны. Комендант сектора полковник Е. Т. Просянов (оказавшийся большим знатоком береговой артиллерии и прекрасным организатором) был первым, кто явился ко мне с докладом, едва я обосновался в штабе, и через несколько минут я уже знал, какие и где батареи установлены, что представляют собой их командиры.

Самой мощной была батарея № 724. Ее дальнобойные 152-миллиметровые пушки-гаубицы стояли близ городка Рени, у впадения в Дунай Прута, по которому шла дальше на север государственная граница. Вторая такая же батарея устанавливалась под Измаилом.

На 724-й мы с Просяновым побывали на следующий же день. Закрытая огневая позиция была искусно замаскирована, орудийные дворики тщательно оборудованы — когда только успели! С НП Дунай и его правый берег просматривались вверх до самого Галаца, главного военного порта румын, а вниз — до старинной, построенной еще турками крепости Исакча, над которой маячили стрелы минаретов. Рядом располагалась отдельная пулеметная рота, также подчиненная Просянову. Она предназначалась не только для прикрытия батареи — 22 «максима» и сами по себе представляли немалую силу.

Общее число артиллерийских батарей на нашем берегу Дуная (без малого полтораста километров) дошло потом до шести. Артиллеристы носили морскую форму. Свое жилье, будь то домик или блиндаж, называли не иначе как кубриком, а сами именовались комендорами, как и их товарищи на кораблях.

Еще до знакомства с береговыми артиллеристами я побывал на кораблях. В командире дивизиона мониторов капитан-лейтенанте В. А. Кринове, к большой радости, узнал товарища по военно-морскому училищу — с курса, следовавшего за нашим. Осмотрел прежде всего флагманский «Ударный». Командир корабля старший лейтенант И. А. Прохоров держался с располагающей спокойной уверенностью. Корабль у него содержался безупречно, чувствовалась подтянутость экипажа. На остальных мониторах личный состав тоже был неплохо обучен. И везде ощущалось приподнятое настроение. Моряки гордились тем, что им доверено охранять воссоединенные с Советской Родиной земли, нести вахту на новом государственном рубеже.

Бронекатеров было пока лишь четыре, но командира отряда лейтенанта С. П. Шулика заботило, как расширить боевые возможности этих самых быстроходных кораблей флотилии. Он сразу же изложил толковые предложения насчет оборудования катеров скатами для постановки мин. Шулику было за тридцать — возраст не совсем лейтенантский, и я не ошибся, подумав, что этот дочерна загорелый здоровяк с колоритной внешностью «просоленного» моряка — командир-практик из старшин, как и многие мои сослуживцы по Амуру.

Составной частью флотилии являлся Дунайский участок ПВО. Возглавлял его полковник В. А. Матвеев, человек уже в летах, участник гражданской войны. В его подчинение входили отдельный зенитный артдивизион капитана Н. М. Шило (три батареи скорострельных 76-миллиметровок) и истребительная авиаэскадрилья капитана А. И. Коробицына. Самолеты, в отличие от достаточно новых зениток, были старых типов, некоторые — еще с неубирающимися шасси. Недалекое будущее, однако, показало, что и с такими машинами эскадрилья обладала неплохой боеспособностью.

Новая флотилия как будто имела все для того, чтобы, поддерживая должную боеготовность, осваивать свою реку. Была даже отдельная рота морпехоты. Действовала и служба тыла, обеспечивая необходимое снабжение. У той же причальной стенки, где стояли мониторы, швартовались баржи с боеприпасами и прочими грузами, нефтеналивные суда. Но именно картина будничной работы в порту, где разгружались баржи, прибывшие из Одессы, вызывала тревожное чувство, для которого накапливалось потом все больше оснований.

Лишь полкилометра с небольшим отделяли Измаильский причал от мыса Сату-Ноу на противоположном, чужом берегу. Не требовалось даже бинокля, чтобы разглядеть здание румынской пограничной комендатуры. А оттуда наш берег, более низкий, наверняка просматривался еще лучше. Получалось, что главная база, да и вся флотилия, находятся под наблюдением с иностранной территории. В мирное время — под наблюдением, а с первых минут любого конфликта — под прицельным огнем.

Амурская флотилия, где я прослужил семь лет, тоже была пограничной. Однако, плавая на виду у зарубежных соседей, мы располагали там надежными тылами, недосягаемыми для артиллерии, стоящей на чужом берегу. На Дунае же флотилия, говоря штабным языком, не имела не только оперативной, но и тактической глубины базирования. Нигде, кроме непосредственно дельты с ее островами, а затем небольшой Кислицкой протоки, — ни рукавов, ни затонов, обеспечивающих кораблям укрытую стоянку.

А «сопредельная страна» — вассал гитлеровской Германии. Правителям боярской Румынии пришлось вернуть Советскому Союзу Бессарабию. Однако вряд ли можно было рассчитывать хотя бы на нейтралитет задунайского соседа при серьезных международных осложнениях.

Словом, на дунайской границе следовало быть готовым ко всему. И наших предложений о первых действиях в случае вооруженного конфликта ждали в штабе Одесского военного округа (Дунайская флотилия, входившая организационно в состав Черноморского флота, была подчинена армейскому командованию в оперативном отношении). План таких действий надлежало разработать, исходя из основной задачи флотилии — не допустить форсирования противником Дуная, прорыва его речных сил к Измаилу. Знакомясь с флотилией, я все время думал об этом задании.

Один день посвятил обходу на катере вместе со специалистами штаба нашей дунайской границы, начиная от устья Прута. На румынском берегу мы видели солдат, ведущих фортификационные работы, места, где были установлены артиллерийские батареи, в частности на Исакчинских высотах, господствовавших над многокилометровым плесом, а также напротив Измаила.

Румыны имели на Дунае не показывавшуюся пока в низовьях военную флотилию, которая именовалась у них речной дивизией. Ядро ее составляли семь мониторов, доставшихся Румынии после распада Австро-Венгерской империи. Корабли, хоть и не новые, были достаточно мощными, хорошо бронированными. Каждый имел от двух до пяти 120-миллиметровых орудий. В речную дивизию, базировавшуюся в Галаце, входили также плавбатареи, бронекатера.

Было известно, что у нас строились новые речные мониторы, гораздо более мощные, однако пока следовало исходить из того, что флотилия, противостоящая нам на Дунае, по артиллерии сильнее нашей. Но будь даже перевес в огневой силе на нашей стороне, это не сняло бы вопроса о том, как обеспечить в военное время само существование Измаильского порта. Батареи, направленные на него с того берега, могли разнести порт раньше, чем мы успеем их подавить. Трудно было представить здесь и маневрирование кораблей. Между тем противостоящие нам речные силы могли подняться по Дунаю выше Галаца или войти в Сулинский рукав, пролегавший по румынской территории.

Как же, спрашивал я себя, быть флотилии, если понадобится здесь воевать?

В академии нас учили, что боевые действия должны переноситься на территорию развязавшего войну противника. Это и подсказывало, где искать выход: если нам навяжут на Дунае войну, надо высадить на правый берег десант, занять там достаточно обширный плацдарм, обязательно включающий район напротив Измаила. Тогда Измаильский порт и сам город были бы избавлены по крайней мере от обстрела с близкой дистанции. А флотилия могла бы развертывать дальнейшие боевые действия.

Эти соображения обсуждались у командующего с участием бригадного комиссара Л. В. Серебрянникова. Было решено включить соответствующий пункт в план первоочередных действий на случай войны, готовившийся для представления в штаб округа. Предварительные расчеты показывали, что для захвата плацдарма потребовалось бы немного войск. На интересовавшем нас участке правого берега за грядой холмов начинались тянувшиеся от Сулинского рукава плавни, способные служить естественной защитой плацдарма, и для занятия минимально необходимых позиций могло хватить нескольких батальонов.

Прежде чем ехать в Одессу, в округ, следовало выяснить, как отнесутся к нашему замыслу в Болграде — в штабе 14-го стрелкового корпуса, командир которого генерал-майор Д. Г. Егоров являлся старшим общевойсковым начальником в южной части бывшей Бессарабии. Командующий поручил это мне: начальнику штаба, мол, полезно познакомиться с соседями-сухопутчиками.

В Болграде встретили так приветливо и сердечно, что моя скованность (обсуждать оперативные вопросы с армейскими начальниками такого ранга еще не приходилось) сразу прошла. Командир корпуса — он был немолодой, худощавый, с седыми усами — выражал удовлетворение тем, что на левом крыле своей полосы обороны может рассчитывать на поддержку дунайцев.

— За эти полтораста километров границы мы спокойны, — говорил генерал Егоров. — Полагаемся тут на вас, моряков.

Я уже знал, что входившие в состав корпуса две стрелковые дивизии (обе — прославленные, известные по гражданской войне: 25-я Чапаевская и 51-я Перекопская) имели значительный некомплект. Недоставало средств усиления — тяжелой артиллерии, авиации, а танков пока не было совсем. Полоса же, прикрываемая частями корпуса, включала кроме дунайского участка границы еще участок на Пруте.

Хорошо чувствовал я себя у армейцев. Но когда изложил нашу идею насчет правобережного плацдарма, генерал Егоров ответил:

— Насколько важно это для флотилии, могу понять. Только где прикажете взять эти батальоны, откуда снять? К тому же поставленная корпусу задача по обороне советской территории не предусматривает действий за ее пределами.

Через день я отправился в Одессу. Меня принял начальник штаба округа генерал-майор М. В. Захаров, будущий Маршал Советского Союза. Его подробно интересовали состав и вооружение флотилии. Заметно было — произвели впечатление боевые возможности береговой артиллерии, ее дальнобойность.

Нашими предложениями на случай войны занялись, как положено, сперва операторы. Уже работая с ними, я понял: одобрено будет все, кроме пункта о десанте на правый берег. Это подтвердилось при заключительном разговоре с М. В. Захаровым.

— Все правильно, — сказал он, — но об этом речи быть пока не может.

Командующий войсками округа генерал-полковник Я. Т. Черевиченко, у которого я тоже побывал, согласился с мнением начальника штаба. Он добавил, что, если с началом войны флотилия окажется в состоянии предпринять такие действия собственными силами, возражать, очевидно, никто не будет.

На том дело тогда и кончилось. Но вопрос, не нашедший отражения в составленных на случай войны планах, все равно отпасть не мог.

Порой казалось, что до военной грозы, может быть, еще далеко. А сил тем временем должно прибавиться и у армейцев, и у нас. И верилось: если придется вступать на Дунае в бой, то найдутся силы и для десанта, который обеспечит флотилии возможность дальнейших боевых действий.

Готовность к бою

Как теперь известно, на подготовку к надвигавшейся войне у нас оставалось одиннадцать месяцев. Флотилия осваивала театр, отрабатывала учебные задачи. Воодушевленность, с которой пришли дунайцы на передовой рубеж, не оставляла их и помогала делу.

Эту воодушевленность поддерживало все происходившее вокруг. У нас на глазах приобщались к новой жизни города и села, которые мы застали такими, каким представлялось русское дореволюционное захолустье. Подчас приходилось сталкиваться с тем, чему не сразу и поверишь. Обыкновенными спичками крестьяне дорожили так, что ухитрялись расщеплять каждую на четыре части. Огромной ценностью считалась простая иголка.

Еще от первой поездки в Болград остались впечатления об одном растянувшемся вдоль дороги селе. По случаю местного праздника весь народ был на улице. Крестьяне принарядились: женщины в ярких платочках, мужчины в вышитых безрукавках, подпоясанных красными кушаками. Вся одежда самодельная, домотканая. И все — от мала до велика — босые: обувь стоила дорого, никто в деревнях ее летом не носил.

Памятна и первая встреча с жителями Вилкова, маленькой «дунайской Венеции». В этом удивительном городке (вблизи него устанавливалась одна из наших батарей), где вместо улиц каналы и к каждому крыльцу привязаны лодки, жили потомственные рыбаки — русские люди, переселившиеся сюда в XVIII веке. Они и выглядели по-старинному: даже у молодых окладистые русые бороды, и все рослые, широкоплечие.

Измаил был тихим, в основном одноэтажным городом с множеством садов. Из-за недостатка крупных зданий отделения штаба и службы флотилии пришлось разместить в разных концах города. К нашим нуждам очень внимательно относился молодой деятельный секретарь Измаильского обкома партии М. Г. Кузнецов (в будущем член Военного совета Приморской армии, оборонявшей Одессу и Севастополь). Для ближних разъездов у штаба завелся мотоцикл с коляской, который водил краснофлотец Грицко Задемитько, добродушный великан, забавно выглядевший в седле миниатюрной машины.

Часто приходилось бывать у армейцев. Флотилия перешла в оперативное подчинение командиру 14-го корпуса, и в планах боевой подготовки отводилось большое место отработке взаимодействия с его частями. Проигрывалась на картах и высадка десантов. Очень серьезно относился к этому начальник штаба корпуса полковник Ф. Т. Рыбальченко.

Проводились также совместные учения с пограничниками — и с сухопутным 79-м погранотрядом майора С. И. Грачева, и с переведенным на Дунай 4-м Черноморским отрядом пограничных судов (сокращенно — ЧОПС) капитан-лейтенанта И. К. Кубышкина. Катера последнего были нашим резервом: в случае войны ЧОПС включался в состав флотилии.

Укомплектовывался наш штаб. На должность начальника оперативного отделения прибыл мой товарищ по академии капитан-лейтенант Ф. В. Тетюркин, обладавший большими способностями именно к штабной службе. Начальником отделения боевой подготовки стал капитан 2 ранга И. В. Фроликов, которого я помнил еще по военно-морскому училищу — он был со старшего курса и командовал у нас взводом. Иметь лучших, чем они оба, помощников я не мог и мечтать.

Прекрасными специалистами были начальник связи подполковник Ф. И. Малец, флагманский механик инженер-капитан 3 ранга Н. В. Богомолов, начальник техотделения инженер-капитан 3 ранга Н. А. Мунаев. Налаживание многого заново, освоение незнакомой реки требовали от всех напряженной работы, и в этих условиях быстро набирались опыта наши более молодые товарищи, такие, как флагманский артиллерист старший лейтенант Н. К. Подколзин.

Военный совет Черноморского флота и Наркомат ВМФ уделяли флотилии много внимания. Неоднократно бывал у нас командующий флотом контр-адмирал Ф. С. Октябрьский.

Помню, в первый раз он пришел вместе с членом Военного совета дивизионным комиссаром Н. М. Кулаковым на сторожевом катере. Как положено, Абрамов, Серебрянников и я встретили старших начальников на причале. В штабе они прошли к командующему флотилией, а я, имея наготове все, что могло понадобиться, сидел у себя, ожидая вызова. И вдруг вместо рассыльного входит сам Филипп Сергеевич Октябрьский. Он расспросил, как работается, дал важные для начинающего начальника штаба советы. Товарищеский тон, в котором вел командующий беседу, произвел на меня сильное впечатление, подействовал окрыляюще.

А дивизионный комиссар Николай Михайлович Кулаков, еще очень молодой, темпераментный, полный кипучей энергии, остался в памяти политработником фурмановского типа, способным дойти до сердца каждого и воодушевить, зажечь всех.

В указаниях, которые мы получали от командующего флотом, красной нитью проходило требование поддерживать высокую боеготовность, настойчиво искать наиболее эффективные способы и приемы боевых действий.

— Если дойдет до войны, — говорил Филипп Сергеевич, — то, по всей вероятности, первым из черноморцев предстоит принять удар врага вам на Дунае.

Все зависевшее от него Ф. С. Октябрьский решал быстро. Наши соображения о том, как обеспечить в военное время более благоприятный для флотилии оперативный режим, командующий флотом признал правильными. А армейцев, говорил он, нужно понять: у них хватает своих забот, да и сил на южном участке немного.

— Но думать о десанте на правый берег надо, — говорил Октябрьский. — Обстановка может сделать его необходимым.

В январе 1941 года парторганизация штаба флотилии приняла меня в члены ВКП(б). Не знал я, что становлюсь коммунистом почти перед самой войной. Но запомнилось, как начальник отдела политической пропаганды бригадный комиссар Владимир Кондратьевич Беленков (в конце августа, при перестройке политорганов, он сменил Л. В. Серебрянникова), поздравляя меня после собрания, сказал, что живем мы в такое время, когда быть в рядах партии особенно ответственно.

На исходе зимы начальников штабов всех флотов и флотилий вызвали в Москву на совещание. В нем участвовали и руководящие работники центральных управлений ВМФ. Совещание открыл нарком Н. Г. Кузнецов, а затем вел начальник Главного морского штаба И. С. Исаков. Согласно повестке дня обсуждению подлежали итоги боевой подготовки в минувшем году и задачи штабов на ближайший период. По существу же, речь шла о том, насколько готовы флоты и флотилии к возможной войне и что надо безотлагательно сделать, чтобы быть готовыми к ней в полной мере.

В Измаиле, выслушав мой доклад о совещании, командующий флотилией, хмурясь, сообщил местные новости. Над нашим берегом несколько раз появлялись иностранные самолеты, явно разведчики. С береговых постов СНиС (службы наблюдения и связи) доносили, что на проходящих мимо румынских катерах замечены офицеры в немецкой форме.

Через день или два я прошел на катере по фарватеру от устья Прута до устья Дуная и разглядел немецких офицеров на румынских катерах собственными глазами. Проверяя прежние свои наблюдения, мысленно отмечал: да, под Исакчинскими высотами, где уже давно стояли тяжелые батареи, наши корабли при надобности, очевидно, смогли бы, прижимаясь к правому берегу, войти в недосягаемое для этих батарей «мертвое пространство» — глубины там подходящие. А на левом берегу, ниже Рени, заросли нависающего над водой ивняка, пожалуй, достаточно густы, чтобы замаскировать в них даже мониторы.

Еще полгода назад все это фиксировалось как бы про запас, на всякий случай. Теперь стало думаться, что, пожалуй, действительно может понадобиться. Приближалась весна. Ремонт кораблей шел неплохо, но мы приняли меры, чтобы его ускорить.

В марте командование округа организовало штабное учение с выездом в поле на четыре дня. Рубеж Днестра условно принимался за Дунай. От штаба флотилии участвовали двенадцать человек на четырех машинах с радиосвязью. На разборе в Кишиневе, очень поучительном, выступил начальник Оперативного управления Генштаба генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин.

Тем временем жертвой гитлеровской агрессии стала Югославия, и международная обстановка сделалась еще более напряженной. А нам надо было принять к сведению, в частности, то, что фашистская Германия завладела четырьмя югославскими мониторами, которые теперь могли в любой момент присоединиться к румынской речной дивизии (они были схожи с ее кораблями и тоже входили в свое время в австро-венгерскую флотилию).

К началу лета прибавилось кораблей и у нас, правда не столь крупных. Дунайской флотилии передали 18 бронекатеров из шхерного отряда Балтфлота. Доставленные по железной дороге в Одессу, они пришли оттуда своим ходом. На каждом стояло по трехдюймовой танковой пушке. А 18 добавочных орудий значили немало. Катера прибыли с отличными, сплававшимися экипажами. Вместо маленького отряда бронекатеров на флотилии появился (как оказалось — за двенадцать дней до войны) нормальный дивизион.

17 июня Черноморский флот начал большие отрядные учения, в которых участвовали и дунайцы. Проводившиеся всегда в конце летней кампании, они проходили в том году необычно рано. По окончании учений флотилии было приказано оставаться в оперативной готовности номер два, которая предусматривала, в частности, рассредоточение кораблей по плану оперативного развертывания.

Три монитора, четыре бронекатера и два катерных тральщика поднялись к устью Прута, в район Рени. Ренийская группа кораблей рассматривалась нами как передовой отряд флотилии — она сразу же вступила бы в соприкосновение с речным противником, появись он со стороны Галаца. Заблаговременный выход этой группы в назначенный район имел особый смысл: после начала боевых действий туда пришлось бы прорываться под огнем неприятельских батарей. Возглавлял ренийскую группу командир дивизиона мониторов капитан-лейтенант В. А. Кринов. С его кораблями могли взаимодействовать соседняя 724-я береговая батарея и два артполка Чапаевской дивизии.

Два других монитора, включая флагманский «Ударный», с основной частью бронекатеров и тральщиков были укрыты в Кислицкой протоке, а управление этой группой взял на себя непосредственно командующий флотилией. Остальные бронекатера ушли к дунайскому устью, в район Килии Новой и Вилкова. В Измаиле не осталось к 21 июня ни одного корабля.

Все это делалось пока в учебно-боевом порядке, являлось как бы репетицией развертывания по настоящей боевой тревоге. Вышло же так, что мы развернули флотилию уже для боевых действий.

На первый взгляд все вокруг было как обычно. По Дунаю проплывали грузовые суда под флагами соседних стран. Шли летние работы на полях и виноградниках. В Измаиле готовились отметить первую годовщину восстановления власти Советов.

Но в городе упорно распространялись слухи о войне. Пограничники сообщали показания перебежчиков о подготовке к ней на том берегу. Имелись сведения, что на некоторых стоящих там батареях румынские артиллеристы заменены немецкими. В Сулинский рукав, ответвлявшийся вправо немного выше Измаила, вошли и не вышли обратно два монитора. Все учащались случаи нарушения границы чужими самолетами.

В штабе 14-го корпуса я бывал теперь ежедневно. 20 июня полковник Ф. Т. Рыбальченко доверительно сообщил: по приказу командования округа части корпуса выдвигаются ближе к границе. При следующей нашей встрече, на исходе дня 21-го, Рыбальченко передал, чтобы я зашел к командиру корпуса.

Генерал-майор Д. Г. Егоров выглядел озабоченным.

— Вот что, товарищ Григорьев, — сказал он, усадив меня у своего стола. — Новые перебежчики уверяют, что румыны и немцы могут полезть к нам не сегодня, так завтра. Есть и другие признаки… Готовы ваши моряки встретить врага?

Я ответил, что флотилия в повышенной оперативной готовности, боезапас имеется и любой боевой приказ моряки выполнят.

Всю обратную дорогу был под впечатлением этого разговора. Мысли о войне, давно уже неотвязные, но все еще какие-то отвлеченные, переходили в плоскость практическую. Когда это может начаться? Где попытается противник форсировать Дунай? Двинет ли сразу же к Измаилу свою речную дивизию? И как все-таки обеспечить свободу маневра нашим кораблям, сохранить действующим Измаильский порт?..

На последний вопрос я находил лишь один ответ: с началом войны взять под контроль определенный участок правого берега. Имелся у нас и план (никем, правда, не утвержденный) высадки, прикрытия и поддержки десанта, в разработку которого вложил много труда мой заместитель — начальник оперативного отделения штаба Филипп Васильевич Тетюркин. Но какими силами занять и удержать плацдарм на том берегу, оставалось неясным.

Заехал попутно домой, но пробыл там несколько минут. Выяснилось, что полчаса назад из штаба прибегал краснофлотец-оповеститель. Это не удивило — командующий нередко объявлял учебно-боевую тревогу именно вечером под воскресенье.

А в ту субботу из штаба почти никто и не уходил по окончании рабочего дня. Контр-адмирал Абрамов молча выслушал мой доклад о разговоре с командиром корпуса. Удостоверившись, что связь в порядке и ничего особенного пока не происходит, я вышел на балкон покурить. На Измаил опустилась теплая июньская ночь, но город еще не уснул. Светились распахнутые окна, по улице проходили веселые компании молодежи…

Около двух часов ночи у меня на столе зазвонил телефон. Командующий вызывал к себе. Минуту спустя я читал экстренную телеграмму из Севастополя: «Дунайской флотилии немедленно перейти оперативную готовность номер один. Октябрьский. Кулаков».

Ни на какие новые учения это не походило. Но Николай Осипович Абрамов, верный своей натуре, передал мне депешу безмолвно. Впрочем, что-то говорить было необязательно — все мы знали, что надо делать по такому приказу.

Переход на полную готовность из того состояния, в каком флотилия уже находилась, требовал минимального времени. Через десять минут из корабельных групп, из сектора береговой обороны, из всех частей начали поступать доклады.

Связь была уже переключена на флагманский командный пункт, заблаговременно оборудованный в подвале и неплохо оснащенный для боевого управления флотилией. Мне на ФКП предназначалось рабочее место в углу довольно просторного помещения, куда перешел также командующий. Рядом со мной расположились капитан-лейтенант Тетюркин и операторы. Тут же аппараты прямой связи с кораблями и частями, с пограничниками и соседями-армейцами, со штабом округа.

Разговаривали вполголоса, невольно прислушиваясь к едва доносившимся внешним звукам. Сидеть в подвале, не имея возможности ничего увидеть собственными глазами, было на первых порах тягостно. Но с постов СНиС вновь и вновь докладывали, что на Дунае и на той стороне все спокойно.

Серьезность положения подтвердила принятая в 02.40 телеграмма Наркома ВМФ. Он предупреждал флоты и флотилии: 22–23 июня возможны враждебные действия немцев или их союзников — и требовал не поддаваться на провокации, но быть готовыми к отражению ударов.

Еще через час, прошедший в настороженном ожидании, связисты приняли короткую радиограмму из Севастополя — одно незашифрованное слово: «Ураган». Условный сигнал, адресованный всему флоту, означал, что где-то на Черном море завязались боевые действия. Как стало потом известно, в это время — в четвертом часу утра — Севастополь отражал первый налет фашистских самолетов.

А над Дунаем еще царила тишина. Она оборвалась в 4 часа 15 минут. В подвальное помещение ФКП донеслись приглушенные звуки орудийных выстрелов, а затем гораздо более громкий грохот разрывов: снаряды ложились где-то поблизости. Последующие выстрелы и разрывы слились в грозный гул.

Сразу зазвонили все телефоны. Кринов докладывал, что стоянки ренийской группы кораблей обстреливаются из района Галаца. Об обстреле берега доносили из Килии Новой, Вилкова, с постов в других пунктах. За две-три минуты стало ясно, что введены в действие все известные нам на правом берегу батареи. Измаил обстреливали также два монитора, вышедшие из Сулинского рукава в Килийский, однако вниз по нему не спускавшиеся.

Ответного огня с нашей стороны никто не открывал — на это ждали особого приказа. Каждый командир еще мог считать происходящее на его участке какой-то местной провокацией, о которых не раз предупреждали. Только мы на ФКП уже знали — под огнем весь советский берег Дуная.

Но ведь и это — лишь полтораста километров. А кому известно, каких масштабов может быть пограничная провокация? Наверное, об этом и думал контр-адмирал Абрамов, склонив седеющую голову над картой, на которую операторы нанесли имевшиеся данные об обстановке. Мы с Тетюркиным, горячо изложив командующему наше общее мнение — немедленно наносить ответный удар по открывшим огонь батареям, стояли рядом, ожидая его решения.

Казалось, Абрамов думает слишком долго. Но это были такие минуты, когда не верилось и стрелкам часов, будто переставшим двигаться.

Распрямившись, командующий громко произнес:

— Начальник штаба! Всем кораблям и батареям открыть огонь по противнику. О наших действиях донести Военному совету флота. Исполняйте!

Журнал боевых действий свидетельствует: контр-адмирал Н. О. Абрамов отдал это приказание в 4 часа 20 минут, через пять минут после того, как начался обстрел с румынского берега. И сейчас я считаю: не так уж много времени понадобилось нашему командующему, чтобы на свою ответственность, без приказов старших начальников и не имея сведений об объявлении нам войны, принять решение, которым флотилия вводилась в бой.

Огонь был открыт незамедлительно. И не остался безрезультатным; кое-где обстрел с того берега стал слабее. Но тяжелые батареи, которые били издалека, подавить было не так-то просто.

Артиллерийская дуэль разгоралась. Наши корабли повреждений не имели, однако Измаильский порт, обстреливаемый почти в упор, действовать уже не мог. Начали поступать донесения о том, что к нашему берегу в нескольких местах движутся под прикрытием артогня катера, буксирующие лодки с солдатами. Батареи флотилии, корабли и полевая артиллерия не подпускали их к берегу, но попытки форсировать Дунай предпринимались вновь и вновь.

Скоро данных об обстановке стало достаточно, чтобы понять, где стремится агрессор нанести основной на дунайском участке удар. Сильнее всего обстреливался район прибрежного селения Карт ал и кордона Раздельный — между Измаилом и Рени, и именно там противник особенно настойчиво пытался осуществить высадку.

На ФКП каждый делал свое дело, налаживалось практическое управление боевыми действиями. Но все еще возникали мучительные сомнения: то ли мы делаем, действительно ли началась настоящая война?..

Ответ из Севастополя на наше донесение об открытии огня пришел в 5.00. Заметно было, как волнуется контр-адмирал Абрамов, пробегая глазами телеграмму.

— От командующего флотом, — объявил Николай Осипович, и все мы встали. Абрамов громко прочел короткий текст: — «Молодцы, дунайцы, бейте врага по-черноморски. Октябрьский».

Самый первый десант

К полудню, когда о нападении гитлеровской Германии и ее союзников, об идущей уже войне вся страна узнала из заявления Советского правительства по радио, обстановка на Дунае определялась прежде всего тем, что противнику не удалось закрепиться где-либо на левом берегу (хотя отдельные группы солдат до него и добирались). Враг предпринял первый воздушный налет на Измаил, но наши зенитчики и эскадрилья капитана Коробицына, вступившая в бой в полном составе, пресекли бомбежку города. Из двенадцати разнотипных бомбардировщиков, дерзнувших налететь без сопровождения истребителей, пять оказались сбитыми. У нас один самолет был поврежден, но дотянул до аэродрома.

Атмосфера была тревожной, многое оставалось неясным, сведения о противнике поступали подчас противоречивые, связь с соседями и некоторыми береговыми постами не раз прерывалась. Но урона, кроме разрушений в порту, флотилия пока не понесла. Артиллеристы береговых батарей и мониторов действовали отлично.

Однако в создавшихся условиях не могло быть и речи, например, о том, чтобы вывести мониторы из Кислицкой протоки на более выгодные огневые позиции, — во всяком случае, до наступления темноты. Неясно стало, как будем получать боеприпасы и все прочее. До сих пор снабжение флотилии шло из Черного моря по Дунаю, перекрываемому теперь вражеским огнем.

Надо было что-то предпринимать для изменения обстановки в нашу пользу, и я сознавал, что обязан активно помогать командующему в поиске возможных решений. Однако прежде всего следовало, не полагаясь на одни донесения, побольше увидеть собственными глазами.

Командующий, склонившийся над картой, кажется, прочел мои мысли или сам подумал о том же.

— Хотите осмотреться? Правильно. Поезжайте на НП семьсот двадцать пятой. По пути поглядите, что творится в порту. На рожон не лезьте и особенно не задерживайтесь.

Наверху такой же солнечный летний день, как и вчера, но Измаил словно вымер: на улицах ни души. Новенькая, защитного цвета эмка, недавно полученная штабом, объезжает воронки на мостовой. Видны и поврежденные дома. Обстрел сейчас довольно редкий, методический, и отчетливо слышен свист каждого пролетающего снаряда. Один разорвался недалеко, по кабине ударило комьями земли.

С приближением к порту все громче слышна пулеметно-ружейная перестрелка, ведущаяся через Дунай. За стеной крепкого здания встречаемся с командиром военного порта интендантом 1 ранга Жуковым. Он докладывает о состоянии порта, где за несколько часов обстрела повреждено уже многое, о том, что личный состав, включая вольнонаемных, в сборе, укрыт в убежищах и ждет распоряжений, раненые эвакуированы. Говорю Жукову, что порт в недалеком будущем понадобится и сможет работать. Твердо верю — мы сумеем это обеспечить.

Теперь на 725-ю. Пока можно на машине, дальше, на выдвинутый к Дунаю наблюдательный пункт, по траншее. На НП застаю коменданта сектора береговой обороны полковника Просянова — отсюда виднее, чем откуда-либо еще, боевая работа его артиллеристов.

От их огня агрессору уже досталось, на том берегу что-то горит. Но обстрел нашего берега продолжается. В Измаиле особенно ощутим огонь не тяжелых дальних батарей, а самых ближних, стреляющих прицельно.

С НП можно окинуть взглядом довольно большой участок Дуная. Чем дольше осматриваюсь, тем сильнее убеждаюсь: брать Сату-Ноу необходимо. А если промедлить, можно потерять корабли и на нынешних замаскированных позициях.

Вернувшись на ФКП, доложил — наверное, излишне горячо — все это командующему. Он слушал с явным удовлетворением, очевидно утверждаясь в выводах, к которым уже пришел.

Расчеты на высадку десанта у нас были практически готовы. Дело было лишь за пехотой. Мы надеялись, что теперь командование 14-го корпуса ее все-таки даст. Для начала хотя бы батальон. Как назло, прервалась связь с Болградом. Командующий приказал мне немедленно ехать туда и постараться решить вопрос на месте.

На КП корпуса узнал, что к северу от Рени дела обстояли не так благополучно, как на дунайском участке, где прочно удерживалась граница. Показав мне это на карте, генерал-майор Егоров добавил, что, возможно, придется перебросить кое-какие части на правый фланг. Идею десанта он в принципе одобрил, но в выделении батальона отказал. Осталось впечатление, что комкор, может быть, не очень верит в успех высадки на неприятельскую территорию — до того ли, мол, теперь…

Что же делать практически? Ломая над этим голову на обратном пути в Измаил, я отбрасывал за неосуществимостью одно, другое, третье. И вдруг словно осенило: как это нет бойцов для десанта? А пограничники?!

Катера морского погранотряда — ЧОПСа — с началом войны стали составной частью Дунайской флотилии, его командир капитан-лейтенант И. К. Кубышкин возглавил нашу килийско-вилковскую группу кораблей. Но существовал еще сухопутный погранотряд, и он, насколько я знал, еще никуда не влит и не отведен. Людей там немного, зато это кадровые пограничники — один стоит иных пятерых.

Не заезжая на ФКП, отправился в штаб 79-го погранотряда, к майору Савве Игнатьевичу Грачеву, и напрямик выложил, что флотилии нужно. Подумав, Грачев сказал:

— У меня меньше двухсот бойцов. Кто еще будет участвовать в этом деле?

Я ответил, что, конечно, в десант пойдут и моряки, объяснил, как думаем организовать его прикрытие и поддержку.

Майор Грачев снова задумался. Потом твердо заверил:

— Если решите действовать, людей дам. Командовать будет лейтенант Бодрунов.

Так что на ФКП я вернулся не с пустыми руками. Однако идти в десант могло все же значительно меньше бойцов, чем предусматривалось нашими расчетами. Решение, которое предстояло принять контр-адмиралу Абрамову, было нелегким.

— Вода спадать не начала? — спросил командующий. — Какие у гидрографов прогнозы?

— Вода продолжает прибывать, — доложил я. — Начальник гидрорайона считает, что так будет и в ближайшие дни.

Подъем уровня воды в середине лета — характерная особенность Дуная. Он вызывается происходящим в это время интенсивным таянием альпийских ледников, питающих истоки реки. Летний паводок как раз набирал силу, и это был весьма существенный для нас фактор. Как уже говорилось, за кромкой правого берега Килийского рукава тянулись к Сулинскому обширные плавни. Паводок превращал их в болотистое озеро, а приподнятая полоска берега с несколькими населенными пунктами от Сату-Ноу до Килии Старой стала чем-то вроде длинного, узкого острова или даже гряды островов (твердый берег уже не был сплошным), протянувшейся на десятки километров.

В таких условиях противник вряд ли сможет быстро подтянуть крупные подкрепления. А местные гарнизоны на этой полоске берега были пока невелики. В Сату-Ноу, о котором прежде всего шла речь, по данным нашей разведки, кроме двух артиллерийских батарей находилось до батальона пехоты, небольшие подразделения греничар (пограничников) и жандармов.

Словом, подъем воды работал на нас, давая шанс обойтись меньшими силами. Во всяком случае, на первых порах.

Взвесив все обстоятельства, командующий флотилией принял окончательное решение: проводить десант теми силами, какие есть.

Отряду пограничников, составлявшему основу десанта, придавался — в качестве группы первого броска — взвод морских пехотинцев (командовал им лейтенант Андрей Кощей). Для высадки выделялись четыре бронекатера, для артподготовки и поддержки десанта — мониторы «Ударный» и «Мартынов», стоявшие в Кислицкой протоке, береговая батарея № 725 и две батареи зенитного дивизиона. Высадка назначалась в ночь на 24 июня.

О наших планах мы донесли Военному совету Черноморского флота. И через час, в 23.35 22 июня, получили на десант «добро».

На ФКП подвели итоги первого дня боевых действий. Общими усилиями армейских частей и флотилии были отражены шесть попыток противника переправиться через Дунай в районе Картал, Раздельный, три — у Килии Новой, две — у Вилкова, четыре попытки вброд форсировать Прут близ Рени. Добравшиеся до нашего берега разрозненные группы румынских солдат вылавливались в плавнях. Агрессор понес немалые потери на Дунае, в воздухе, да и на своем берегу. Наши корабли и батареи выпустили за день свыше 1600 снарядов (эта цифра, кстати, заставила подумать о более расчетливом расходовании боеприпасов, поскольку пополнение их могло осложниться).

Настроение было приподнятое — границу удерживаем, врага бьем!.. О положении на остальном фронте мы знали еще мало, но, конечно, понимали, что наш участок границы не самое горячее место и где-то натиск агрессора неизмеримо сильнее.

Ночью началась подготовка к десанту. В остальном второй день войны мало чем отличался на Дунае от первого. Продолжался обстрел нашего берега, в том числе тяжелой артиллерией из Тулчи, Исакчи, Галаца. Под огнем находились Измаильский порт и сам город, позиции кораблей близ Рени. Противник предпринимал новые попытки переправиться через Дунай, но, как и накануне, они были сорваны.

А вода все прибывала. По нашей оценке, условия для высадки десанта оставались благоприятными. В светлое время была проведена предварительная артподготовка. Не показывая, что этому участку уделяется особое внимание, перенося сюда огонь с других целей и вновь к ним возвращаясь, два монитора и береговая батарея в несколько приемов подвергли мыс Сату-Ноу сосредоточенному обстрелу с расчетом на подавление огневых точек, близких к урезу воды.

За войну мне довелось быть причастным ко многим десантам, в том числе к значительно более сложным, но десант на румынский берег Дуная в ночь на 24 июня 1941 года, на исходе вторых суток войны, был первым для всех, кто в него шел, кто участвовал в его подготовке. Потом оказалось, что он был вообще первым морским десантом Великой Отечественной войны.

Контр-адмирал Абрамов, осуществлявший с ФКП общее руководство боем, приказал мне быть на НП командира 725-й батареи. Этот НП фактически становился наблюдательным пунктом командования флотилии, обеспечивая возможность визуально контролировать ход событий. Отсюда же полковник Просянов управлял огневыми средствами береговой обороны.

Наш план не мог предусмотреть всех изменений обстановки, и возникало немало разных опасений. Что будем делать, если на перехват кораблей с десантом выйдут мониторы, укрывавшиеся в Сулинском рукаве? Чем и как задержать речную дивизию противника, если она двинется в это время из Галаца к Измаилу?..

Пока на Дунае, после интенсивной дневной перестрелки, стояла почти полная тишина. Темнота скрывала очертания берегов. Но июньская ночь коротка. Высадку назначили на 2.50, когда только-только начинает светать и бронекатера еще не очень заметны издали, а десантникам уже легче ориентироваться на незнакомом берегу. На переход катерам требовалось около 20 минут. Это время отводилось на артподготовку.

Представители штаба, политработники, посланные на корабли и в части, следили за тем, чтобы все было готово в срок и никаких заминок не произошло. Орудия двух мониторов из Кислицкой протоки и 725-я батарея ударили почти разом. На том берегу сверкнули первые разрывы и заклубился уже различимый в предутренних сумерках черный дым. Тотчас же доложили по телефону, что бронекатера с десантом пошли.

Противник всполошился. Дальнобойные батареи в районе Тулчи открыли огонь по Измаилу. Беспорядочная стрельба поднялась в Сату-Ноу. Но заградительного огня на пути катеров не встало — их пока не видели с того берега.

Скоро бронекатера, шедшие полным ходом, стали видны с нашего НП. Заметил их и противник, но слишком поздно, и задержать не смог. В 2.45 наша артиллерия перенесла огонь в глубину берега. По целям на участках высадки били на ходу из пушек и пулеметов сами бронекатера. И вот через стереотрубу стало видно, как десантники прыгали с катеров в мелкую воду, выбирались на берег. Ни минных, ни проволочных заграждений перед ними не было. Не ждал тут нас враг, не ждал!

Меня попросили к телефону. Узнал голос Саввы Игнатьевича Грачева. Первое донесение по радио с того берега получил, оказывается, он — пограничники своего начальника не обойдут.

— Там порядок, — басил Грачев. — Орлы наши высадились, пошли вперед. Есть несколько раненых. Вот так…

Через полчаса бой в Сату-Ноу стих. На колокольне, макушка которой с корректировочным постом оказалась снесенной нашей артиллерией, появился красный флаг. В короткой схватке вражеский гарнизон, застигнутый врасплох, был разгромлен. Кое-где дошло до рукопашной, но особой стойкости противник не выказал. Около семидесяти румынских солдат сдались в плен, многие разбрелись по плавням.

Ни среди наших пограничников, ни во взводе моряков, которые высаживались первыми, не было ни одного убитого. Такой удаче сперва даже не верилось. Раненые были и в десантном отряде, и на бронекатерах. Катера получили изрядное количество пробоин.

Высадка далась легче, чем можно было ожидать. И, очевидно, не только потому, что действовали мы решительно. Противник не ожидал десанта, не допускал, что мы предпримем его так скоро.

Впрочем, тогда было не до размышлений о том, что нам помогло. Требовалось думать, как закрепиться на занятом плацдарме, как его расширить, чем усилить высаженный десант. Ведь за Дунаем находилась (в чем противник, вероятно, еще не отдавал себе отчета) пока лишь горстка бойцов, всего около роты.

Наш начальник связи Федор Иванович Малец оборудовал батарейный НП прямо по-флагмански — разговаривай с кем хочешь. Отсюда же, по поручению командующего, соединился с Болградом и доложил командиру 14-го корпуса, что десант высажен и закрепляется. Генерал-майор Егоров горячо поздравил, и я был уверен — этим он не ограничится.

Командующий передал, чтобы я возвращался на ФКП.

И как только я туда вошел, узнал от обрадованного Тетюркина: начальник штаба корпуса полковник Рыбальченко уже сообщил, что для усиления десанта выделяется батальон 287-го стрелкового полка 51-й Перекопской дивизии, державшего оборону у Измаила.

Вскоре прибыл договориться о переправе батальона командир полка подполковник С. И. Султан-Галиев. Предложил ему, пока батальон готовится, сходить на ту сторону со мною на катере (раз берег напротив Измаила в наших руках, пересечь Дунай уже можно и в светлое время) — осмотреть плацдарм, разведать на месте возможности его расширения, продумать систему обороны. Подполковник охотно согласился на такую рекогносцировку. А я приказал начальнику связи подготовить к переброске на плацдарм вместе с батальоном пост СНиС, оснащенный рацией, и к следующему утру протянуть туда телефонный кабель.

И вот мы на мысе Сату-Ноу, который немногим больше часа назад я еще разглядывал в стереотрубу. Непривычно сознавать, что ступаешь по чужой земле. Не нужна она нам, присваивать ее не собираемся. Но отсюда совершено нападение на нашу страну, и пусть знает агрессор — никакие рубежи не защитят его от возмездия.

Местность тут своеобразная. С нашей стороны правый берег выглядит возвышенным, но это лишь неширокий гребень — на нем и стоит поселок Сату-Ноу (жителей в нем ни души — скрылись в плавнях), окруженный окопами бывших румынских позиций. А за поселком — заболоченные заросли густого камыша.

Старшим на плацдарме с момента высадки командир роты пограничников лейтенант Николай Егорович Бодрунов. Он уже организовал оборону, не сплошную конечно: бойцов маловато, а прежде всего там, где грунт потверже и вода помельче. Плацдарм обстреливают дальнобойные батареи, а также мониторы из Сулинского рукава. Огонь не прицельный, снаряды ложатся с большим разбросом. Осколками пока никого не задело, как и шальными пулями, которые посвистывают над берегом, — идет беспорядочная пальба из плавней.

Вместе с плацдармом захвачены трофеи — первые на нашем участке фронта: много винтовок, десяток исправных пулеметов, два 76-миллиметровых орудия… Орудий, как и пулеметов, должно бы быть больше. Полковник Просянов, два дня засекавший огневые точки на румынском берегу, считал, что из Сату-Ноу било не меньше четырех пушек среднего калибра. Часть их куда-то исчезла. Объяснение подсказывал характер местности: в плавнях, раскинувшихся вокруг, можно спрятать или утопить, тем более при таком подъеме воды, любое полевое орудие, не говоря уж о пулеметах.

Командир полка сразу оценил реальные возможности расширения плацдарма, особенно по фронту — вдоль Дуная, в чем флотилия была крайне заинтересована. Ведь контроль лишь над небольшим участком правого берега хоть и облегчал положение Измаильского порта, но еще не обеспечивал условий для боевого маневрирования кораблей. Радуясь решимости энергичного, темпераментного Султан-Галиева развивать первоначальный успех десантников, я заверил, что стрелковый батальон, высадившийся на румынский берег, будет поддержан тяжелой батареей и двумя мониторами (корректировщики на плацдарм уже прибыли), а если понадобится — и другими кораблями.

Действовать надо было быстро, не давая врагу опомниться. Батальон полка погрузился на бронекатера и тральщики, был без потерь перевезен на правый берег и вместе с находившимися там пограничниками и моряками повел бой за расширение плацдарма. Огонь мониторов и 725-й батареи помогал преодолевать сопротивление противника, которое было не таким уж упорным. Бронекатера, оставаясь под правым берегом, также поддерживали наступающий батальон. Бойцы перевозились ими, минуя заболоченные места, на лежавшие впереди участки твердого берега, на прибрежные острова.

Продвижение пехотинцев вдоль Килийского рукава (вниз по течению Дуная) шло стремительно, иначе не скажешь. К исходу 24 июня были заняты селение Пардина, острова Татару, Большой и Малый Даллар, отрезанные от берега мелководными протоками. За неполные сутки плацдарм расширился почти до 40 километров по фронту. Глубина его, определявшаяся на большинстве участков тем, где начинались тут плавни, достигала двух-трех километров.

Так на третьи сутки войны на Дунае начала создаваться новая обстановка, более благоприятная для нас. Прицельный обстрел Измаила прекратился. А огонь батарей, продолжавших бить по городу из района Тулчи, был не столь эффективен. И хоть на небольшом, срединном участке пограничного Килийского рукава мы почувствовали себя хозяевами.

В руках противника еще оставалась значительная часть правого берега ближе к устью с укрепленными опорными пунктами в городке Килия Старая — напротив Килии Новой на нашем берегу и в селении Периправа — напротив Вилкова. И пока это было так, флотилия не могла пользоваться низовьями Дуная. Гарнизон Килии Старой представлял также угрозу левому флангу занятого нами плацдарма. В то же время оценка обстановки приводила к выводу, что существует реальная возможность расширить этот плацдарм еще километров на тридцать.

В порядок дня вставал новый десант, с которым нельзя было медлить. Но сил требовалось больше, чем в прошлый раз, батальоном тут было не обойтись.

— Высаживать десант нужно не позже чем утром двадцать шестого. И высаживаться должен полк. Для захвата Килии Старой это не много! — подытожил контр-адмирал Абрамов обсуждение предварительного плана, состоявшееся на ФКП поздно вечером 24 июня.

Теперь все зависело от того, смогут ли армейцы выделить необходимые силы, и я поспешил в Болград.

Командир корпуса встретил ободряюще:

— Ну, поздравляю. Молодцы! Что дальше думаете делать?

Он сообщил, что положение на правом фланге корпуса улучшилось. А то, что на дунайском участке удалось перенести боевые действия на неприятельскую территорию, генерал Егоров оценивал очень высоко, считая это важным для всей своей полосы обороны. Оказалось, он уже обсуждал со штабными командирами, чем можно усилить десант, причем речь шла именно о полке. Просить, убеждать не потребовалось.

В десант назначался 23-й стрелковый полк капитана П. Н. Сироты. Для поддержки десанта кроме береговой батареи, стоявшей у Вилкова, и двух мониторов, которые, оставаясь в протоке, под прикрытием острова, переходили на новые огневые позиции, выделялся гаубичный артполк Чапаевской дивизии. Высаживать десантников должны были 14 кораблей килийско-вилковской группы — бронекатера и бывшие погранкатера — капитан-лейтенанта И. К. Кубышкина, назначенного командиром высадки.

Для первого броска капитан Сирота выбрал лучший батальон, с которым шел и сам. Батальону придавался взвод нашей морпехоты. Высаживаться было решено прямо у Килии Старой, чтобы сразу связать боем гарнизон основного опорного пункта противника. А оттуда одним подразделениям надлежало быстро продвигаться вниз, к устью, другим — вверх, на соединение с ротой Бодрунова.

На подготовку оставалось немногим больше суток. Но подразделения полка успели провести тренировки (в низовьях Дуная нашлось подходящее для этого, скрытое от противника, место). Батальон первого броска совершил учебную посадку на катера. Тем временем две эскадрильи, выделенные командованием флота, нанесли по району Килии Старой бомбовые удары. В течение дня производили огневые налеты мониторы и батареи гаубичного полка. Конечно, мы старались не показать, что готовим высадку — бомбились и обстреливались и другие участки.

Плацдарм, захваченный 24-го, удерживался уверенно. С него доносили о продолжавшемся методическом обстреле дальнобойными батареями, а также о беспорядочном ружейном огне из плавней. Время от времени группы вражеских солдат предпринимали из них вылазки, которые довольно легко отбивались.

Ночь на 26 июня пришлось провести на ФКП, откуда и следил за развитием событий. Донесения подтверждали, что все идет по плану, в свой срок, — посадка передового батальона на корабли, артподготовка, сосредоточение основных сил десанта…

Корабли отваливали от левого берега выше места высадки десанта на правом, и было предусмотрено, что при благоприятных обстоятельствах, если враг их еще не обнаружит, они пройдут часть маршрута с выключенными моторами, самосплавом. Это тоже удалось выполнить, противник не замечал движения десанта даже дольше, чем мы рассчитывали.

Пришло донесение, что десант прорвался к берегу, потом — что высадился весь батальон. Поддерживающая артиллерия перенесла огонь в глубину неприятельской обороны. По пулеметам, уцелевшим ближе к урезу воды, били сами бронекатера. А от левого берега уже отходили портовые буксиры, принявшие на борт остальные два батальона полка.

Через два часа Килия Старая полностью находилась в руках десантников и наш новый плацдарм имел уже 12 километров по фронту. Гарнизон вражеского опорного пункта был разгромлен, его остатки отброшены к Периправе либо, как и в прошлый раз, рассеялись в плавнях. Катера и буксиры возвращались от правого берега с пленными — сдалось более пятисот солдат и офицеров[1]. Было захвачено восемь орудий, тридцать пулеметов, больше тысячи винтовок. И все это — на территории противника.

У нас в этот раз были не только раненые, но и убитые. И все же успеха достигли, как говорится, малой кровью. Вскоре стали известны имена героев. Многое рассказал капитан-лейтенант Иван Константинович Кубышкин, непосредственно руководивший высадкой десанта с головного бронекатера № 132. На нем шел также командир отряда лейтенант Д. П. Козлов. А бронекатером командовал стажер из Севастопольского военно-морского училища мичман Михаил Майоров, который перед самым боем узнал, что ему, как и другим стажерам, досрочно, ввиду начавшейся войны, присвоено лейтенантское звание.

В последние минуты перед началом высадки, когда поддерживающая артиллерия стала бить по отдаленным целям, обстрел с берега усилился: несколько умолкших было ближних огневых точек противника вновь ожили. Почти все катера имели повреждения, на двух или трех тушили пожары. А глубина оказалась недостаточной, чтобы подойти к берегу вплотную. В таких условиях малейшее промедление с высадкой могло иметь тяжелые последствия. Но заминки не произошло: морские пехотинцы, распределенные по всем катерам, спрыгивали в воду и за ними устремился вперед весь десант.

На головном бронекатере самым первым подал такой пример дублер командира и его товарищ по училищу, такой же стажер, тоже лейтенант в мичманской еще форме, коммунист Филипп Образко. В числе первых он выбрался и на берег, хотя еще в воде был ранен, и не выходил из боя, пока десантники не закрепились на суше. А рана оказалась смертельной…

Героическое поведение коммуниста Образко отразило общий настрой бойцов при встрече с первыми испытаниями войны. Потому, наверное, и вспоминается всю жизнь наш товарищ, участвовавший лишь в одном бою, воевавший считанные часы.

Десант в Килию Старую был во многом сложнее высадки в Сату-Ноу, и тут уже почувствовалось, как недостает еще нам боевого опыта. Несмотря на это, люди с честью выходили из трудных, подчас критических положений. Мотористы Александр Жуков и Вячеслав Солоухин, недавние пограничники, спасли лишившийся хода катер, сумев под огнем срастить перебитый бензопровод. Необстрелянным, только еще принимавшим боевое крещение краснофлотцам и на других поврежденных катерах не изменяли находчивость, выдержка. Все катера высадили десантников, все вернулись к нашему берегу.

Отлично держались в бою командиры — такие же необстрелянные, как их подчиненные, все молодые. Каждый был примером мужества для своего экипажа. Командира бронекатера № 131 лейтенанта Ивана Перышкина, дважды раненного и потерявшего немало крови, пришлось даже после боя отправлять в госпиталь в приказном порядке.

К исходу дня полк капитана Сироты, ликвидировав ряд мелких очагов вражеской обороны, сомкнул свой правый фланг с левым флангом десанта, высаженного двумя днями раньше. Два плацдарма слились в один, протянувшийся по правому берегу Килийского гирла на 70–75 километров. Были заняты также все находившиеся здесь острова. Не удалось овладеть с ходу лишь Периправой — там противник основательно укрепился. По планам армейского командования два батальона 23-го стрелкового полка возвращались на левый берег (обратную их переброску мы, конечно, постарались провести незаметно). Для обороны всей новой части плацдарма оставлялся один батальон.

Таким образом, на пятые сутки войны нашим кораблям была обеспечена возможность относительно свободно маневрировать между Измаилом и устьем Килийского гирла, более активно поддерживать сухопутные войска. Вновь действовал Измаильский порт.

Овладение правым берегом не было самоцелью — без этого флотилия просто не могла сколько-нибудь успешно воевать. Легче стало и нашим войскам на левом берегу. А при благоприятном развитии событий, на что мы не переставали надеяться, правобережный плацдарм мог бы послужить опорой для дальнейших наступательных действий.

Об этом, кстати сказать, уже думали в Севастополе. Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский поручил нам выяснить, как смотрит командование 14-го корпуса на возможность совместной — силами флота, армейских частей и Дунайской флотилии (которая должна была бы прорваться в Сулинский рукав) — наступательной операции с целью овладения черноморским портом Сулина. Но командир корпуса не располагал необходимыми силами, а потом об этом не позволило думать общее положение на фронте.

Июньские десанты на Дунае, думается, имели не только чисто тактическое значение. Важен был и сам факт вступления советских войск на неприятельскую территорию. Об этом хочется сказать словами Маршала Советского Союза Н. И. Крылова, который начинал войну в тех же краях, а много лет спустя написал в своих воспоминаниях:

«…Насколько я знаю, больше нигде на всем фронте советскому солдату не довелось в то время ступить на землю врага и хоть ненадолго на ней закрепиться. Батальоны, переправленные моряками через Дунай, словно напомнили агрессору от имени всей Красной Армии: рано или поздно мы придем туда, откуда на нас напали, и кончать войну будем там!»[2]

Война испытывает, война учит

Все первые дни войны мы ждали появления в Килийском гирле, перед Измаилом, мониторов речной дивизии противника. Почему они не вводятся в действие, понять было трудно.

Бывшие австро-венгерские мониторы представляли серьезную огневую силу и были защищены толстой броней. Расчеты, которые мы делали с флагартом Н. К. Подколзиным еще в мирное время, думая тогда об этих кораблях лишь как о вероятном противнике, показывали, что существует лишь чисто теоретическая возможность пробить такую броню 100-миллиметровыми снарядами наших мониторов — при стрельбе с очень короткой дистанции и при встрече снаряда с броней под прямым углом. Орудия же более крупного калибра имел один «Ударный».

Наши мониторы к бою с вражескими, конечно, готовились: побеждают и более сильных! Но особенно мы надеялись на береговую артиллерию, прежде всего на 724-ю и 725-ю батареи с их 152-миллиметровыми орудиями. Вблизи Измаила спешно оборудовалась огневая позиция для еще одной батареи — 726-й. Предназначенные для нее 122-миллиметровые пушки могли бить на 20 с лишним километров. Баржи, которые доставили их из Одессы, были первыми, разгруженными в Измаильском порту, как только он вновь начал действовать.

К штурмовке мониторов противника были готовы «ястребки» капитана Коробицына. Часть самолетов могла брать по паре 100-килограммовых бомб. Бомбардировщикам флотских ВВС ставилась задача наносить удары по кораблям речной дивизии на их стоянках, однако обнаруживать замаскированные мониторы с воздуха оказалось непросто.

Рассчитывали мы также воздействовать на корабли врага активными минными заграждениями. Первая минная постановка была предпринята почти одновременно с высадкой первого десанта — ранним утром 24 июня.

Обычно стараются ставить мины у берегов противника скрытно, так, чтобы он и не заподозрил их присутствия. Но мы сознательно от этого отказались.

На флотилии имелось немногим больше сотни мин (часть — типа «Рыбка», какие использовали на реках еще в гражданскую войну, часть — новые тогда «Р-1» с более мощным зарядом). На заграждение, которым намечалось пересечь Дунай на подступах к Галацу, командующий разрешил израсходовать до четверти наличного запаса. А ширина судоходного фарватера в том районе достигает двухсот метров, и было очевидно, что при той плотности заграждения, какую удастся создать, вероятность встречи кораблей с минами не столь уж велика.

Вот тогда и пришлось задуматься: а нужно ли нам добиваться скрытности минной постановки, не выгоднее ли произвести ее демонстративно? Такую мысль подал флагманский минер флотилии капитан-лейтенант Н. А. Иссарев.

— Пусть враг видит, — говорил он, — как мины ставятся, пусть страшится их. Сколько мы поставим, он сосчитать не сможет… А тралить помешают наши артиллеристы.

Подумали и пришли к выводу: есть смысл действовать именно так. Командующий с этим согласился. Решено было ставить мины не ночью, а когда уже начнет светать и корабли будут различимы с берега.

На рассвете 24 июня четыре бронекатера из ренийской группы кораблей — отряд Шулика, теперь уже старшего лейтенанта, поднялись вверх по Дунаю за линию государственной границы до устья речки Писика, примерно на полпути между Рени и Галацем, и выставили поперек фарватера 24 мины. Противник, заметив катера, открыл по ним огонь, но их прикрывали наши мониторы и 724-я батарея, и Шулик довел постановку до конца. Один бронекатер, получивший повреждения, при отходе был взят на буксир.

Вообще-то бронекатера не предназначены для минных постановок. Идея приспособить их для сбрасывания мин на ходу (оборудовав откидывающиеся скаты), о которой я услышал от Сергея Павловича Шулика, как только прибыл на флотилию, была реализована стараниями флагмина Н. А. Иссарева и начальника техотделения инженер-капитана 3 ранга Н. А. Мунаева. Первыми превратились в быстроходные минные заградители бронекатера отряда Шулика. Успели переоборудовать и еще четыре катера из числа полученных с Балтики.

Только благодаря этому дунайцы и смогли ставить активные минные заграждения. Минзагов, как таковых, флотилия не имела.

Следующая минная постановка была предпринята двое суток спустя с целью затруднить выход в Килийское гирло двух мониторов, находившихся в Сулинском рукаве. Эту задачу выполнял отряд бывших балтийских бронекатеров под непосредственным руководством флагманского минера Иссарева.

И на сей раз мы не стремились действовать совершенно скрытно. На деле видимость оказалась ниже желаемой — из-за сгустившегося перед рассветом тумана. С бронекатеров не разглядели ответвление Сулинского рукава, и отряд, никем еще не обнаруженный, прошел вверх по Дунаю дальше. Понять ошибку и сориентироваться помог выступивший из тумана старинный памятник в честь форсирования Дуная русскими войсками в начале прошлого века. А когда спустились обратно до Сулинского рукава и повернули в него, туман сильно поредел и уже рассвело. И вдруг у берега показались, в каких-нибудь ста метрах от головного катера, борт и башни замаскированного зеленью монитора — корабли противника стояли значительно ближе, чем предполагалось.

Будь наши катера торпедными, им представилась бы возможность нанести врагу неотразимый удар. Бронекатера же (они открыли огонь по ближайшему монитору, а он по ним почти одновременно) не могли причинить такому кораблю серьезного ущерба. Нужно было побыстрее отходить. Однако Иссарев не отказался от того, ради чего сюда шел. Разворачиваясь на обратный курс под усиливавшимся с каждым мгновением орудийно-пулеметным обстрелом, бронекатера начали сбрасывать мины.

Поставить их, правда, сумели два катера из четырех. Но противник, который не мог не видеть характерных всплесков от падения мин, вряд ли был в состоянии определить размеры и границы поставленного у него под носом заграждения — тем более что катера прикрыли свой отход дымовыми шашками.

Отряд вернулся без потерь, но в корпусах катеров обнаружилось немало мелких пробоин. Отделаться только этим помогли и быстрый выход из-под прицельного обстрела, и то, что огонь врага, хоть и открытый с кратчайшей дистанции, был — очевидно, из-за внезапности появления катеров — беспорядочным, неточным.

А небольшая минная банка — всего из восьми мин, — дерзко выставленная тем утром, сыграла, по-видимому, не последнюю роль в том, что два неприятельских монитора, введенные в Сулинский рукав, еще долго оттуда не показывались. Дальнейший ход событий подтвердил: наши активные минные заграждения, пусть скромные по масштабам, были поставлены весьма своевременно.

Памятен вечер 27 июня. Долгий напряженный день был заполнен организацией контрбатарейной борьбы и огневой поддержки подразделений на плацдарме, тревогами за ренийскую группу кораблей (о ее трудном положении расскажу дальше особо). Но вот солнце стало клониться к закату, и казалось, уже ничего особенного сегодня не произойдет: к ночи активность противника обычно спадала.

Но в 21 час, когда до сумерек оставались какие-нибудь десятки минут, разом поступили донесения от командира ренийской группы, с 724-й батареи и с расположенного у Рени поста СНиС. И все об одном: со стороны Галаца показалась и идет вниз по Дунаю колонна мониторов. Одновременно по позициям наших кораблей в районе Рени открыли беглый огонь дальнобойные батареи из Галаца, Тулчи, Исакчи.

Выслушав первое донесение, контр-адмирал Абрамов сказал:

— Ну что ж, будем встречать «гостей». Передавайте сигнал!

Считая, что встреча с главными силами речной дивизии раньше или позже должна произойти, мы в штабе прорабатывали возможные ее варианты. И был установлен особый сигнал (известный и во взаимодействующих с нами армейских частях), предупреждавший о приближении вражеских мониторов. По нему требовалось изготовиться к бою не только с самими мониторами. Их выход мог, например, прикрывать решительную, крупномасштабную попытку противника переправить на наш берег сухопутные войска.

Для удара по прорывающимся мониторам предусматривался вызов морских бомбардировщиков. Однако сейчас это отпадало; самолетам, базировавшимся под Одессой, уже не хватило бы светлого времени (возможно, с расчетом на это корабли, так тщательно прятавшиеся от нашей авиации, и вышли в предсумеречный час). Но эскадрилье флотилии до цели было недалеко, и капитан Коробицын получил приказ готовить все до единого истребители к вылету на штурмовку.

У артиллеристов вступила в действие плановая таблица боя, разработанная вместе со штабом Чапаевской дивизии для координации огня ренийской группы кораблей, 724-й батареи и 99-го гаубичного артполка. Согласованные действия корабельной, береговой и полевой артиллерии ужо помешали врагу форсировать Дунай, помогли закрепиться на правом берегу нашим десантникам. Теперь надо было общими силами нанести сосредоточенный огневой удар по быстро движущимся кораблям.

Для береговой батареи цель была досягаема почти с момента обнаружения, и она открыла огонь первой. Орудия наших мониторов и полевые гаубицы включались в огневой налет на пределе своей дальнобойности. На НП 724-й, выгодно расположенном, находились и артразведчики гаубичного артполка.

Огнем управляли умелые командиры. Смелый Кринов, если бы не удалось задержать врага иначе, не остановился бы и перед тем, чтобы, невзирая на неравенство калибров и брони, вывести три своих монитора навстречу четырем неприятельским и бить по ним в упор. И все же, зная, каковы эти мониторы, невозможно было исключить прорыв их и к Рени, и к Измаилу.

До этого, однако, не дошло. И события развивались столь скоротечно, что, если бы, допустим, командующий захотел сам или поручил мне понаблюдать за ходом боя, мы не успели бы добраться с ФКП ни до какого НП.

Донесения от капитан-лейтенанта Кринова, от командира 724-й батареи капитана Спиридонова, с берегового поста — от кого по телефону, от кого по радио открытым текстом (тут уж было не до зашифровывания) — поступали каждые две-три минуты. Мы не ждали, что вот-вот узнаем о потоплении вражеских кораблей — они обладали высокой живучестью. А нанесены ли им повреждения и какие, могло выясниться не сразу. Но важно было, как ведет себя противник, как реагирует на наш огонь, где находится.

Минут восемь — десять в донесениях повторялось: «Колонна мониторов продолжает идти вниз». Конечно, за это время корабли, хотя их движение и ускорялось течением, могли пройти не так уж много. Если считать не по прямой, а по фарватеру, делающему выше Рени большие изгибы, они были еще довольно далеко от устья Прута и пограничного участка Дуная, ставшего линией фронта. Сюда они, вероятно, рассчитывали подойти, когда будет смеркаться. И к четырем мониторам, шедшим из Галаца, здесь могли присоединиться те два, что укрывались под Тулчей.

По приближавшимся кораблям вели огонь с берега и с воды уже все орудия, достававшие до них из района Рени.

Колонну мониторов проштурмовали «ястребки», часть которых сбросила 100-килограммовые бомбы. Пора было решать, что делать, если не сможем остановить вражескую речную дивизию до выхода ее к нашему переднему краю.

Но вот ренийский пост СНиС передал: «Корабли противника резко замедлили ход». А минуту спустя — новое донесение: «Корабли поворачивают назад…»

Мы не спешили этому поверить. Наблюдатели на посту могли ошибиться: им мешали разрывы снарядов. Но сомнения рассеял четкий, уверенный доклад с 724-й батареи: «Мониторы повернули все вдруг и легли на обратный курс». Поворот «все вдруг» означает, что идущие в строю корабли по сигналу флагмана меняют курс одновременно, все сразу. В данном случае так был совершен поворот на 180 градусов — каждый из мониторов развернулся на месте, и вся колонна, набирая ход, пошла обратно к Галацу, сопровождаемая — пока позволяла дистанция — огнем нашей артиллерии.

Что же произошло? Что заставило эти речные броненосцы повернуть назад, еще не имея, по-видимому, тяжелых повреждений? И в чем все-таки состояла их первоначальная задача?

Не на все эти вопросы мы находили исчерпывающий ответ. Кто-то высказал предположение, не был ли выход речной дивизии некой демонстрацией. Но что она могла противнику дать?

Как бы там ни было, расчеты операторов показали (и это подтвердили данные визуального наблюдения): мониторы повернули, не дойдя до минного заграждения, поставленного нашими бронекатерами поперек фарватера 24 июня.

Противник знал о нем — оно ставилось у него на виду. И, быть может, уже понял, что заграждение неплотное, наметил, где безопаснее его форсировать. Однако, попав под сосредоточенный огонь нашей артиллерии, эффективность которого должна была возрастать с каждым километром, подвергшись штурмовке с воздуха и имея основание ожидать ее повторения (при первой мы не потеряли ни одного самолета, были лишь пробоины в плоскостях), враг, очевидно, все-таки не решился преодолевать в такой обстановке невидимый минный барьер. А потом ведь пришлось бы форсировать его вновь, после боя, который еще неизвестно как мог окончиться.

Так объяснили мы себе в конце концов поведение противника. Кстати, на мониторах, по данным нашей разведки, находились при румынских командирах немецкие офицеры, фактически диктовавшие все важные решения.

Главные силы неприятельской речной дивизии больше ни разу не показались ниже Галаца за все время боев на Дунае. Попытка выдвижения их к переднему краю, прорыва к Рени или Измаилу не повторилась. Однако тогда мы считали ее повторение вполне вероятным. И потому поставили еще одно заграждение — почти напротив Рени, от середины фарватера к правому берегу. А в то заграждение, перед которым мониторы повернули назад, мины были добавлены.

Одной из целей сорвавшегося выхода румынских мониторов к фронту могло быть уничтожение ренийской группы кораблей капитан-лейтенанта Кринова. Скованная в отношении маневра, но остававшаяся на передовом рубеже с выгодными огневыми позициями, она стала для врага как бельмо на глазу.

Держать здесь корабельный отряд было важно для содействия сухопутным частям, оборонявшимся как на Дунае, так и на Пруте, для того чтобы не давать врагу переправляться на левый берег и не пускать в низовья Дуная его речную дивизию.

Группа Кринова — три монитора, отряд бронекатеров и два тральщика — с первых минут войны находилась под вражеским огнем. Кораблям пришлось спешно менять стоянки уже на рассвете 22 июня, а потом — по нескольку раз в сутки. Они маскировались в нависавших над водой зарослях, дерзко подходили под откосы правого, чужого, берега Прута. Но противник засекал и новые стоянки кораблей (мы считали — с помощью звукометрических средств). Пока не требовалось открывать огонь, на мониторах не включались никакие механизмы, не выходили в эфир рации. И все же каждые четыре — шесть часов корабли подвергались очередному огневому налету. Кроме тяжелой артиллерии из Исакчи и Галаца по ним била плавбатарея из задунайского озера Крапина.

В этих сложных условиях, маневрируя на коротком участке Прута (менее чем в километре от устья его перегораживали фермы моста, взорванного румынами еще в 1940 году), ренийская группа проявляла постоянную боевую активность. Была подавлена опасная для кораблей батарея, ликвидирована система наблюдательных постов противника за Прутом. Бронекатера выходили на минные постановки, несли по ночам дозор. Корабельная артиллерия во взаимодействии с береговой и полевой пресекала попытки врага форсировать Дунай, а также и Прут в его низовьях, у Журжулешты.

Но если ни один из трех мониторов и не был поврежден в течение недели, то слишком; долго так продолжаться не могло. Тяжелые снаряды все чаще ложились вблизи кораблей. Надо было или отвести ренийскую группу к Измаилу, что было нежелательно, да и совсем не просто, или иметь наготове какой-то иной, хотя бы временный, выход из положения, которое могло вот-вот стать критическим.

Такой выход нашелся. Продолжавшийся паводок (уровень воды поднялся уже на четыре метра) побудил Кринова обратить внимание на озеро Кагул, расположенное невдалеке от Рени. Озеро, отделенное от Дуная неширокой полосой суши и уходящее от него на много километров, достаточно глубокое, с густыми зарослями камыша у берегов, само по себе вполне могло служить кораблям и запасной позицией, и укрытием. Но мы не брали его в расчет, поскольку с Дунаем озеро связывала мелкая, обычно непроходимая для кораблей речка Викета, перекрытая рыболовной запрудой. Необычно высокий летний паводок изменил положение. В результате резкого подъема воды в Дунае Викета потекла вспять и стала совсем другой. Кринов послал катерные тральщики обследовать речку, и их командиры доложили, что после подрыва рыболовной запруды переход в озеро мониторов будет возможен.

Конечно, воспользоваться этой возможностью означало пойти на определенный риск: спади вода — и корабли окажутся запертыми в озере. Однако за водой можно было следить — спадает она постепенно. Да и разведывалось это на случай особых обстоятельств, когда чем-то рисковать пришлось бы так или иначе.

Такие обстоятельства не заставили себя ждать. Наступил день, когда противник, не производя обычных огневых налетов на корабли ренийской группы, вел лишь пристрелку, но сама эта пристрелка отличалась возросшей точностью. У командования группы были основания считать: враг готовит массированный удар по кораблям, возможно, с привлечением кроме известных стационарных батарей подтянутой к Дунаю тяжелой полевой артиллерии. А для корректировки огня, по-видимому, использовались какие-то более совершенные технические средства.

Настораживали также участившиеся полеты над районом стоянки кораблей воздушного разведчика. Если противник, уточнив тем или иным способом их позиции, бросит на них даже не очень большую группу бомбардировщиков, мониторам трудно будет отбиться своими зенитками. А никакие другие средства ПВО их не прикрывали.

На исходе дня 29 июня капитан-лейтенант Кринов собрал на мониторе «Ростовцев» командиров кораблей группы и предложил каждому высказать свое мнение о дальнейших действиях в сложившихся условиях. Командиры мониторов А. С. Маринушкин, П. Д. Визальмирский, В. М. Орлов считали, что возможности стоянки в устье Прута исчерпаны. Так оценивал положение и сам Кринов. После «военного совета» на «Ростовцеве» он радировал командующему, что считает необходимым этой же ночью перейти в озеро Кагул, с тем чтобы, базируясь в нем, продолжать выполнение прежних боевых задач.

Командиру ренийской группы, в силу условий ее дислокации, предоставлялась большая самостоятельность, и Кринов пользовался ею здраво. Но сейчас у контр-адмирала Абрамова все же возникли сомнения: не переоценивается ли опасность, угрожающая кораблям? Однако проверка опасений Кринова означала бы отсрочку маневра по крайней мере до следующей ночи, что могло обойтись дорого. Подумав, командующий санкционировал предложенные действия.

С наступлением темноты мониторы и остальные корабли, не включая двигателей, спустились по течению до устья Викеты и благополучно вошли в нее, а затем и в озеро. К утру на месте разрушенной рыболовной запруды был натянут имитировавший ее трос с чурбаками, чтобы не заметила никаких перемен воздушная разведка. На Викете оборудовали водомерный пост для непрерывного наблюдения за уровнем воды. Здесь же развернули корпост трех мониторов. Другой корабельный корпост, обеспечивавший контакт с армейцами, находился в расположении одной из батарей гаубичного полка близ Картала.

Той же ночью, перед переходом кораблей на новую стоянку, была поставлена минная банка в протоке, соединяющей Дунай с озером Крапина на правом берегу. Нужно пояснить: тогда мы еще не имели полной уверенности, что оттуда бьет несамоходная плавбатарея. Допускалось присутствие в озере румынского монитора, который мог выйти на перехват наших кораблей. Чтобы исключить такую возможность, Кринов и решил использовать последние оставшиеся у него шесть мин. Мины успешно поставил (на этот раз скрытно) бронекатер лейтенанта Кондакова.

В озере Кагул три монитора избавились от каждодневного обстрела тяжелыми батареями. Здесь было легче рассредоточивать и маскировать корабли, и врагу не удавалось обнаружить их стоянки. Сами же мониторы, выдвигаясь на огневые позиции в северной части озера (ближайшей к району их прежних позиций в устье Прута), могли, как и раньше, поддерживать наши сухопутные части, препятствовать противнику в форсировании Дуная.

Шла вторая неделя войны. Дунайский участок фронта (он находился конечно же в стороне от направлений главных ударов фашистского агрессора) оставался одним из немногих, где боевые действия велись пока на линии государственной границы, и был, вероятно, единственным, где нашим войскам представилась возможность закрепиться на территории противника.

75-километровая полоса правого берега, захваченная 24–26 июня, удерживалась крайне ограниченными силами. 28 июня оттуда были сняты пограничники майора Грачева, герои первого десанта, — их ждали другие боевые задачи. На плацдарме, протянувшемся от Сату-Ноу за Килию Старую, остались два батальона неполного состава.

Высокий паводок, поднявший воду и в плавнях на правом берегу, превративший многие низинки в протоки, сделал плацдарм своеобразным архипелагом. Это помогало обходиться там малыми силами. Однако противник, приспособившись к создавшимся условиям, стал выдвигать в плавни огневые точки и корпосты на плотиках (то же самое делалось и с нашей стороны).

Десантники вступали в бой на различных участках плацдарма изо дня в день. Их поддерживала артиллерия с левого берега. За Дунаем имели своих корректировщиков гаубичный артполк, береговые батареи, мониторы. При необходимости могли вылететь на штурмовку «ястребки».

Организация боевого управления высаженными войсками сложилась не сразу — опыта в этом не было. Единый общевойсковой начальник для всего плацдарма не назначался: как управлял бы он подразделениями, разбросанными на десятки километров по узкой кромке берега и местами разобщенными водой? Но батальоны, выделенные из двух разных полков и действовавшие за Дунаем в отрыве от них, решали общую задачу. А поскольку опорные пункты на том берегу создавались в интересах флотилии и сообщаться с ними, снабжать их можно было только по воде, командир 14-го корпуса вскоре пришел к заключению, что флотилия и должна отвечать за плацдарм со всем на нем находящимся. Два «задунайских» батальона, насколько помню, устным распоряжением командира корпуса были оперативно подчинены флотилии, которая, в свою очередь, подчинялась в оперативном отношении комкору-14.

30 июня создалось трудное положение в районе Сату-Ноу, где высадился наш первый десант. Этот край плацдарма подвергся необычно сильному артобстрелу, а контратаки вражеской пехоты, скопившейся в плавнях, повторялись с таким упорством, что скоро не осталось сомнений: враг всерьез рассчитывает сбросить нас с самых важных позиций на правом берегу — напротив Измаила.

По прямому телефонному кабелю, протянутому через Дунай, комбат капитан Ф. К. Турган докладывал на ФКП об осложнявшейся обстановке. Когда выяснилось, что противник вклинивается в том месте, где глубина плацдарма не достигала и километра, контр-адмирал Абрамов приказал:

— Берите, начальник штаба, катер и отправляйтесь туда. На месте виднее, что можно сделать. И не возвращайтесь, пока положение не упрочится.

Подполковник Султан-Галиев (батальон был из его полка) послал со мною капитана из своего штаба — в помощь молодому комбату. Резервов у командира полка не было.

На месте стало еще яснее, что сегодняшний натиск врага — самый сильный с тех пор, как плацдарм существует. Десантники основательно закрепились, зарылись в землю, и артобстрел издалека не наносил им большого урона. Но отбиваться от вражеской пехоты, имевшей немалый численный перевес, было трудно. Она лезла из камышей там и тут на фронте до трех километров, охватывая наши позиции полукольцом. И комбату нечем было, не оголив другие участки, подкрепить тот, где противнику оставалось продвинуться на какие-то сотни метров, чтобы рассечь наши боевые порядки.

«Добавить сюда огня за счет чего угодно!» — ничего иного я придумать не мог. Батальон уже поддерживали оба монитора — «Ударный» и «Мартынов», стоявшие в Кислицкой протоке, и 725-я береговая батарея (ее новая соседка, 726-я батарея, еще не действовала). Но в Кислицкой протоке у нас были и бронекатера. Мы избегали — хотя фашистская авиация и не висела над Дунаем так, как висела она тогда над фронтом дальше к северу, — среди дня выводить корабли с замаскированных стоянок без крайней необходимости. Однако сейчас стало именно крайне необходимо, чтобы бронекатера подошли к правому берегу и с короткой дистанции ударили по наседающей вражеской пехоте из своих скорострельных трехдюймовок, а если понадобится — и из пулеметов.

Пользуясь разрешением командующего делать то, что представится нужным, я по радио приказал отряду бронекатеров идти к Сату-Ноу. Затем по телефону, через оперативного дежурного по ФКП, вызвал на штурмовку два звена истребителей. Связь — спасибо подполковнику Мальцу! — не подвела.

«Ястребки» появились через считанные минуты. Не задержались и бронекатера — идти было недалеко. Старшина Александр Троян, исполнявший обязанности адъютанта, встретил их под откосом у уреза воды и просемафорил приказание: «Бить по видимым целям».

Видимой целью была пехота противника. Пушки катеров действовали как штурмовые орудия на переднем крае. Огонь с Дуная и с воздуха сосредоточился на участке, где успел образоваться вражеский клин. Ощутив подмогу, десантники на пятачке воспрянули духом. В ходе боя стал обозначаться перелом.

Мы с комбатом Турганом не без опаски поглядывали на небо: налет вражеских бомбардировщиков осложнил бы все опять. Но они не показывались, должно быть не было поблизости. А наши истребители делали заход за заходом. Катера защищал от огня тулчинских батарей выступ берега.

Из блиндажа батальонного КП было видно, как солдаты противника залегли, как начали отходить, как побежали обратно в камыши, но скрыться в них успевали не все. Огонь кораблей переносился на ближнюю полосу камышовых «джунглей», чтобы не дать врагу сосредоточиться для новых атак.

Через полтора часа я смог доложить командующему, что положение на плацдарме восстановлено и противник активности не проявляет.

В оперативных документах того времени отмечено, что в попытке отбить у нас район Сату-Ноу участвовало до двух полков румынской пехоты. Трудно поручиться за абсолютную точность этих данных, но силы, введенные 30 июня в бой, чтобы сбросить с плацдарма стрелковый батальон, несомненно, превосходили его числом в несколько раз. А отпор, полученный врагом, и понесенные им потери возымели действие: столь решительной попытки ликвидировать наши опорные пункты на правом берегу больше не предпринималось.

Вся полоса правобережного плацдарма продолжала удерживаться двумя батальонами, не имевшими вооружения более тяжелого, чем пулеметы и ротные минометы. Когда меня спрашивают сейчас, как все-таки они могли держаться, я отвечаю: благодаря поддержке артиллерией — и корабельной, и с левого берега. Об усилении этой поддержки, о лучшей ее организации немало заботилось командование флотилии.

Артиллерия являлась также главной силой, не дававшей врагу прорваться через Дунай на советскую территорию, пересечь здесь границу. Дорог был каждый действующий ствол на кораблях и на берегу. А тем более такие стволы, какими пополнила наш арсенал вступившая в строй 726-я батарея — самая дальнобойная и на флотилии, и на всем южном участке фронта. 3 июля она успешно провела первую боевую стрельбу.

Командовал батареей капитан А. Г. Кривошеев. Ее орудия стали использоваться также в качестве кочующих. Полковник Просянов обычно руководил этим лично. Если обстановка позволяла отлучиться с ФКП, иногда и я отправлялся с ним в эти ночные рейды — меня всегда тянуло к артиллеристам, тем более когда затевалось что-то новое.

Трактор буксировал орудие вдоль берега, на другом тягаче — снаряды. В заранее подготовленной точке — остановка. Орудие производит несколько выстрелов по вражеским батареям, расположенным в районе Тулчи, и тут же передвигается на 400–500 метров дальше. Снова выстрелы, а затем такой же быстрый переход на следующую временную позицию. Стрельба велась, конечно, по площадям с помощью планшета. Управлял ею сам Просянов.

Противник, засекая довольно точно наши временные позиции, открывал по ним ответный огонь. Рассчитывать, что он примет выстрелы кочующего орудия за появление на нашем берегу новых батарей, не приходилось (если иногда и мог принять, то ненадолго). Но отвлекать таким образом часть огня дальнобойной артиллерии врага все-таки удавалось. И сам обстрел — тоже дальнобойными орудиями — со все новых, неожиданных позиций должен был создавать для него добавочное напряжение.

На румынском берегу тяжелых батарей стояло больше, чем у нас. Ими командовали офицеры гитлеровского вермахта, из немцев состояла и орудийная прислуга. Эти батареи продолжали методично бить по Измаилу. Город опустел, большинство жителей перебрались в окрестные села, оставшиеся учреждения — в подвалы.

Стреляя по городу даже с большой дистанции, промахнуться трудно. Но вывести из строя хоть одну нашу батарею врагу не удавалось. Поврежденные орудия сразу же ремонтировались. Иной раз какой-нибудь батарее приходилось ненадолго умолкать, чтобы уберечь людей. Долгое время береговая артиллерия имела потери только ранеными, да и то небольшие. Бывало, что осколками прямо обсыпало пушку, но ее расчет успевал укрыться в нишах орудийного дворика. Предусмотрительность полковника Просянова, руководившего оборудованием всех огневых позиций, сказалась и в этом — у артиллеристов были надежные укрытия.

Однако и мы не могли похвастаться тем, что уничтожили какую-нибудь из тяжелых неприятельских батарей, удаленных от переднего края. Не удавалось это и флотским бомбардировщикам — батареи хорошо маскировались. Но на какое-то время огонь из-за Дуная все же ослабевал. Разведчики подтверждали, что точность стрельбы наших батарей возрастает.

Хочется подчеркнуть главное: перевес в огневой силе не помогал врагу закрепиться где-либо на левом, советском берегу Дуная, тогда как мы удерживали обширный плацдарм на правом.

Сейчас понимаешь: после первых своих боевых успехов мы подчас недооценивали противника. С этим связан просчет, пусть частный, ставший памятным и горьким уроком.

Как уже говорилось, десанту, занявшему Килию Старую, не удалось продвинуться по правому берегу до самого устья. Там, напротив Вилкова, оставалось в руках противника селение Периправа — опорный пункт с гарнизоном в несколько сот солдат и тремя простреливавшими весь плес батареями. Из-за них буксирам и баржам с грузами для флотилии очень трудно было входить в Дунай с моря. Приходилось задерживать каждый караван в Жебриянах, пока наши батареи хотя бы ненадолго заставят замолчать вражеские, а огонь неподавленных орудий отвлекали, вступая с ними в перестрелку, бронекатера.

От намерения овладеть Периправой мы вынуждены были отказаться. Но контр-адмирал Абрамов решил попытаться хотя бы частично вывести из строя мешавшие нам батареи. Он приказал высадить туда небольшой десант моряков.

Командовать десантным отрядом вызвался начальник разведотделения штаба старший лейтенант К. Д. Зайцев. Он предложил подходящее место высадки — чуть ниже Периправы, изучил возможные подходы к вражеским батареям, подобрал для выполнения задачи 25 краснофлотцев и старшин. Предполагалось, что штурмовые группы десантников, избегая боя с основным гарнизоном Периправы, проникнут на позиции батарей, дезорганизуют управление и связь, подорвут несколько орудий. Поддерживать и прикрывать действия и отход отряда должны были две береговые батареи, два монитора, бронекатера (открывая огонь по сигналам командира десанта). Сама же высадка планировалась без артподготовки, скрытно.

У дунайцев уже были боевые удачи. Они внушали надежду, почти уверенность, что и этот замысел — дерзкий, но, надо признать, недостаточно отработанный (все готовилось в большой спешке) — будет осуществлен. Вышло же иначе…

Началось с того, что десант не смог выйти вовремя, в самый темный час недолгой летней ночи. Призадуматься бы тогда — не разумнее ли отложить все на сутки? Вместо этого положились на пресловутое «авось», пренебрегли тем, что противник, захваченный врасплох нашими первыми десантами, стал настороженнее. А тут еще редкостно не повезло одному из бронекатеров с десантниками: в низовьях Дуная очень мало скрытых подводных препятствий, и все же этот катер напоролся за засосанную песком корягу, застрял на ней… Будь в те минуты потемнее, это, может быть, не сразу заметили бы с неприятельского берега. Теперь же и застрявший катер, и второй, поспешивший на помощь, попали под прицельный огонь. Батарею, обстреливавшую их, заставили замолчать наши корабли прикрытия. Но разбить один катер и поджечь другой она успела.

Мы потеряли два бронекатера и несколько человек убитыми. В их числе были командиры обоих катеров и старший лейтенант Константин Зайцев, молодой штабист, настоявший на том, чтобы именно ему поручили вести в бой десантный отряд. Больше двадцати моряков выбыли из строя ранеными (до нашего берега они добрались вплавь с помощью товарищей).

Война сурово напомнила: организации боя, подготовке его, управлению им нам еще учиться и учиться.

Повторная попытка убрать или ослабить вражеский огневой заслон в устье Дуная таким же способом, разумеется, исключалась. Свой гарнизон в Периправе противник усилил.

Линией фронта остается граница

Положение на фронте севернее дунайского участка осложнялось. Заняв левобережье Прута в среднем его течении, захватив Бельцы и Оргеев, враг угрожал Кишиневу, рвался к Днестру. При очередном моем посещении Болграда полковник Рыбальченко сообщил, что на Дунае, ввиду необходимости усилить правый фланг корпуса, будут оставлены всего три стрелковых батальона (помимо находившихся на плацдарме). Но и это, как оказалось, было ненадолго.

Вечером 8 июля, приехав на КП 14-го корпуса по срочному вызову генерал-майора Егорова, я узнал: во избежание охвата частей корпуса продвинувшимся вперед противником они отводятся на рубеж озера Ялпух, вытянувшегося западнее Измаила и Болграда. В связи с этим командир корпуса приказал нынешней же ночью вывести из озера Кагул, расположенного между Ялпухом и Прутом, в район Измаила наши корабли.

— Они там свое сделали, а теперь держать их в Кагуле слишком рискованно, — сказал генерал. И невесело усмехнулся: — Отвечать-то за ваши мониторы и мне!..

Отвод ренийской группы (мы продолжали называть ее так) к Измаилу означал не просто переход, а прорыв: более 40 километров маршрута приходилось на плес, не прикрытый нашим правобережным плацдармом, простреливаемый неприятельскими батареями. Отнюдь не исключалось и появление здесь мониторов, оставшихся в Сулинском рукаве. А ночи стояли лунные…

Кринов получил приказ прорываться к Измаилу, и через полчаса по речке-протоке двинулись мониторы. Головным шел «Железняков», который вел сам Криков, заменив заболевшего командира корабля. За ним— «Жемчужин», «Ростовцев».

Около полуночи корабли стали выходить в Дунай. В этом районе уже кружило звено наших «ястребков». Капитану Коробицыну было приказано, чтобы все летчики-ночники, сменяя друг друга, летали над Дунаем, заглушая шумом моторов работу корабельных машин. Мониторы же, выйдя на фарватер, начали спускаться самосплавом.

Однако так продолжалось недолго. Тихая и светлая ночь, лунная дорожка на речной глади были на руку не нам. Враг обнаружил корабли и открыл огонь. Им теперь оставалось одно — продолжать движение. Помочь же кораблям, прикрыть их двумя стоявшими под Измаилом береговыми батареями, можно было лишь на второй половине маршрута.

Задолго до этого я приехал на НП 725-й батареи, откуда в такую лунную ночь Дунай просматривался почти как днем. Но гораздо раньше, чем смог что-то увидеть, стала доноситься (ночью звуки распространяются над водой далеко) артиллерийская канонада. А с ФКП репетовали по телефону радиограммы Кринова, краткие, без подробностей, ставших известными уже потом.

На пути мониторов и сопровождавших их бронекатеров старшего лейтенанта Шулика было четыре особо опасных участка.

Первый — траверз озера Крапина немного ниже устья Викеты. Это тут выяснилось, что движение наших кораблей замечено — по ним открыла огонь батарея, выдвинутая к урезу воды. Однако ответные залпы дунайцев оказались точнее: на третьей минуте орудия на берегу умолкли, а корабли не получили никаких повреждений. Ввести в действие находившуюся в озере тяжелую плавбатарею противник почему-то не успел.

Дальше — Исакча, укрепрайон с мощными огневыми средствами, подавить которые артиллерия мониторов не могла. Но еще в ту пору, когда мы только осваивались на Дунае, было замечено, что укрыться от огня батарей на Исакчинских высотах можно в «мертвом пространстве», образуемом самими высотами. Этим и воспользовался Кринов. Корабли повернули к вражескому берегу и прошли под его кручами, обстрелянные только из пулеметов. Артиллерия на высотах смогла открыть по ним огонь лишь вдогонку.

От нашего НП это было еще далеко, Исакча — за поворотом Дуная, но мы уже видели отсветы залпов над темным горизонтом. А корабли в то время увеличили интервалы в колонне и шли, заволакиваемые дымом от шашек, сбрасываемых на воду бронекатерами. Должно быть, враг в темноте не понял, что шашки дымят на воде, позади кораблей, — снаряды ложились с недолетом.

Затем надо было прорваться мимо Сулинского рукава, где укрывались два монитора, наверняка имевших выгодно расположенные корпосты, а в глубине берега — батареи Тулчи. Здесь противник попытался перерезать путь кораблям неподвижными огневыми завесами. Чтобы их преодолеть, мало прикрыться дымом. Проскочить между залпами мог помочь лишь тончайше рассчитанный маневр скоростями с резким переключением ходов от самого полного до самого малого. Потом Кринов рассказывал: подчас снаряды ложились так, что всплесками заливало палубу. Но корабли один за другим оставляли за кормой и эти огневые барьеры — самые грозные на их пути.

Начиная с траверза Сулинского рукава колонну кораблей уже могли — на пределе своей дальнобойности — прикрывать измаильские береговые батареи. Трудно на такой дистанции вести контрбатарейную борьбу, если неоткуда корректировать огонь, но полковник Просянов (он провел всю ночь на НП 725-й, руководя отсюда стрельбой двух батарей) сделал все возможное, чтобы ослабить удары врага по прорывающимся кораблям. А в Кислицкой протоке стояли наготове — и поддержать огнем, и выйти, если понадобится, навстречу — мониторы «Ударный» и «Мартынов».

Ночь была уже на исходе, луна поблекла, начинало светать. Корабли, смутно различимые через стереотрубу в клубах дымовой завесы, поворачивали в Килийское гирло, огибая заболоченный мыс Чатал. Это место тоже относилось к опасным.

Из плавней Чатала неоднократно открывали огонь орудия некрупного калибра. Они могли обстреливать цели на нашем берегу, а тем более корабли на фарватере, почти в упор. Их подавляли, пытались даже захватить, прочесывая плавни со стороны плацдарма у Сату-Ноу, но кочующая батарея куда-то исчезала, а потом вновь давала о себе знать. Там ли она теперь, было неизвестно.

Оказалось — там. Батарея поторопилась себя обнаружить, открыв огонь раньше, чем корабли с ней поравнялись. А в воздухе снова находились «ястребки», поднятые для штурмовки. Открыли на ходу ответный огонь и сами мониторы (когда проходили Исакчу и Тулчу, их артиллерия молчала, чтобы не обозначать врагу цель). Просянов перенацелил на Чатал 725-ю береговую батарею, а 726-я, самая дальнобойная, продолжала обстреливать Тулчу.

Обстрел кораблей с мыса прекратился. Над широким плесом, который им еще оставалось пересечь, стал сгущаться, словно спеша их укрыть, предутренний туман.

Возвращение группы мониторов и бронекатеров в район Измаила было вынужденным отходом. И все же дунайцы выиграли трудный, многоэтапный бой, в котором решалась судьба трех из пяти главных боевых кораблей флотилии. Три монитора прорвались без повреждений и потерь в людях, и Кринов у трапа доложил командующему, что они готовы к выполнению любых новых задач.

Но капитан-лейтенант Кринов доложил также, что привел группу не в полном составе. Бронекатер, подбитый при постановке мин под Галацем, и два катерных тральщика, тоже нуждавшиеся в ремонте, он приказал потопить в озере Кагул, чтобы они не стали для прорывающихся кораблей обузой. Решение об этом Кринов принял самостоятельно, считая, что согласовывать его, отвечать по радио на возможные запросы о состоянии неисправных кораблей нет времени. Потом Всеволод Александрович признавался: он немало перешил, не зная, как посмотрят на это старшие начальники.

В ходе боев на речных рубежах подчас приходилось, скрепя сердце, уничтожать даже и вполне исправные корабли — иначе они достались бы врагу. Но тогда, в самом начале войны, мы встретились с такой необходимостью впервые. А ведь корабль для моряка — святыня. Некоторым товарищам казалось: Кринов взял на себя слишком много. Командующий, насколько можно было понять, не осуждал его, по и не спешил безоговорочно одобрить его действия.

Изучение всех обстоятельств прорыва ренийской группы убедило, что попытка вывести неполноценные в маневренном отношении корабли могла дорого обойтись остальным, То, как поступил с ними капитан-лейтенант Кринов (вернувшийся тем временем к управлению всем дивизионом мониторов), было признано правильным.

9 июля начальник штаба 14-го корпуса сообщил об отводе с дунайского рубежа последних сухопутных частей, кроме находившихся на правобережном плацдарме. Вся ответственность за участок фронта от Рени до устья Дуная возлагалась на флотилию. Полковник Рыбальченко так и сказал: «Принимайте оборону, моряки!..»

Между тем армейская разведка предупредила: в районе Тулчи противник сосредоточил значительные силы — до 6 тысяч солдат. Возможно, для удара по Измаилу. Сведения о накоплении переправочных средств в плавнях на румынском берегу имелись уже давно.

Мы еще надеялись на улучшение в ближайшем будущем положения на фронте. Но приходила и горькая мысль, что флотилия, оставшись на Дунае одна, может не продержаться тут до благоприятных перемен. Думать надо было прежде всего о том, как выстоять сегодня, завтра…

Особенно беспокоил участок, где около 20 километров реки и берега не прикрывались ни 724-й батареей, находившейся в районе Рени, ни батареями, стоявшими близ Измаила. Было решено перебросить из пулеметной роты несколько расчетов на незащищенные участки берега и создать там хотя бы небольшие опорные пункты на базе постов СНиС, имевших стереотрубы и налаженную связь. Однако необходимы были стрелковые подразделения для патрулирования берега и прикрытия батарей, для прочесывания плавней и ликвидации переправляющихся по ночам вражеских лазутчиков. Людей, которых мы могли собрать в тылах флотилии, на все это не хватало.

Оставалось искать резервы в городе. Как ни обезлюдел он, а какую-то силу поставить в строй еще мог. И очевидно, пора было объединить ее с тем, чем располагала флотилия, раз оборона Измаила вставала в порядок дня. По поручению командующего я отправился к секретарю областного комитета партии М. Г. Кузнецову, работавшему со своей оперативной группой в подвале здания.

Сразу же состоялось решение: передать в распоряжение флотилии местный истребительный батальон — около 600 человек. Не все они имели оружие, но у нас сохранились еще штук двести румынских винтовок с патронами к ним — из трофеев, взятых при высадке десантов. Помогло людьми также управление НКВД. Вместе с полуэкипажем и тыловыми службами набралось до тысячи бойцов.

Так был создан для обороны берега и города сводный полк флотилии. Возглавивший его начальник участка ПВО полковник В. А. Матвеев за сутки сформировал подразделения, вывел их на позиции, организовал боевое управление. По-новому были расставлены батареи зенитного артдивизиона — с расчетом на стрельбу не только по воздушным целям. В качестве подвижного огневого резерва сводного полка была введена в строй имевшаяся в секторе береговой обороны учебная батарея — четыре старые трехдюймовые пушки на конной тяге.

Как раз в это время прибыли в распоряжение командующего флотилией досрочно выпущенные из Военно-морской академии, как и весь их курс, капитаны 3 ранга К. М. Балакирев и И. И. Смирнов. Для меня и Тетюркина это были товарищи по командному факультету. Балакирева хорошо знали и многие служившие на Дунае днепровцы: в академию он уходил с Днепра, был первым командиром монитора «Ударный», переведенного потом сюда.

Контр-адмирал Абрамов решил использовать «академиков» как представителей штаба на верхнем и нижнем участках операционной зоны флотилии, примерно равных по протяженности. Капитану 3 ранга Смирнову поручалось держать под контролем все происходящее от Измаила до Рени, капитану 3 ранга Балакиреву — от Измаила до устья. Мы посидели вместе над картой, и наши направленцы, получив общее представление об обстановке, отбыли на участки. Скажу сразу — дела им хватило и они очень помогли штабу.

Тревожно проходили ночи. Противник не мог не обнаружить отвода с левого берега армейских частей, но он уже знал силу огня наших батарей и вряд ли решился бы теперь на форсирование Дуная при свете дня. Если оно действительно готовилось в крупных масштабах, то скорее всего — в темное время. А малочисленным защитникам право-бережного плацдарма постоянно угрожали ночные вражеские вылазки из плавней.

Бронекатера, как и прежде, несли по ночам дозоры. Но теперь и мониторы выводились ночью ближе к правому берегу, чтобы при необходимости оказать максимально быструю и действенную поддержку гарнизону плацдарма. Два монитора командующий решил перевести ближе к устью для блокирования опорного пункта противника в Периправе. Три других во главе с «Ударным» оставались под Измаилом. Один или два из этих мониторов дежурили по ночам вблизи Сату-Ноу, где десантники занимали самые важные позиции. Как всегда, корабли были в готовности и к бою с речным противником.

Два румынских монитора, укрывавшихся под Тулчей, однажды все-таки вошли вновь в Килийское гирло. Произошло это утром 13 июля. Донесение с поста СНиС о выходе кораблей противника из Сулинского рукава опередило лишь на минуты открытие ими огня. Обстрелу подверглись Измаил и район расположения двух ближайших к нему береговых батарей. Хотя ночь уже миновала, нельзя было исключить того, что появление мониторов — составная часть каких-то более широких действий против нашего берега или плацдарма, а может быть, и сосредоточенного удара по Измаилу.

Я поспешил на НП 725-й батареи. У Просянова, распоряжавшегося там, все было готово к любому обороту событий, как, впрочем, и на кораблях и в сводном полку Матвеева. Однако активности со стороны противника где-либо еще не наблюдалось. Мониторы же вели себя осторожно: выйдя на фарватер, они продвинулись вниз совсем немного. Огневой бой шел на больших дистанциях. И если снаряды с мониторов не попадали на позиции наших батарей (в городе разрушения, конечно, были), то и батарейцам не удавалось поразить вражеские корабли. Через полчаса мониторы прекратили огонь, скрылись.

Выход румынских мониторов мог быть своего рода разведкой и почти наверняка должен был повториться, поскольку ушли они безнаказанно. Требовалось позаботиться, чтобы впредь наш огонь по ним был эффективнее.

Мониторы снова вошли в Килийское гирло на следующее же утро. Мы предусмотрели несколько возможных вариантов боя, развернули дополнительные корпосты. Но сложилось так, что самым нужным оказался запасной корректировщик, который вообще-то даже не был артиллеристом.

На посту Раздельный, расположенном почти напротив того места, где начинается Сулинский рукав, служил радистом-наблюдателем старший краснофлотец Яков Поляков. Это был превосходный специалист. Он обладал отличным глазомером, досконально знал местные ориентиры, на учениях неоднократно включался в состав корпоста. Старший лейтенант А. М. Молчанов, возглавлявший участок СНиС, и предложил подключить Полякова к корректировке артогня.

Решили не пренебрегать этим умельцем. Радиста проинструктировали, снабдили рацией «6-ПК» для прямой связи с НП полковника Просянова, определили, где ему дежурить на укрытой в камышах надувной шлюпке (и быть готовым, если понадобится, вброд продвинуться с рацией к самому краю плавней). Обеспечили и прикрытие — в плавнях, пусть и на своем берегу, оно было необходимо.

Полякову, можно сказать, повезло: неприятельские мониторы он увидел в нескольких сотнях метров от себя (они остановились на фарватере, удерживаясь на месте машинами). И радист-наблюдатель не оплошал. Получив после пристрелочных выстрелов его поправки, наши батареи, несмотря на большую дистанцию стрельбы, накрыли цель. Один из кораблей получил два прямых попадания в корму.

Это еще не означало, что он выведен из строя — броня бывших австро-венгерских «речных дредноутов» была крепкой. Но досталось монитору, по-видимому, изрядно. А батареи усиливали огонь, к ним присоединились, получив от Просянова целеуказания, наши мониторы, стоявшие в Кислицкой протоке. И противник, прекратив обстрел Измаила, ретировался, прикрываясь дымовой завесой.

Перед тем как уйти, мониторы густо обстреляли из пулеметов плавни на нашем берегу. Должно быть, немецким офицерам, распоряжавшимся на этих кораблях, или кому-то еще стало ясно, что такая точность стрельбы из-под довольно далекого отсюда Измаила — неспроста. А корпост мог укрыться поблизости только в плавнях.

Полякова и прикрывавших его товарищей вражеские пули не задели. За образцовое выполнение боевого задания радист был удостоен ордена Красного Знамени.

До конца дня весь участок берега обстреливался тулчинскими батареями. А когда стемнело, на это довольно пустынное место переправились на плотиках, прикрываемые артогнем с мыса Чатал, несколько десятков греничаров, которые, надо полагать, рассчитывали обнаружить и захватить в плавнях корректировщиков.

За два последующих дня греничары были оттуда выкурены, часть их перебита или пленена. Мониторы же больше не рискнули выйти из Сулинского рукава, пока мы оставались на Дунае.

Невозможно было без сплошной обороны на суше, без прожекторов, которыми мы тогда не располагали, полностью пресечь просачивания с правого берега мелких групп противника (особенно если они ночью в глухих местах пересекали Дунай на одной-двух лодках, бесшумно гребя обернутыми мешковиной веслами). Но противник убеждался, что от более крупных вторжений советский берег по-прежнему защищен. Удерживалась и румынская территория, занятая в результате десантов.

На ночь корабли рассредоточивались так, чтобы сектора наблюдения с них перекрывали один другой. Благодаря высокой воде оказалось возможным ввести два бронекатера по узкой протоке в озеро Ялпух, и там они тоже несли дозор, содействуя отошедшим на рубеж озера частям 14-го корпуса. Но на Дунае корабли не могли больше действовать выше Измаила. А как раз между Измаилом и Рени чаще всего приходилось отбивать попытки врага зацепиться за левый берег. Если это происходило далеко от позиций береговых батарей, часть орудий превращалась в кочующие. Батарея на конной тяге — подвижной артрезерв Матвеева— не раз выдвигалась к Карталу, где до недавнего времени стояли гаубицы чапаевцев. Выручали и пулеметные гнезда, созданные на постах СНиС.

Подводя итоги прошедшего боевого дня и готовясь к завтрашнему, в штабе ломали голову над тем, как и чем укрепить уязвимые участки обороны. На левом фланге надо было не дать врагу отрезать флотилию от моря. На правом — удержать Рени. Подразделения, прикрывавшие городок в устье Прута, возглавил начальник оргстроевого отделения штаба подполковник П. А. Комаров. В некоторых донесениях тех дней упоминается сводный полк Комарова. Фактически же мы имели под Рени — кроме 724-й батареи и пулеметной роты — не больше батальона.

Из Севастополя телеграфировали: «Можем прислать до тысячи краснофлотцев, если найдете, чем вооружить». Запасом винтовок флот не располагал — не морское это оружие. Но и нам неоткуда было их взять, все трофейные уже пошли в ход.

Обстановка требовала от дунайцев все большего напряжения сил. Летчики капитана Коробицына теряли счет вылетам за день — то для воздушного боя, то на штурмовку. И никто не жаловался на перегрузку. Однако побывавший у нас инспектор флотских ВВС признал, что этим отважным ребятам необходимы хотя бы двое суток передышки, и из Одессы прилетела на подмену другая истребительная эскадрилья. А морские бомбардировщики продолжали по нашим заявкам наносить удары по Тулче, Исакче, Периправе.

Новый начальник разведотделения капитан Оссовский, назначенный вместо погибшего Зайцева из сухопутных пограничников (он еще носил прежнюю свою форму с зеленой фуражкой), докладывал сведения о продолжающемся сосредоточении на том берегу вражеской пехоты со средствами усиления. И мы готовились отстаивать Измаил. В обкоме партии, у М. Г. Кузнецова, обсуждались меры укрепления обороны города, которые предусматривали использование всех наличных сил и ресурсов.

Поддержкой служило и сознание, что Чапаевская дивизия и другие войска, отведенные непосредственно от границы, находятся близко и, если потребуется, могут за считанные часы вновь выдвинуться к Дунаю. КП 14-го корпуса по-прежнему был в Болграде, генерал Егоров оставался нашим оперативным начальником. Положение, когда флотилия своими силами, только с двумя стрелковыми батальонами на правобережном плацдарме, держала дунайский фланг Южного фронта, представлялось временным, переходным, да иным и не могло быть. Но к чему переходным — мы пока не знали.

Непобежденные

Судьба дунайского участка фронта решалась не на нем, а севернее, где враг продолжал продвигаться в глубь Молдавии. В полосе 35-го стрелкового корпуса (это был правый сосед 14-го) разгорелись бои за Кишинев, и удержать его не удалось. Отчетливо обозначилось стремление противника наступать на Одессу. Создавшаяся обстановка делала неизбежным постепенный отвод войск, сражавшихся на юге Бессарабии, к Днестру — иначе они оказались бы отрезанными.

И Дунайская флотилия получила приказ: прикрыв отход частей 14-го корпуса, прорываться в Черное море, идти в Одессу. Подвижные батареи сектора береговой обороны, как и зенитчики, должны были следовать туда же по суше.

Приказ поступил от Военного совета Черноморского флота. Затем его подтвердило армейское командование. Из Москвы поступила телеграмма Наркома Военно-Морского Флота, которая могла доводиться до личного состава только после объявления приказа об отходе:

«Дунайская флотилия действовала храбро и решительно, полностью выполнив поставленные перед ней задачи, показав прекрасные образцы боевой работы. Уверен, что славные дунайцы и впредь будут бить противника так же, как они били его на Дунае. Кузнецов»[3].

С полковником Рыбальченко, Тетюркиным и операторами просидели ночь над сводной, общей для корпуса и флотилии, плановой таблицей — надо было учесть все и уйти так, чтобы враг не сел на плечи. 17 июля отправляли, тщательно это маскируя, хозяйство тыловых служб на вспомогательных плавсредствах. Флагмех Богомолов и начальник техотделения Мунаев обеспечивали корабли, особенно мониторы, добавочным аварийным имуществом. Речные корабли не приспособлены плавать по морю. В сороковом году их готовили к переходу с Днепра на Дунай чуть ли не месяц. Теперь надлежало хотя бы запасти брусья, распоры для подкрепления бортов и переборок, материал для заделки возможных пробоин.

На рассвете 18-го бронекатера старшего лейтенанта Шулика, еще раз став минзагами, перекрыли заграждением из 32 мин дунайский фарватер в районе устья речки Репида, немного выше Измаила. Руководил постановкой флагманский минер Иссарев. Это была хоть и не очень плотная, но все же преграда для вражеских мониторов, на случай если бы противник, обнаружив отход флотилии, вздумал ее преследовать. А он уже показал, что к нашим минам относится серьезно.

Вечером свертывался береговой ФКП. Мы попрощались с товарищами, которым предстояло двигаться на восток по суше (до Днестра — в боевых порядках 14-го корпуса). Управлять маршем «сухопутных дунайцев» командующий поручил капитану 2 ранга И. В. Фроликову. Подвижные батареи, обеспеченные тракторной тягой, и пулеметчики на автомашинах уходили последними. Пока не ушли корабли, они должны были, оставаясь на месте, вести огонь как обычно.

Командование флотилии и оперативная группа штаба перешли на «Ударный», остававшийся пока вблизи Измаила. Корабли были рассредоточены. Два монитора находились в низовьях Дуная.

От Измаила до моря по судовому ходу меньше 90 километров. Но близ устья — Периправа с направленными на фарватер батареями. Раз не удалось их уничтожить, важно было, чтобы там не подготовились к перехвату кораблей, не ждали прорыва в ближайшие часы. А это зависело, в частности, от того, удастся ли нам незаметно снять с правого берега десантные подразделения.

Для свертывания плацдарма отводилась первая половина ночи на 19 июля. Казалось бы, дело простое: всех десантников, находившихся на правом крыле плацдарма — в Сату-Ноу, Пардине и на прилегающих островах, сможет принять на борт один отряд бронекатеров, способных пересечь Дунай за считанные минуты. Но тут недопустим даже мелкий просчет. Вот почему план эвакуации десанта и ее маскировки разрабатывался детальнейше.

Руководство снятием десантников и ответственность за то, чтобы на правом берегу не осталось ни одного бойца, возлагались на капитана 3 ранга Балакирева. Десантники об отходе заранее не предупреждались. На сбор рассредоточенных взводов и рот командирам давалось не более часа. Расчет был на эвакуацию плацдарма «по-тихому», совершенно скрытно. Но на тот, крайне нежелательный, случай, если бы пришлось прикрывать снятие десанта огнем, в распоряжении Балакирева находились два монитора.

Когда на Дунае происходило что-то важное, я привык быть на НП 725-й батареи, и теперь, сойдя с «Ударного» на берег, приехал туда в последний раз. С нашей стороны велся в обычном режиме методический огонь. Бронекатера, принимавшие десантников на борт постепенно и в разных точках, подходили к правому берегу так, чтобы это было похоже на маневрирование ночного корабельного дозора. Противник нигде не всполошился, все шло как будто гладко.

Но что плацдарм действительно удалось свернуть так, как было задумано, в том числе и ниже, у Килии Старой, где десантников переправляли бронекатера другого отряда вместе с бывшими погранкатерами, стало окончательно ясно лишь позже, когда я снова был на борту «Ударного». Балакирев доложил: все армейские подразделения без потерь и без отставших доставлены в пункты сосредоточения на левом берегу.

А подполковник Малец, доложив о снятии правобережного поста СНиС, не преминул упомянуть, что смотан и протянутый через Дунай кабель. У хозяйственного Федора Ивановича такие ценности не пропадали даже в сложной обстановке.

Снимать десант — не высаживать. Тут торжествовать нечего, даже если все удалось, — это не победа. Но не понесли мы на плацдарме и поражения. Ничто не могло перечеркнуть того факта, что наши форпосты за Дунаем, растянутые по фронту на семьдесят пять километров, продержались на неприятельской территории больше трех недель, сослужив немалую службу не только флотилии. И сбросить нас оттуда противник не смог. Понадобилось бы — держались бы и дальше.

Впрочем, не об этом тогда думалось. Что плацдарм на чужой земле!.. Оставлять приходилось свою — Измаил, являвшийся для нас неотъемлемой частицей Родины, дунайский берег, который привыкли считать неприступным…

Мы знали: на направлениях, где фашистский агрессор наступал главными силами, положение много тяжелее. Враг овладел Смоленском, угрожал Киеву, формировалось народное ополчение для защиты Ленинграда и Москвы. Наш участок был не из самых напряженных, но верилось и теперь — в общем ходе войны — не останется бесследным то, что моряки и армейцы почти месяц не давали захватчикам форсировать Дунай.

О том, как оценили действия дунайцев старшие начальники, говорила телеграмма наркома. Говорили об этом и редкие еще в то время награды Родины. Уже в начале июля Президиум Верховного Совета СССР удостоил боевых орденов нашего командующего контр-адмирала Н. О. Абрамова, капитана А. И. Коробицына и двух летчиков его эскадрильи, бывшего морского пограничника капитан-лейтенанта И. К. Кубышкина, других отличившихся дунайцев.

Но не в горький час ухода с Дуная было всем этим гордиться. И то, что уходили мы по приказу, уходили непобежденными, не снимало тяжести с наших душ.

«В тот час не было чувства исполненного долга, было гнетущее чувство вины…» — писал мне сорок лет спустя старый боевой товарищ Всеволод Александрович Кринов, капитан 1 ранга в отставке.

И не забыть, как посуровевший бригадный комиссар Владимир Кондратьевич Беленков, военком флотилии, говорил морякам, отвечая на все, что жгло и томило их сердца:

— Надо стиснуть зубы и драться. Драться там, где прикажут, куда пошлют.

Флотилия оставалась боеспособной, потерь понесла мало. Дунайские корабли с испытанными в боях экипажами могли пригодиться на других реках, к которым подступал фронт. Где именно они понадобятся, должно было выясниться в Одессе, и от нас требовалось дойти туда, сохранив свои силы. А ближайшей задачей стало — прорваться в море.

Лунные ночи кончились. После полуночи становилось, хотя и не надолго, по-настоящему темно. Это определяло тактику прорыва: пока противник корабли не обнаружит — огня не открывать. Нельзя было рассчитывать, что артподготовка, если ее запланировать, подавит все батареи в районе Периправы. А даже единичные уцелевшие орудия могли нанести флотилии большой урон: позиции у них выгодные, река там суживается, до фарватера — 300–400 метров.

Провести мимо этих батарей, по существу — кинжальных, надо было ни много ни мало сто один вымпел — столько кораблей насчитывала к исходу дня 18 июля наша флотилия, включая глиссеры и штабные катера. Корабли двигались несколькими группами, чтобы не создавать слитного гула машин, и с большими интервалами внутри каждой, чтобы не сближать для противника цели.

«Ударный», сопровождаемый бронекатерами, шел головным. На подходе к Периправе были выключены дизеля и моторы, и корабли, удерживаемые рулями на фарватере, несло вперед течением. На палубах все замерло, слышалось только журчание воды за бортом. Тишина стояла и на берегу. «Дрыхнут они все, что ли?» — произнес кто-то шепотом. Наверное, так оно и было.

Вслед за флагманом тихо, без боя, вышли из Килийского гирла еще два монитора, много мелких кораблей. Огонь был открыт только по кораблям последней группы, да и то с опозданием. Прикрывая арьергард, вступили в бой наша батарея под Вилковом и мониторы, занявшие позиции в Очаковском рукаве дунайской дельты. Мы потеряли один бронекатер с экипажем. Сто кораблей прорвались. Из них около десяти имели повреждения и потери в людях. Бронекатера, шедшие концевыми, поставили на фарватере остававшиеся у нас мины.

Следующий день флотилия провела в дунайской дельте. Корабли рассредоточились, замаскировались в камышах. Море слегка штормило, и надо было подготовить экипажи к предстоящему походу.

Под вечер корабли стали сниматься с якорей по дивизионам и отрядам. Замыкала движение канлодка из Одесской базы, принявшая на борт демонтированные орудия последней дунайской батареи. «Ударный», перед тем как дать ход, произвел огневой налет по Периправе. Это был наш прощальный салют Дунаю.

Волнение достигало трех-четырех баллов. Крейсеру «Коминтерн» и двум эсминцам, которые вышли из Одессы нас прикрывать и держались мористее, это было нипочем. Но плоскодонным речным кораблям приходилось туговато. Довольно скоро начали поступать семафорные донесения об изгибах корпусной стали, о первых трещинах. Личный состав стоял по отсекам в готовности к борьбе за живучесть кораблей. На некоторых уже приходилось откачивать воду.

Но корабли шли вперед. И люди, борясь со стихией, веселели.

— Ни черта, дойдем! И еще повоюем!

Не знаю, кто это крикнул на палубе «Ударного» звонко и задорно, — кажется, высунувшийся из люка моторист. А запомнилось, должно быть, потому, что это отражало общее настроение и что-то в этом роде говорил себе, наверное, каждый из нас.

Глава третья ДНЕПРОВСКАЯ ВОЗРОЖДАЕТСЯ В СТАЛИНГРАДЕ

Стиснуть зубы и драться!

Переход по неспокойному морю дался нелегко: некоторые мониторы и катера получили повреждения, каких не имели за месяц боев. Но все сто вымпелов, выведенные из Дуная, были к утру 20 июля у одесских причалов.

Нас встретил член Военного совета флота дивизионный комиссар Н. М. Кулаков. Он побывал на многих кораблях, хвалил моряков за боевые дела, расспрашивал о подробностях последних событий на Дунае. Чуткий к тому, что волнует краснофлотцев и командиров, Николай Михайлович, не дожидаясь вопросов, разъяснял: флотилия остается флотилией, называться будет по-прежнему Дунайской, а воевать — пока на других реках, где надо помочь армейцам остановить врага.

В Одессе находился также заместитель Наркома ВМФ вице-адмирал Гордей Иванович Левченко. Вернувшись откуда-то ночью (шла подготовка к обороне города и военно-морской базы), он вызвал контр-адмирала Абрамова, бригадного комиссара Беленкова и меня. На ночном совещании у Левченко определились наши ближайшие задачи. Определился и новый, сокращенный, состав флотилии.

Одесской базе мы передавали береговые батареи и 38 сторожевых катеров, бывших пограничных (но командовавшего ими капитан-лейтенанта И. К. Кубышкина оставляли на флотилии командиром дивизиона бронекатеров), а два монитора — в Днепровский отряд Пинской флотилии, действовавший под Киевом. Остальные корабли было приказано вести в Николаев, на Южный Буг. Туда же отправлялись по суше наш зенитный артдивизион, рота морпехоты и подразделения, сформированные в Измаиле, а по воздуху — эскадрилья истребителей.

Нас предупредили: в Днепровско-Бугском лимане много сброшенных фашистской авиацией мин. Но малая осадка кораблей позволила пройти по кромке прибрежных отмелей.

В лимане, когда миновали Очаков, старшие лейтенанты П. Д. Визельмирский и В. М. Орлов вывели из общего строя свои мониторы «Жемчужин» и «Ростовцев». Подняв традиционный прощальный сигнал «Счастливого плавания», они отвернули вправо, к устью Днепра. А Дунайская флотилия вошла в Южный Буг, в низовьях необъятно широкий, поднялась до Николаева.

Надолго ли мы здесь, никто не знал. Штаб разместился в опустевшем училище морских летчиков имени Леваневского. Пока враг не подступил к Бугу, провели рекогносцировку незнакомой реки: на нескольких катерах командиры кораблей и оперативный состав штаба обошли за сутки возможный район боевых действий — до Вознесенска, что в 150 километрах от устья. Корабли же встали на срочный заводской ремонт.

Николаев — город корабелов, исстари оснащавший судами всех классов Черноморский флот. Трудно передать, с какой заботливостью отнеслись эти искуснейшие мастера к скромным речным кораблям, с каким усердием, работая день и ночь, залечивали их боевые раны, повреждения, нанесенные стихией. А какой был восторг, когда зенитчики монитора «Ударный» на виду у всего завода сбили фашистский самолет-разведчик!

Город жил тревожно. Буксиры уводили вниз по Бугу недостроенные корабли. С запада стекались искавшие спасения от врага люди. Никогда не забуду колонну подростков, которую я нагнал, возвращаясь из Одессы (вызывал за боевыми распоряжениями командарм Приморской генерал-лейтенант Н. Е. Чибисов, в оперативном подчинении которого находилась флотилия). Тысяча или больше ребят из ремесленных училищ шли через знойную степь — усталые, пропыленные, с запекшимися губами… Посадил, сколько вместилось, в машину — чем еще мог им помочь?..

К началу августа корабли были отремонтированы. Ядро флотилии составляли теперь три монитора, 17 бронекатеров, отряд катерных тральщиков. К ним прибавились две канонерские лодки с морскими орудиями — стотридцатками, переоборудованные из самоходных барж. В Николаев прибыл штаб Южного фронта — его войска в сложившейся тяжелой обстановке отводились на рубеж Буга, и командующий фронтом генерал армии И. В. Тюленев подчинил Дунайскую флотилию непосредственно себе.

Передовой отряд флотилии (мониторы «Ударный», «Железняков» и четыре бронекатера), возглавить который выпало мне, был развернут под селом Новая Одесса. Глубины позволяли подводить корабли к берегу, маскируя их в камышах. А первый огневой налет был предпринят по скоплению танков в занятом врагом Вознесенске.

Он производился по приказу командующего фронтом в ночь на 9 августа. Командир флагманского монитора капитан-лейтенант И. А. Прохоров (стрелять предстояло его кораблю, артиллерийскую боевую часть которого возглавлял старший лейтенант П. В. Кручин) послал в разведку двух краснофлотцев, уроженцев этих мест, и они точно выяснили, где сосредоточились танки и самоходные орудия к исходу дня. «Ударный» дал пятнадцать залпов главным калибром. Обстреливалась также станция, над которой мы увидели с корабельного мостика взметнувшийся огненный купол — это взорвался эшелон с боеприпасами. Разведчики установили, что уничтожено около десяти танков, что огневой налет застал фашистов врасплох, вызвал панику. А потом, у одной из переправ, на корабль пришел командир кавалерийской части — поблагодарить за разбитую тогда же самоходную батарею, очень досаждавшую перед тем конникам.

Гитлеровцы поняли, что артиллерийский удар нанесен с реки. Когда мы возвращались с огневой позиции, над Бугом, несмотря на темень, начал шнырять воздушный разведчик. Не давая ему засечь корабль на зеркале воды, Прохоров трижды с полного хода загонял монитор в камыши, и «Ударный» остался необнаруженным.

Корабли, рассредоточенные по Бугу, поддерживали огнем войска, остававшиеся на правом берегу, и прикрывали их переправы. Основных переправ было три, и у каждой корабли находились до конца. Тут, между прочим, выяснилось, что башенные орудия таких мониторов, как «Железняков», имевшие угол возвышения до 60 градусов, весьма пригодны для отражения атак пикировщиков, а они-то больше всего и угрожали переправам. Главный калибр мониторов использовался так впервые.

Нарастала угроза Николаеву. Гитлеровцы прорвались к морю между ним и Одессой, защитники которой теперь держали оборону на изолированном плацдарме. Начался артобстрел Николаева с правого берега Буга, а затем враг появился и на левом берегу, подступал к городу с севера. Вместе со сводным полком Николаевской военно-морской базы и батальонами ополчения город обороняли все сухопутные формирования флотилии.

13 августа и корабли вели бой в черте города, фактически уже окруженного. С трудом прорвались с Ингула — притока Буга — действовавшие там бронекатера старшего лейтенанта Шулика. Наличными силами Николаев было не удержать. А штаб фронта находился уже где-то восточнее, связь с ним прервалась.

Принимать на свою ответственность трудное решение командующему флотилией все же не пришлось. Из Одессы прибыл вице-адмирал Г. И. Левченко, облеченный правами старшего на Юге морского начальника. Придя к выводу, что флотилия больше ничего сделать тут не сможет, он приказал прорываться в ночь на 14-е в устье Днепра, в Херсон, и сам пошел с нами на «Ударном». Наши береговые части прорывались к Херсону по суше.

Моряки уходили из Николаева последними. Через два с половиной года в этот город корабелов первым пришел поднявшийся по Бугу морской десантный отряд старшего лейтенанта Константина Ольшанского — легендарный «отряд 67 героев».

Вице-адмирал Левченко возложил на командующего флотилией ответственность за оборону низовий Днепра — от устья до Казачьих Лагерей. Херсон, входивший в этот участок, но стоящий на правом, западном берегу Днепра, было приказано удерживать, насколько хватит сил и средств. Один монитор — «Железняков» — выделялся для поддержки флотских частей, оборонявших Очаков.

По приказанию Левченко контр-адмирал Абрамов принял на себя обязанности начальника Херсонского гарнизона. Капитан 3 ранга Балакирев был назначен комендантом города и командиром его сухопутной обороны. Гарнизон составили стрелковые формирования флотилии (620 штыков), остатки сводного полка Николаевской базы, пулеметная рота лейтенанта Матвейчука, сохранившая все 22 «максима», с которыми она вступила в войну на Дунае, и зенитный дивизион капитана Шило, практически ставший противотанковым (и также сберегший все свои 12 орудий). Перелетела сюда и эскадрилья Коробицына. Корабли заняли позиции под городом, в протоке Конка, развернув корпосты на колокольнях. НП Балакирева был на башне портового элеватора.

Обстановка была неясной. Связаться по радио с армейскими штабами не удавалось. Не мог ничего сообщить о наших сухопутных соседях и Севастополь. Горячий характером, Левченко решил лично отправиться на рекогносцировку на глиссере (от бронекатера отказался — у глиссера вдвое быстрее ход).

— Абрамов пойдет со мной, — объявил Гордей Иванович мне и бригадному комиссару Беленкову, — Здесь, в Херсоне, пока не вернемся, командовать Григорьеву.

На другом этапе войны это, пожалуй, трудно было бы и представить: два адмирала с двумя краснофлотцами — мотористом и пулеметчиком — обследуют район, где, в сущности, одинакова вероятность встретить своих и противника. Адмиралы — может быть, на свое счастье — прошли всего километров сто, никого не встретив. На глиссере перегрелся мотор, пришлось приткнуть его к берегу. Но пока глиссер обнаружили посланные на поиски бронекатера, прошло немало времени.

События под Херсоном после двух дней неясности и тревожного затишья (за это время мы подготовились встретить врага) развивались быстро и драматически.

Фашистские войска — танки и пехота на машинах — показались в степи утром 16 августа. Вероятно, они надеялись ворваться в город с ходу, однако проверяли, возможно ли это. Появляясь не раз в течение дня на степных дорогах, гитлеровцы откатывались назад, попадая под огонь корабельной артиллерии. Видимо, сил у врага было пока немного. Чтобы не подпустить его к городу, хватило орудий «Ударного», самых дальнобойных.

Но противник получил подкрепления. На следующий день его атаки удалось отбить уже с большим трудом, хотя стреляли и обе канлодки (управление их огнем взял на себя флагарт флотилии старший лейтенант Н. К. Подколзин). Редели наши стрелковые подразделения… А 18 августа стало последним днем недолгой — и все же упорной! — херсонской обороны. Враг потерял до двадцати танков и немало живой силы, но, имея многократный численный перевес, ворвался в город.

Еще несколько часов шли уличные бои, в которых уже почти исключалась возможность использовать корабельную артиллерию, нашу главную огневую силу. Капитану 3 ранга Балакиреву, управлявшему всеми сухопутными подразделениями, был дан сигнал отводить их к причалам порта, где бойцов принимали на борт бронекатера. В порт уже прорывались фашистские танки и самоходки, и бронекатера вели с ними огневой бой. Прямой наводкой бил по танкам «Ударный» со своей стоянки в Конке.

Бронекатерники сняли всех отходивших бойцов. Каждый катер имел повреждения, пробоины, а один погиб со всем экипажем. Это был «двести первый» — тот, с которого управлял остальными командир дивизиона капитан-лейтенант Иван Константинович Кубышкин, бывший черноморский пограничник. Погиб и он.

К тому времени был восстановлен контакт с 18-й армией генерал-лейтенанта А. К. Смирнова, которую мы поддерживали на Буге. Теперь она заняла оборону в районе Каховка, Никополь. Для содействия ей Г. И. Левченко приказал выделить монитор «Мартынов» и пять бронекатеров. Группу кораблей возглавил капитан-лейтенант Л. С. Шик. Оперативно подчиненная командарму-18, она в течение месяца успешно взаимодействовала с сухопутными частями. В середине сентября, когда наши войска были оттеснены от Днепра, а обратный путь для кораблей отрезан, моряки по приказу взорвали их в устье речки Конной. Леонид Самойлович Шик командовал потом канлодкой на Черном море и геройски погиб, высаживая подкрепление на Малую землю.

Оставление Херсона не означало ухода дунайцев с Нижнего Днепра. По левому берегу заняли оборону части 9-й армии, флотилия вступила в боевое взаимодействие с 51-й Перекопской дивизией — соседом еще по Дунаю. Полковник Рыбальченко, недавний начштаба 14-го корпуса, возглавлял теперь оперативный отдел штаба армии, и мы снова, как в Болграде, вместе планировали боевые действия. Помышляли и о контрударах, но для этого все-таки не хватало сил.

Активно использовались оба оставшихся у нас монитора («Железняков» после падения Очакова вернулся на Днепр). Капитан-лейтенант Прохоров, командир «Ударного», подыскал в одной из проток близ Голой пристани не просматриваемую с воздуха стоянку, откуда корабли выходили ночью на просторы Днепра и вели огонь по указанным армейским командованием целям.

На некоторое время оборона приобрела на этом участке стабильность, форсировать Днепр противник тут не пытался. Но выше, у Каховки, он захватил крупный плацдарм на левом берегу, с которого и прорвался к Перекопу.

В дальнейшем дунайцы действовали совместно с ТБУ — Тендровским боевым участком. Это разнородное флотское соединение, возглавляемое генерал-майором береговой службы И. Н. Кузьмичевым, обороняло отрезанный от Крыма и постепенно сокращавшийся участок побережья с Тендровской (а сперва также и с Кинбурнской) косой и прилегающими островами. ТБУ играл важную роль в обеспечении коммуникаций между Севастополем и Одессой, запирал для врага выход из Днепровско-Бугского лимана.

В первой половине сентября штаб флотилии разместился в трех хатках села Покровка на берегу Ягорлыцкого залива. Место было открытое. А как раз в это время на северо-западе Черноморья появились в большом количестве пикирующие бомбардировщики Ю-87. Ими противник пытался пресечь сообщение с Одессой. Доставалось от них и нам.

19 сентября, между двумя воздушными налетами, произошла смена командования флотилии. Я и другие командиры штаба только что вылезли, отряхиваясь, из щели, отрытой за хатой. И вдруг откуда-то появился капитан 1 ранга в черном реглане с удивительно знакомым лицом. Не сразу, но узнал: Александр Сергеевич Фролов из штаба флота. А для меня еще и старшина нашей курсантской роты в военно-морском училище.

— Алька! Откуда ты взялся? — вырвалось у меня.

— Теперь я тебе не Алька, а твой командующий, — ответил, пряча улыбку, Фролов. — И раз ты тут начальник штаба, доложи-ка обстановку!

На торпедном катере, доставившем Фролова из Севастополя, отбыли к новому месту службы контр-адмирал Абрамов и бригадный комиссар Беленков. Военкомом флотилии стал полковой комиссар С. И. Дворяненко, до этого — начальник политотдела.

А. С. Фролов, вскоре ставший контр-адмиралом, а потом возглавлявший штабы флотов и командовавший флотом, был человеком волевым, смелым до дерзости, горячим. Флотилия же, вверенная ему тогда, состояла из двух мониторов, шести бронекатеров, нескольких тральщиков, эскадрильи «ястребков». Сводный полк наших береговых подразделений под командованием полковника В. А. Матвеева был передан Тендровскому боевому участку, канонерские лодки — Одесской военно-морской базе.

Дунайские корабли, оставшиеся в строю, впервые сражались не на реке, а в мелководном морском заливе. Трудно было им прорваться сюда из лимана, мимо Очакова, где фарватер простреливался теперь немецкими батареями. Но еще труднее — отбиваться здесь от фашистских пикировщиков. И на Буге, и на Днепре корабли укрывались в окруженных густыми зарослями протоках. А тут — голый берег с широкими песчаными отмелями. На рейде вблизи штаба мониторы защищались батареями дивизиона ПВО. Выходя на боевое задание, они могли рассчитывать лишь на собственные зенитные средства и на уклонение от бомб маневром.

Вскоре мы потеряли наш флагманский корабль. «Ударный», прикрывая переброску частей на Тендру, погиб на огневой позиции, исчерпав свои боевые ресурсы: стволы главного калибра были расстреляны, кончался и боезапас. Монитор атаковала большая группа «юнкерсов», один из них корабельные зенитчики сбили. Искусным маневрированием Прохоров уклонился по меньшей мере от трех десятков крупных бомб, экипаж героически боролся за свой корабль даже и после прямых попаданий, разворотивших рубку и корпус. Погибло 55 членов экипажа. В рубке, где погиб командный состав корабля, чудом остался в живых лишь тяжело раненный командир дивизиона Всеволод Александрович Кринов. Борт монитора он покинул последним, перейдя на катер.

В Покровке, на берегу Ягорлыцкого залива, стоит теперь памятник героям «Ударного», он воздвигнут в 1971 году силами местных жителей и комсомольцев Одесского медицинского института имени Пирогова. Студенты подняли с борта затонувшего корабля много боевых реликвий, сумели разыскать в разных концах страны бывших членов экипажа, выступили инициаторами их встречи у места последнего боя корабля. Вдохновителем этой благородной работы был многолетний руководитель студенческих экспедиций по местам боевой славы доцент Вадим Викторович Ларин.

Он и студент В. Кленин написали «Балладу о дунайском „Варяге“», песню, которая заканчивается так:

В великой победе горит, как звезда,

Частица, внесенная ими,

И память о них не умрет никогда,

Потомки о них не забыли.

В последних числах сентября остатки Дунайской флотилии были отозваны Военным советом флота в Крым. Мы шли на головном бронекатере вместе с Сергеем Павловичем Шуликом. Шли, конечно, ночью. Курс на Ак-Мечеть или Евпаторию держали, ориентируясь по Полярной звезде — после бесчисленных бомбежек отказали все навигационные приборы.

Корабли приводились в порядок в Стрелецкой бухте под Севастополем. Флотилию пополнили плавбатареей и морским буксиром, который вооружили почти как эсминец (шесть пушек, в том числе три 100-миллиметровых). Нашу роту морпехоты развернули в батальон. А вот бронекатера старшего лейтенанта Шулика ушли воевать на Дон. Действовавший там отряд кораблей возглавлял тоже бывший дунаец — знакомый читателю капитан 2 ранга И. В. Фроликов. Подвижные батареи Дунайского сектора береговой обороны, побывав под Одессой, действовали теперь у Перекопа, и командовал ими по-прежнему полковник Е. Т. Просянов. Там и сложил голову, защищая ворота Крыма, наш Ефим Тимофеевич — скромнейший человек и замечательный командир, прирожденный артиллерист.

Разгоравшаяся борьба за Крым привела дунайцев на Азовское море. Здесь, уже после эвакуации войск с Керченского полуострова, нас застал приказ о расформировании флотилии, датированный 20 ноября. Не выходя из боя, ее немногочисленные корабли были зачислены в Азовскую военную флотилию.

Самым счастливым из кораблей, встретивших войну на дунайской границе, был, конечно, монитор «Железняков», которым командовал старший лейтенант А. С. Маринушкин. Он оставался в строю всю войну, вновь вошел в состав Дунайской флотилии, возрожденной в 1944 году, и дошел с боями до Белграда, Будапешта, Вены. Ныне монитор стоит на вечной стоянке — на постаменте перед киевским заводом «Пролетарская кузница», от причала которого начал свой славный путь.

Для меня служба на Дунайской флотилии закончилась исполнением обязанностей коменданта переправы Еникале — коса Чушка — Тамань в Керченском проливе. Доложив на таманском берегу вице-адмиралу Левченко, что на вверенном мне участке переправа частей 51-й армии закончена, я получил приказание ждать дальнейших распоряжений. И через два дня был назначен начальником штаба Новороссийской военно-морской базы (о ней есть что рассказать, но эта книга посвящена речным флотилиям).

В сентябре 1942 года меня перевели в Наркомат ВМФ — начальником отдела речных и озерных флотилий Управления боевой подготовки, которое возглавлял вице-адмирал С. П. Ставицкий. Сбылись-таки его слова о том, что служба еще сведет нас вместе. Однако — ненадолго. Сознавая, сколь важно все то, чем стал заниматься в наркомате, я чувствовал, что такая работа не по мне, и начал проситься обратно на действующий флот. В мае 1943 года сменялось командование Волжской военной флотилии, туда потребовался также новый начальник штаба, и обо мне вспомнили.

Грозовая весна на Волге

Волжская флотилия под командованием уже известного читателю контр-адмирала Д. Д. Рогачева (он возглавил ее, вернувшись в строй после ранения, полученного на Днепре, в боях за Киев) доблестно сражалась, содействуя сухопутным войскам, оборонявшим Сталинград. Но и после сталинградской эпопеи для моряков война на Волге не закончилась — предстояло еще очистить великую русскую реку от таившихся под водою вражеских мин.

Что боевое траление станет с весны основной задачей Волжской флотилии, было ясно заранее. Однако в сложившиеся представления о масштабах этой работы, о необходимых для нее силах и средствах жизнь внесла существенные коррективы.

Гитлеровцы, отброшенные от Волги далеко на запад, не отказались от борьбы за нее. Они задались целью закупорить, вывести из строя Волгу как транспортную артерию — жизненно важную для нашего фронта. Как стало потом известно, для минирования Волги противником была сформирована специальная авиагруппа, насчитывавшая 100 самолетов и базировавшаяся на востоке Украины. Едва на Волге сошел лед, самолеты-миноносцы вступили в действие. Свой груз они сбрасывали главным образом по ночам и преимущественно над такими участками реки, где не было обходных фарватеров.

Несмотря на производившееся траление, опасность для судов все возрастала. Речные караваны подвергались также налетам вражеских бомбардировщиков. А перевозились по Волге прежде всего нефтепродукты, шедшие с Каспия, — горючее для танков, авиации, машин.

В конце апреля — первых числах мая в районе Каменного Яра, что ниже Сталинграда, подорвались на минах одна за другой несколько наливных барж с авиационным бензином. Пламя охватило реку на десятки километров, движение судов приостановилось. Положение, создавшееся на Волге, обсуждалось в Государственном Комитете Обороны. Вот тогда, наряду с принятием других мер, и было решено укрепить руководство Волжской военной флотилии, на которую возлагалась вся ответственность за безопасность судоходства и перевозки нефтепродуктов с подчинением ей пароходства «Волготанкер» и службы пути Волжского бассейна от Астрахани до Батраков.

Командующим флотилией стал контр-адмирал Ю. А. Пантелеев, до этого — помощник начальника Главного морского штаба, членом Военного совета — дальневосточник капитан 1 ранга Н. П. Зарембо (с ним мы были знакомы еще курсантами). Вместе с Пантелеевым вылетел на Волгу по указанию Верховного Главнокомандования Нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов, а также Нарком речного флота 3. А. Шашков.

Меня назначили начальником штаба флотилии несколькими днями позже. Когда, прилетев в Сталинград, представился наркому, Николай Герасимович Кузнецов объявил, что на вступление в должность дает мне 30 минут.

Всякая заминка в перевозках по гигантской водной магистрали была чревата тяжелыми последствиями. Груз каждого нефтеналивного судна, вошедшего в пределы Волги, уже числился за тем или иным фронтом, где его ждали к определенному сроку. Первое время приходилось работать почти круглые сутки, и пример неутомимости подавал всем наш командующий Юрий Александрович Пантелеев. Быстрее решать возникавшие проблемы помогало присутствие наркома Н. Г. Кузнецова: он оставался на флотилии, пока не убедился, что мы поняли свои задачи.

В дополнение к действовавшим на Волге примерно ста тральщикам нужно было ввести в строй еще двести — за счет переоборудования судов, поступавших от речников и Каспийского пароходства. Требовалось по меньшей мере удвоить число береговых наблюдательных постов.

Обстановка подсказала, что операционную вону флотилии целесообразно разделить на боевые районы, а их, в свою очередь, — на боевые участки. За район стал отвечать командир бригады, а за участок — командир дивизиона тральщиков. Соответственно рассредоточивались подразделения тыловых служб. Все это пошло на пользу делу.

Среди командиров соединений были мои сослуживцы по Амуру и Дунаю. 2-ю бригаду траления возглавлял бывший комдив мониторов Дунайской флотилии Всеволод Александрович Кринов, теперь капитан 2 ранга. А 3-й бригадой речных кораблей (она состояла из канонерских лодок, используемых для конвоирования наиболее важных караванов, а иногда и в качестве мощных буксиров) командовал капитан 2 ранга Николай Дмитриевич Сергеев, с которым мы провели столько тревожных дней на брандвахте под Хабаровском.

В штабе флотилии старых знакомых не нашлось. Но в горячей работе люди узнавались быстро. Нельзя было не оценить опыт и организаторские способности начальника оперативного отдела (теперь в штабе флотилии были отделы) капитана 2 ранга Е. С. Колчина, начальника оргмоботдела капитана 2 ранга И. Г. Блинкова, начальника БОСО — службы военных сообщений — инженер-майора В. И. Кобылинского. Начальник связи капитан 3 ранга В. А. Баранов отлично зарекомендовал себя при развертывании новых береговых постов. Флагманский механик инженер-капитан 2 ранга С. Г. Ионов проявлял неистощимую изобретательность, обеспечивая использование в качестве тральщиков и тралбарж даже очень старых речных судов, которым было по 50–60, а некоторым — чуть не по 100 лет.

Конечно, не все на Волге шло у нас гладко, особенно на первых порах. В борьбе с минами флотилия теряла и людей и корабли — случалось, подрывались тральщики, а иногда и канлодки. Плесы, уже очищенные, проверенные контрольным тралением, вновь оказывались опасными для плавания — враг продолжал минные постановки, все еще надеясь вывести из строя волжскую магистраль, заменить которую не могли никакие другие пути.

Многое решалось на Волге той весной. Потом Н. Г. Кузнецов напишет в своих мемуарах: «Немцы не выдержали напряжения борьбы за Волжский путь и прекратили ее. По правде сказать, и у нас был момент, когда, казалось, поставь враг еще сотню-две мин, и движение будет прервано. Но об этом знали только мы»[4].

Да, противник не представлял в то время, какого крайнего напряжения стоило нам обеспечивать проходимость Волги. Но со второй половины мая 1943 года на ней не погибло ни одно нефтеналивное судно. Движение речных караванов все ускорялось. К июлю объем перевозок горючего стал соответствовать правительственным заданиям, а затем план начал перевыполняться.

То, чего удалось достигнуть в расчистке волжских фарватеров, явилось результатом усилий всего многотысячного личного состава флотилии (масштабы боевого траления потребовали увеличить общую его численность в полтора раза по сравнению с периодом Сталинградской битвы).

Много значило и то, что плечом к плечу с военными моряками самоотверженно действовали все водники. Неоценимую помощь в мобилизации местных ресурсов оказывали партийные и советские органы ряда областей, и прежде всего Сталинградской. Немало помощников нашлось у нас среди жителей приволжских селений — от них поступали сведения о том, где погрузились в воду новые мины. И Военный совет флотилии не раз пользовался предоставленным ему правом — награждать от имени Президиума Верховного Совета СССР орденами и медалями не только отличившихся матросов и офицеров, но и гражданских лиц, способствовавших успеху боевого траления.

В июле, в дни Курской битвы, почувствовалось, что врагу стало наконец не до Волги. Активность фашистской авиации над нею резко пошла на спад, а некоторое время спустя самолеты-миноносцы, как и бомбардировщики, перестали появляться тут вообще.

Позволю себе привести еще несколько строк из книги Н. Г. Кузнецова «Курсом к победе». Вспоминая об одном из своих разговоров с Верховным Главнокомандующим летом того года, автор свидетельствует:

«Верховный похвалил моряков.

— В победе под Курском есть и их вклад, — сказал он. — Передайте это вашим товарищам»[5].

Невытраленных мин на Волге оставалось еще немало, но большим облегчением было уже то, что не прибавлялось новых.

Волжская флотилия существовала до середины лета 1944 года. Однако задолго до этого корабли, не занятые на тралении, понадобились на других реках. И прежде всего на Днепре, к которому фронт стал приближаться осенью сорок третьего.

В начале сентября мы получили приказание готовить к переброске на запад — пока без указания пункта назначения — часть бронекатеров и некоторые другие малые корабли. А через несколько дней стало известно: хотя советские войска еще не вышли к Днепру, Наркомом ВМФ подписан приказ о воссоздании Днепровской флотилии, и ее передовой отряд надлежало сформировать из кораблей, находившихся на Волге.

24 сентября, в обычный час, я направился к командующему с вечерней оперсводкой и отчетной картой. В каюте контр-адмирала Ю. А. Пантелеева на штабном корабле «Волга» застал кроме него члена Военного совета Н. П. Зарембо. Оба как-то загадочно улыбались. Командующий молча протянул мне бланк с телеграммой. Она была подписана наркомом, а в адресе стояла моя фамилия, но до сознания не сразу дошло, что это ко мне относился краткий текст: «Вы назначены командующим Днепровской военной флотилией. В должность вступить немедленно».

За два месяца до этого мне было присвоено во внеочередном порядке звание капитана 1 ранга. Затем последовало награждение орденом Красного Знамени. Однако назначения на командную должность, связанную с особой ответственностью, я никак не ожидал. И когда выслушивал поздравления Пантелеева и Зарембо, вероятно, выглядел довольно растерянно.

Направление — Днепр, остальное уточнится

Немедленно — значит немедленно. На следующий день я передал штаб Волжской флотилии назначенному вместо меня капитану 2 ранга Н. Д. Сергееву. И вступил в командование корабельными подразделениями, которые должны были стать на первых порах ядром возрождаемой флотилии на Днепре.

Туда предназначались 2-й гвардейский дивизион бронекатеров капитана 3 ранга А. И. Пескова (однобашенные бронекатера такого же типа, как действовавшие в начале войны на Дунае), отряды катеров-тральщиков, минных катеров и катеров ПВО, а также самоходная плавбатарея — всего около 40 боевых единиц.

Корабли имели опытные, обстрелянные экипажи. В огне Сталинградской битвы бронекатера заслужили почетное право поднять гвардейские флаги. А плавбатарея, включенная в передовой отряд Днепровской флотилии, можно сказать, родилась в боях на Волге. Кому-то пришла хорошая мысль — соединить два десантных мотобота поперечной площадкой и поставить на нее 100-миллиметровое морское орудие с броневым щитом. Получилась дальнобойная артиллерийская установка с четырьмя гребными винтами и очень малой осадкой, легко выдвигаемая на нужную огневую позицию.

Пока передовой отряд днепровцев находился на Волге, нам выделили сетевой заградитель «Тура», на котором разместился штаб. «Тура» стояла вблизи Сталинграда, и казалось символичным, что именно тут формировалась флотилия, которой предстояло идти на запад, наступать.

К большой моей радости, контр-адмирал Пантелеев согласился отпустить на Днепр превосходного флагмеха инженер-капитана 2 ранга С. Г. Ионова, а на должность начальника отдела боевой подготовки — капитана 3 ранга И. А. Кузнецова, недавнего командира отличившейся под Сталинградом Краснознаменной канлодки «Усыскин». Этим комплектование штаба на первых порах и ограничились. А политотдел флотилии представлял пока один инструктор — капитан 3 ранга И. Н. Завернин.

Предстоявшая перевозка судов по железной дороге, спуск их на воду в неизвестных еще условиях ставили перед нами немало сложных вопросов. Ряд кораблей нуждался в срочном ремонте, в довооружении. Важно было также сплотить людей, дать экипажам кораблей, входивших до того в разные соединения Волжской флотилии, почувствовать себя единым боевым коллективом возрождавшейся Днепровской.

С этой целью было решено провести смотр передового отряда флотилии. Вблизи Сарептского затона, где стояли корабли, нашлась ровная, окруженная деревьями поляна. Под осенним солнцем запестрели протянутые между ними гирлянды флагов расцвечивания. Поздравив личный состав с воссозданием флотилии, я рассказал о ее традициях, о том, как сражались днепровцы в гражданскую войну и в первое лето Великой Отечественной. Затем экипажи кораблей прошли торжественным маршем. Воодушевленные лица моряков, приподнятое их настроение говорили о том, что смотр свою службу сослужил.

Немного позже был проведен и смотр кораблей. И наверное, все, кто стоял в тот день на их палубах в тихом Сарептском затоне, переносились мыслями к ждавшему нас, охваченному огнем боев Днепру.

Советские войска выходили или приближались к нему на широчайшем фронте — от Запорожья до Смоленска. Мы старались представить, где скорее всего может понадобиться сухопутным частям боевое содействие небольшого отряда легких кораблей, каким пока являлась наша флотилия. Следовало полагать — там, где на пути наступления окажется особенно много водных преград. Раздумья над картой приводили к выводу, что наиболее вероятный район наших боевых действий в ближайшей перспективе — среднее течение и верховья Днепра, Березина и Припять, белорусское Полесье.

Но тут же возникали новые вопросы. В каком состоянии теперь Днепр и его притоки? Есть ли там мины? Для борьбы с ними на Волге потребовалось ввести в действие до трехсот тральщиков, а в передовом отряде Днепровской флотилии было пока всего десять. Сколько их понадобится, если и на Днепре гитлеровцы применят мины в широких масштабах?

Получалось, что необходимо еще до отправки кораблей на другие реки иметь на них, так сказать, свой глаз, чтобы из первых рук и без промедления получать оперативную информацию об обстановке. Так возникла идея послать к Днепру мобильную разведгруппу.

Возглавил ее капитан-лейтенант С. Т. Семенов, политработник гвардейского дивизиона бронекатеров, который сам попросил доверить ему это дело. В группу включили гидрографов, инженеров, связистов — всего 14 человек. Посаженные на машину-вездеход с рацией, они через трое суток были уже на берегу Днепра напротив Киева, еще находившегося в руках врага, и, установив контакт с армейцами, начали передавать немаловажные для командования флотилии сведения.

Представления о том, где начнут днепровцы боевые действия, изменялись по мере развития событий на фронте В разное время нам предположительно называли районы Запорожья, Кременчуга, Киева. Не исключалось и использование передового отряда флотилии под Гомелем, на реке Сож.

Первый эшелон с кораблями (их экипажи следовали в прицепленных к тому же составу вагонах) отбыл из Сталинграда еще без конечного пункта назначения. Он был направлен пока в Курск, через который шли пути ко всем возможным районам будущих боевых действий. Уже потом определилось место спуска кораблей на воду: на Десне, близ селения Пироговка, в 125 километрах выше недавно освобожденного Чернигова. А Десна, как известно, впадает в Днепр недалеко от Киева.

Погрузка кораблей на железнодорожные платформы не обошлась, как и всякое необычное дело, без тревог. Но я еще раз увидел, на что способны такие люди, как флагмех С. Г. Ионов и не менее предприимчивый и изобретательный инженер-майор В. И. Кобылинский — недавний начальник ВОСО Волжской флотилии, теперь также назначенный к нам. Выверив продуманный до мелочей процесс погрузки на первом бронекатере (с ним пришлось провозиться полдня), они управлялись с подъемом и закреплением на платформе каждого последующего за два-три часа.

Последний корабельный эшелон уходил с Волги к Днепру 7 ноября. Накануне советские войска освободили Киев. Тем сильнее ощущалось теперь общее нетерпение.

Из Сталинграда отправлялись также составы со всякого рода грузами для флотильских тыловых служб. А из Москвы, как нам сообщили, проследовал в Пироговку отряд полуглиссеров — новеньких, прямо с завода, но уже с обученными экипажами.

С последними кораблями отбыл с Волги в качестве командира эшелона капитан 2 ранга Е. С. Колчин, вступивший в должность начальника оперативного отдела штаба Днепровской флотилии. Узнав Евгения Семеновича за полгода совместной работы, я не мог желать лучшего начопера.

Еще раньше стало известно, что подписан приказ о назначении начальником штаба нашей флотилии капитана 2 ранга Константина Михайловича Балакирева, который после Дуная, Бута и Днепра воевал на Ладоге.

Являться в Сталинград Балакиреву было уже незачем, и я телеграфировал, чтобы он направлялся прямо на Днепр и Десну и присмотрел подходящее место для спуска кораблей на воду. Он и предложил Пироговку, а когда окончательно на ней остановились, организовал там подготовку к приему кораблей.

Днепровская флотилия, как и Волжская, находилась в ведении непосредственно Наркомата ВМФ. Она должна была вступить в оперативное подчинение тому или иному общевойсковому начальнику. Какому именно — решилось в конце октября. Генеральный штаб подчинил флотилию в оперативном отношении командующему 1-м Украинским фронтом.

Неизвестными пока оставались перспективы дальнейшего развертывания флотилии. Что должна она представлять собою, скажем, к весне? Что и когда прибавится к передовому отряду кроме уже отправленных нам полуглиссеров? Хотелось также получить ориентировку относительно характера боевых задач, которые могут ставиться флотилии в ходе наступления войск, посоветоваться с авторитетными командирами о возможной тактике, формах взаимодействия с сухопутными частями. Ведь до тех пор речные флотилии поддерживали только оборонявшиеся войска.

Короче говоря, назревала необходимость побывать в наркомате, управлениях Главного морского штаба, и я испросил разрешения прибыть с докладом по пути с Волги на Днепр.

В день приезда в Москву, 9 ноября, меня принял Нарком Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов. Он прямо сказал, что назначение меня командующим новой флотилией было смелым решением (имелись и другие достойные кандидаты) и мне оказана большая честь, которую надо оправдать.

— Театр у вас сложный, боевые перспективы богатые, — говорил Николай Герасимович. — С Днепровского бассейна, очевидно, перейдете в свое время на Висленский. А дальше есть водные пути, которые, может быть, приведут вас и к Берлину… Очень много будет зависеть от умения найти с армейцами общий язык, на деле показать, чем флотилия может им помочь.

Я внимательно слушал наркома, а у самого дух захватывало. Западный Буг, Нарев, Висла, каналы, соединяющиеся с реками Германии… Размышляя в последнее время над картами, я и сам прикидывал, докуда может в принципе дойти наша флотилия. Но теперь самые дерзкие мои мысли получали подтверждение в кабинете наркома.

Доложив об отправленных с Волги кораблях, я не мог не сказать, что флотилия пока чрезвычайно малочисленна.

— По мере возможности будем усиливать, — ответил Н. Г. Кузнецов. — О видах на это информирует вас подробнее вице-адмирал Степанов. Зайдите также к кадровикам, они подбирают для вас людей. Побывайте в Главном политуправлении и в Управлении боевой подготовки.

Мне сообщили, что намечается довести боевой состав флотилии до трех бригад. Усиливать ее предполагалось прежде всего бронекатерами. Вообще ориентация была на легкие, небольшие корабли. О мониторах не заходило и речи: с ними и в верховьях Днепровского бассейна не очень-то развернешься, а как продвинуть их дальше, хотя бы на Западный Буг? Поскольку флотилии предназначалось идти вперед и вперед вместе с наступающими сухопутными войсками, это и определило, какие ей нужны корабли.

Флотская служба ВОСО делала все возможное, чтобы ускорить движение эшелонов, которые шли отнюдь не по «зеленой улице» — дороги едва справлялись с более срочными и важными перевозками. Инженерное управление ВМФ откомандировало к нам прекрасного специалиста по оборудованию баз инженер-полковника Н. Л. Белявского, который стал начальником инженерного отдела флотилии.

В ближайшие дни я должен был представиться командующему фронтом. Но примет ли он всерьез новорожденную флотилию, узнав, что у нас пока всего около двадцати пяти пушек — меньше, чем в одном артиллерийском полку?..

И все же я ехал из Москвы на Днепр в приподнятом настроении. И даже еще надеялся, что днепровцы, быть может, успеют начать боевые действия до ледостава.

Пироговка на Десне

Сойдя с поезда в Курске, еще издали заметил своего начальника штаба. Предупрежденный телеграммой, К. М. Балакирев ждал меня здесь с машиной. Мы не виделись два года, с тех дней, когда дунайцы обороняли Херсон. Как я знал, Константин Михайлович перенес тяжелое ранение. Но выглядел он по-прежнему — загорелое, обветренное лицо, грудь колесом, мощная, почти квадратная фигура здоровяка-крепыша, которому все нипочем.

Пока ехали на газике к Десне по раскисшим осенним дорогам, начальник штаба вводил меня в курс дел в Пироговке. Там блестяще развернулся начальник ВОСО Кобылинский: до прибытия первого эшелона успели проложить к реке от основного пути 800-метровую железнодорожную ветку. Вовремя был готов и склиз, на который катера ставились железнодорожными кранами. Дивизион бронекатеров находился уже на плаву. Прибывали составы с флотильским имуществом. Последние эшелоны с кораблями были на подходе.

Балакирев рассказывал, как вместе с моряками строили склиз и спускали на воду катера колхозники из окрестных сел. Приходили они без всяких нарядов, без расчета что-то заработать. Люди, исстрадавшиеся под фашистским игом, рвались пособить, чем только могли, советским войскам.

Спокойная неширокая Десна, по берегам которой стояли голые, сбросившие листву, леса, выглядела уже предзимней, стылой. Но, по наведенным справкам, замерзать раньше декабря ей не полагалось. А увидел на воде бронекатера с плещущими на ветру бело-голубыми краснозвездными флагами — и сумрачная река словно посветлела. Раз есть корабли на плаву, значит, флотилия уже живет!

Где бы ни пришлось вступать в боевые действия, с Десны кораблям надо было выходить на Днепр. А сначала — спуститься к Чернигову, где намечалось развернуть на первых порах береговой ФКП флотилии.

Но можно ли начинать движение вниз? В каком состоянии фарватер Десны? Ответить на это должен был старший в то время из наших гидрографов инженер-капитан Василий Иванович Рязанцев. Его я и вызвал для доклада, как только добрались до Пироговки.

Рязанцев был послан на Днепровский бассейн еще в составе разведгруппы капитан-лейтенанта Семенова. Затем под его начало поступили молодые офицеры-гидрографы — А. И. Шатов, М. И. Якимов, М. И. Дугин, М. К. Марченко. К тому времени определилось, что заняться им следует в первую очередь Десной.

Десна между Пироговкой и Черниговом — 125 километров по судовому ходу — была разделена на участки по числу офицеров в маневренной партии. Каждый из офицеров персонально отвечал за готовность своего участка к проводке кораблей.

Оснащение имелось только самое легкое — промерные секстаны, буссоли, мерные лини, а специальных плавсредств никаких. Обходились так называемыми дубками — долблеными лодками, исстари используемыми в этих краях, которые предоставляли местные жители. Работы же оказалось невпроворот. В годы фашистской оккупации судоходства на Десне не было, за фарватером никто не следил, почти ничего не уцелело из береговой навигационной обстановки, не говоря уже о бакенах на воде. И наверное, не особенно много успели бы сделать пятеро гидрографов, если бы не пришли на помощь речники-десняки.

В маневренную партию явился, сам ее разыскав, недавний партизан, а до войны — обстановочный старшина (есть такая должность в речной службе) Н. А. Онищенко, собравший затем всех оставшихся в живых бакенщиков с прежнего своего участка, а многих — и с соседних. При активном содействии только недавно восстановленных здесь райисполкомов и сельсоветов были включены в работу десятки людей, хорошо знавших Десну, — бывшие капитаны, шкиперы барж, перевозчики, опытные рыбаки.

Обо всем этом рассказал мне инженер-капитан Рязанцев, заверивший, что отправлять корабли вниз можно. Гидрографическая разведка фарватера была произведена не только до Чернигова, но и до устья. И поставлена, вместо отсутствовавшей штатной, временная навигационная обстановка: на берегах — вехи, а на воде — тычки, то есть вбитые в грунт шесты, за сохранностью которых следили вернувшиеся к исполнению своих обязанностей бакенщики.

Может быть, и улыбнется иной читатель, представив, как между этих самых тычков проходят боевые корабли. Но что поделать — река не море! А плавать по небольшим рекам, и тем более по таким запущенным в навигационном отношении, какой мы застали Десну, особенно сложно.

Приказав командиру дивизиона бронекатеров капитану 3 ранга Пескову и командиру отряда минных катеров старшему лейтенанту Докукину (только эти корабельные подразделения и были пока на плаву) начать движение к Чернигову, я отправился туда же по суше — устанавливать контакт с местными властями.

Поехал на только что выгруженном с платформы громоздком ЗИС-101 — эту машину отдал мне в Сталинграде добрейший Юрий Александрович Пантелеев, решив, что командующему новой флотилией она нужнее. Вместе с машиной был списан на Днепр первоклассный водитель старшина Федор Нагорнов. Видавший виды «ЗИС» смог прослужить еще долго, однако в этот раз я очень ругал себя за то, что прельстился удобствами легковой машины: разбитые проселки были не для нее и мы с трудом дотянули до города.

В обкоме партии ждала совсем непредвиденная и очень приятная встреча. Я знал, конечно, что фамилия первого секретаря — Кузнецов. Но как-то не подумалось, что это может быть тот самый Михаил Георгиевич Кузнецов, который возглавлял обком партии в Измаиле. Как выяснилось, и Кузнецов не ожидал, что командующий Днепровской флотилией — тот Григорьев, которого он знал начальником штаба Дунайской.

— Виссарион Виссарионович! Да это, оказывается, ты! — воскликнул он, когда я переступил порог кабинета.

Как и тогда, в Измаиле, Михаил Георгиевич внимательно и отзывчиво отнесся к нуждам флотилии. А было совсем не просто изыскать, например, помещения для штаба и других наших служб в полуразрушенном городе, где пока размещались многие правительственные учреждения Украины, не переехавшие еще в Киев.

Положение на фронте к западу от Киева, освобожденного десять дней назад, оставалось сложным. Не смирившись с потерей столицы Украины, гитлеровцы контратаковали крупными силами из района Житомира, и на этом направлении шли тяжелые бои. Напряженность обстановки под Киевом я ощутил сам, выехав туда на следующий день, чтобы представиться и доложить о состоянии флотилии командующему 1-м Украинским фронтом генералу армии Н. Ф. Ватутину.

По шоссе Чернигов — Киев, небитому и бомбами, и гусеницами тяжелых машин, непрерывно двигались войска. Над Днепром, у переправ, отражался затяжной налет фашистских самолетов, которые прорывались вновь и вновь, и нас долго не пропускали на правый берег. А в киевской комендатуре, несмотря на имевшееся у меня предписание из Генштаба, оказалось очень трудным разузнать, где находится командный пункт фронта.

Было уже за полночь, когда мы с адъютантом старшим лейтенантом Бойко и провожатым, которого дали на последнем КПП, подошли, оставив в стороне от дороги машину, к маленькому, тщательно затемненному поселку. Тут еще два раза проверили документы и провели к какому-то домику. Подполковник с двумя орденами Красного Знамени на гимнастерке, расположившийся в сенях у телефонов, выяснив, кто я и зачем, сказал:

— Сейчас доложу командующему, но примет ли он вас, не знаю — у него маршал Жуков.

До этой минуты я вообще не знал, что заместитель Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза Г. К. Жуков находится под Киевом. Не успел я подумать, что явился, кажется, не вовремя, как подполковник вернулся и объявил:

— Вас просят, товарищ капитан первого ранга.

В ярко освещенной комнате сидел за столом генерал армии Н. Ф. Ватутин. А мимо стола командующего размашисто шагал взад-вперед, похлопывая себя по ладони зажатыми в другой руке перчатками, маршал Г. К. Жуков. Его я видел впервые.

Услышав, что я командую Днепровской военной флотилией, маршал начал задавать короткие, без единого лишнего слова, вопросы: «Состав сил и где находятся?», «Когда заканчиваете сосредоточение?», «Боевые возможности?». Я старался отвечать как можно лаконичнее и точнее.

Доклад о флотилии прервал телефонный звонок, за которым последовали обсуждение полученного донесения, вызовы понадобившихся людей, отдача распоряжений. Речь шла об отражении возобновившихся танковых атак противника, выяснилось, где находится вводившаяся в бой резервная дивизия. (В тот самый день, несколькими часами позже, гитлеровцам удалось вновь захватить освобожденный неделю назад Житомир.) Я отошел к стене, и казалось, уже никто не замечал моего присутствия.

Но Ватутин, как только у него выдалась передышка, обернулся ко мне и спокойно сказал:

— Пройдите к начальнику штаба фронта, обговорите о ним возможные боевые задачи флотилии, набросайте проект директивы. Когда будете готовы доложить, заходите вместе с ним.

В другом сельском домике навстречу мне поднялся сухощавый, небольшого роста генерал-лейтенант А. Н. Боголюбов. В ту неспокойную ночь он тоже бодрствовал, как, очевидно, и все на фронтовом КП, но обстановка в кабинете начштаба позволяла доложить о состоянии флотилии обстоятельнее, подробнее. Однако генерал дал попять, что не очень-то принимает ее всерьез.

— Ну и что же вы можете сделать своей флотилией?

Чем способны реально помочь пехоте? — скептически заметил он.

Я заверил начальника штаба, что ко времени весеннего вскрытия рек флотилия станет сильнее.

Составленный проект директивы предусматривал зимовку основной группы кораблей в районе Чернигова, готовность к активным боевым действиям планировалась на март. Командующий фронтом, к которому мы явились через некоторое время (Г. К. Жукова у него уже не было), с этим согласился. Подписав директиву, генерал армии Н. Ф. Ватутин пожелал морякам-днепровцам боевых успехов.

Тогда не предвиделось, что до весны флотилия будет переподчинена другому фронту. И уж никак не мог я подумать, что в последний раз вижу Николая Федоровича Ватутина. Он был смертельно ранен три месяца спустя — в феврале предпоследней военной зимы…

Ледостав наступил раньше, чем его ожидали, — еще в ноябре. Быстро разраставшиеся «забереги» — полосы льда вдоль берегов — и плавучие льдины, ломавшие поставленные гидрографами тычки, осложняли проводку кораблей. В особенно трудных условиях спускались вниз по Десне корабли последнего эшелона, который прибыл в Пироговку только 30 ноября. Группу тральщиков пришлось поставить на зимовку в затоне выше Чернигова.

Поскольку малые речные корабли не приспособлены для жизни личного состава в зимнее время, их экипажи были расселены по хатам в приречных селах. А штаб флотилии в феврале переехал в Киев, где нужно было развернуть нашу главную базу.

Штаб становился полнокровным. Я был очень рад назначению начальником оргмоботдела капитана 2 ранга И. Г. Блинкова и начальником связи — капитана 3 ранга В. А. Баранова, занимавших те же должности на Волге. Пополнялся волгарями и оперативный отдел штаба, возглавляемый капитаном 2 ранга Е. С. Колчиным. Со славных волжских канлодок перевели на штабную работу молодых офицеров Волкова, Федоренко, Задвинского.

Многим нашим операторам недоставало опыта, но Евгений Семенович Колчин был таким начальником, под руководством которого они могли приобрести его довольно быстро. По имевшимся данным в штабе изучались вероятные районы плавания и боевых действий. Особое внимание уделялось вопросам взаимодействия с сухопутными войсками.

Важно было, чтобы оперативный работник мог представлять флотилию в стрелковой дивизии в качестве офицера связи, глубоко знающего наши боевые возможности.

Сформировался и политотдел флотилии. Его начальником был назначен капитан 1 ранга Владимир Иванович Семин, прибывший с Черного моря, где он долго возглавлял политотдел эскадры, а затем и политуправление флота. Политработа становилась более планомерной, всеохватывающей. Сам процесс сколачивания флотилии требовал от командного состава теснейшей связи с подчиненными, постоянной заботы об их воспитании.

Горячий отклик встречала пропаганда боевых традиций днепровцев. С жадным интересом слушали краснофлотцы беседы о том, как родилась в огне гражданской войны Днепровская флотилия и как стал ее командующим матрос А. В. Полупанов с легендарного бронепоезда «Свобода или смерть». А о старом балтийце Б. В. Хорошхине, также командовавшем в свое время флотилией на Днепре, могли рассказать товарищам многие участники боевых действий на Волге, где контр-адмирал Хорошхин геройски погиб в сорок втором году. Ветераном Днепровской флотилии был начальник штаба К. М. Балакирев. Нашлись на флотилии старшины и краснофлотцы, которые знали Днепр, Березину, Припять по грозному лету сорок первого года.

Много значило и знакомство ветеранов со своеобразными условиями Днепровското бассейна. Ведь моряки, попавшие на флотилию с Балтики или Черного моря, часто не имели представления о том, что такое белорусское Полесье с его лабиринтом малых рек и проток среди лесных и болотных дебрей, где утонуть на корабле, пожалуй, трудно, а вот застрять — очень просто, да и на зыбкий берег не везде ступишь ногой. Люди, знавшие, как плавают и воюют в таких условиях, были наперечет. Они играли такую же роль, как бывалые обстрелянные солдаты в комплектующемся армейском подразделении.

К середине февраля 1944 года в списках флотилии числилось уже около трех тысяч человек, а в мае стало почти шесть тысяч. Примерно каждый третий был старшиной или офицером. Такая насыщенность командными кадрами, особенно младшими, обусловливалась опять-таки спецификой лежавших впереди рек, где могли использоваться главным образом катера с экипажами всего из нескольких человек.

Прибывали, подчас из дальних краев, старшие офицеры, которым предстояло возглавить формировавшиеся бригады. С Дальнего Востока приехал капитан 2 ранга С. М. Лялько, назначенный командиром 1-й бригады речных кораблей. Эта бригада комплектовалась наиболее быстро, становясь ядром флотилии. Со Степаном Максимовичем мы вместе служили на Амуре, и я знал его как командира инициативного, смелого и в то же время умеющего вдумчиво работать с подчиненными. За подготовку бригады к боям он взялся с напористой энергией, характерной для кадровых военных, которые по обстоятельствам службы долго находились вдали от фронта и давно стремились на него попасть.

Вслед за командиром прибыл начальник политотдела 1-й бригады капитан 2 ранга Г. М. Обушенков — бывалый политработник, легко освоившийся в новой обстановке. Начальником штаба этого соединения был назначен капитан 3 ранга П. С. Зинин, в прошлом моряк Совторгфлота.

Комплектование 2-й бригады задерживалось — не хватало кораблей, и становилось все очевиднее, что развернуться в полноценное боевое соединение ко времени вскрытия рек она не успеет. 3-я же наша бригада (командиром ее был назначен капитан 1 ранга А. П. Добровольский) предназначалась для траления, причем Нарком ВМФ требовал обеспечить первоочередную ее готовность.

Днепр, ряд участков которого отстоял уже достаточно далеко от линии фронта, — важнейшая на Украине и в Белоруссии водная магистраль. Ее нужно было как можно скорее открыть и для военных перевозок, и для транспортировки хозяйственных грузов. Очистка фарватеров от затопленных судов и барж возлагалась на созданный в составе флотилии речной аварийно-спасательный отдел — РАСО (его работу контролировал, проводя у нас много времени, начальник аварийно-спасательного управления ВМФ контр-адмирал Фотий Иванович Крылов, известный в довоенные годы как руководитель знаменитого Эпрона).

Но Днепр мог быть, подобно Волге, засорен также и вражескими минами. Для поиска и обезвреживания их мы подготовили к весне десятки тральщиков — и «штатных», доставленных по железной дороге, и вспомогательных, оснащенных на месте. По волжскому опыту река была разделена на боевые участки, каждый из которых поручался одному из пяти дивизионов 3-й бригады.

Контрольное траление, проведенное, как только позволили природные условия, мин не обнаружило. Но было еще немало повторных выходов тральщиков на проверенные уже плесы, немало ложных тревог: гражданские речники, начинавшие плавать с понятной опаской, подчас принимали за мину все что угодно. Словом, в то, что мин на Днепре действительно нет, поверили не сразу. Тральные работы, стоившие больших усилий, оказались как бы безрезультатными. Однако кто решился бы без них открыть навигацию? Не мыслилось без этого и развертывание флотилии в ее операционной зоне.

Еще в феврале Генеральный штаб переподчинил флотилию только что образованному 2-му Белорусскому фронту. На КП фронта в городке Сарны, недавно очищенном от гитлеровцев, я доложил командующему генерал-полковнику П. А. Курочкину о боевых возможностях флотилии и получил от него директиву, которая предусматривала выдвижение — как только сойдет лед — основных сил флотилии к линии фронта, на Припять, в район освобожденного в январе Мозыря и устья реки Птичь.

Бригада Лялько — а она и составляла пока наши основные силы — начала движение по Десне вниз от Чернигова 22 марта, буквально вслед за льдом. Выйдя на Днепр, а затем на Припять, бригада сосредоточилась через несколько дней под Мозырем. Ее подчинили в оперативном отношении командующему 61-й армией генерал-лейтенанту П. А. Белову.

Мы развернули на Припяти, близ селения Загорины, вспомогательный пункт управления (ВПУ), куда перебрался замначштаба — начальник оперотдела капитан 2 ранга Колчин с небольшой группой операторов, гидрографов, связистов.

Вечером 1 апреля — в тот день я находился в Киеве, в штабе, куда только что поступила с ВПУ, от Колчина, первая оперсводка, — адъютант доложил, что меня хочет видеть флотский полковник и назвал незнакомую, ничего мне не говорившую фамилию. Полковник — солидный, хмуроватый на вид, но довольно молодой — вошел уверенно, как к себе домой.

— Боярченко Петр Васильевич, — отрекомендовался он таким тоном, словно после этого все должно было стать ясным.

Я тоже назвал себя, мы пожали друг другу руки, и наступила неловкая пауза. Наконец полковник, явно удивленный моей непонятливостью, улыбнулся и объявил:

— Я член Военного совета Днепровской флотилии.

Такими вещами не шутят даже первого апреля. Но документа о своем назначении полковник не имел, а меня никто не извещал о создании на флотилии Военного совета. Пришлось — об этом попросил и сам Боярченко — запрашивать наркомат по радио.

Москва подтвердила: на флотилии образуется Военный совет и полковник Боярченко будет его членом, однако приказ еще не подписан. Боярченко, получивший в Ленинградской военно-морской базе приказание отбыть к новому месту службы, приехал в Киев за три дня до своего официального назначения.

Вскоре П. В. Боярченко было присвоено звание капитана 1 ранга.

На КП у Рокоссовского

В связи со слиянием в начале апреля 1944 года 1-го и 2-го Белорусских фронтов флотилия перешла в оперативное подчинение командующему прежним 1-м, а теперь просто Белорусским фронтом генералу армии К. К. Рокоссовскому.

Я ехал на знакомый КП под Сарнами не без волнения: предстояло встретиться с военачальником, чье имя гремело по всем фронтам. Рокоссовский встретил так приветливо, что напряжение сразу спало.

Доклад о состоянии флотилии и ее первых боевых действиях (со 2 апреля корабли бригады Лялько начали поддерживать огнем с Припяти приречные фланги 61-й армии и высадили небольшой разведывательный десант) командующий фронтом слушал вместе с начальником штаба генерал-полковником М. С. Малининым. Они не могли не обратить внимания на то, что силы флотилии невелики: в нее входило к тому времени, если считать все тральщики, свыше ста кораблей, но бронекатеров мы имели в строю пока лишь 16, плавбатарею — все еще одну…

— Пушек-то сколько всего? — спросил Малинин.

Цифры, названные мною, прозвучали весьма невесомо, и начальник штаба фронта, обернувшись к командующему, слегка улыбнулся. Рокоссовский стал задавать вопросы о перспективах усиления флотилии. Потом он сказал:

— Кораблей у вас маловато. Постараемся в этом помочь.

Зашла речь и о том, что флотилии очень нужна хотя бы рота морской пехоты — для десантов, для сопровождения кораблей по берегу и охраны их стоянок. Командующий и начальник штаба фронта вникали в нужды флотилии, связанные с базированием и материальным обеспечением кораблей. По заведенному порядку была подготовлена и тут же согласована по ВЧ с Генштабом директива, определявшая основные боевые задачи флотилии.

Перед тем как отпустить меня, Рокоссовский заметил:

— Моряки, знаю, народ смелый, отчаянный, но иногда идут напролом напрасно, неоправданно…

Он вспомнил известный, как оказалось, ему случай, когда за потери, понесенные в одной из операций черноморцами, досталось и сухопутному командованию, которому подчинялся в оперативном отношении флот.

Командующий фронтом — чего уж никак не мог ожидать — вышел проводить меня до машины. У подъезда стоял потрепанный трофейный «опель»: лесные дороги расквасила распутица и ехать на пантелеевском «ЗИСе» я не рискнул. Взглянув на неказистый «опель», Рокоссовский поморщился:

— И на таком драндулете вы разъезжаете по здешним дебрям? Нет, это непорядок. — Обернувшись, он приказал кому-то: — Пусть подгонят сюда «виллис» для командующего Днепровской флотилией.

Так получилось, что уехали мы на отличной новой машине. Этому особенно радовался старшина Федор Нагорнов.

Как стало мне вскоре известно, на следующий же день командование Белорусского фронта телеграфировало Наркому ВМФ, что оно считает наличный боевой состав Днепровской флотилии не отвечающим задачам, которые ставятся ей фронтом, и просит принять все возможные меры для пополнения флотилии новыми кораблями. Через несколько дней Главный морской штаб передал мне для сведения копию ответной телеграммы фронту, В ней сообщалось, что усиление флотилии зависит от поставок кораблей промышленностью; были названы примерные сроки отправки предназначенных для Днепра бронекатеров и плавбатарей.

Вопросы Рокоссовского о боевых возможностях флотилии, его стремление помочь нам побыстрее получить новые корабли — все это, конечно, имело отношение к предстоящим наступательным действиям фронта. И даже облеченное в шутливую форму предостережение насчет того, чтобы моряки не зарывались, не подводили начальство неоправданным, чреватым напрасными потерями лихачеством, говорило о том, в каком направлении работает мысль командующего.

В самом центре огромного советско-германского фронта, где развертывалась и наша флотилия, назревали большие события, в которых днепровцам отводилась пусть скромная, но своя определенная роль. Я возвращался от Рокоссовского охваченный мыслями о том, как много еще надо сделать, чтобы флотилия сыграла эту роль достойно.

Глава четвертая В СТРОЮ НАСТУПАЮЩИХ ВОЙСК

Дух победы

Лето 1944 года все мы встречали, охваченные непередаваемым, совершенно особым настроением, которое хочется назвать духом победы. Кто мог сомневаться, что это — последнее лето войны!

Каждый помнил первомайский приказ Верховного Главнокомандующего, где говорилось, что задачи Красной Армии заключаются теперь в том, чтобы очистить от фашистских захватчиков всю нашу землю, преследовать раненого фашистского зверя по пятам и добить в его собственной берлоге. Победно звучали сводки Совинформбюро, радио доносило торжественные залпы московских салютов. Еще в марте — апреле были освобождены Винница, Николаев, Одесса, в мае — Севастополь…

В полосе 1-го Белорусского фронта (он опять назывался так, а 2-й Белорусский нового формирования, образованный из левого крыла бывшего Западного фронта, стал его северным соседом) больших событий, правда, еще но происходило. Но фронт жил ожиданием их, напряженно к ним готовился. При поездках в прифронтовой полосе все чаще встречались движущиеся к переднему краю танки, орудия, колонны грузовиков, и иногда приходилось, пропуская их, подолгу стоять на разъездах гатей и жердевых дорог, проложенных по болотистому Полесью.

Мне не могли быть заранее известны ни сроки готовившегося наступления, ни его масштабы. Однако ощутимый размах подготовки не оставлял сомнений в том, что дела предстоят крупные. И, очевидно, скоро. Это давали понять и на фронтовом КП, где приходилось регулярно бывать.

— Работы хватит на всех, Григорьич! — говорил начальник штаба фронта генерал-полковник Михаил Сергеевич Малинин. Он называл меня так, отходя от официального тона, после того как бывали решены очередные оперативные вопросы.

В соответствии с директивами фронта наши корабли были сосредоточены на двух притоках Днепра: на Припяти — 1-я бригада капитана 2 ранга С. М. Лялько, на Березине — 2-я бригада капитана 2 ранга В. М. Митина. На Березине, как и раньше на Припяти, мы развернули береговой ВПУ, а у приднепровского городка Речицы — ФКП. Там стоял пока и наш штабной корабль «Каманин», только что введенный в строй. Это был небольшой речной пароходик, пролежавший три года на дне Днепра, а теперь восстановленный и хорошо оснащенный средствами связи. Командовал им старший лейтенант Н. М. Байтюлян.

Бригада Митина, пока очень малочисленная, только во второй половине мая была выведена с Десны на Березину. Бригада Лялько была укомплектована лучше, хотя тоже получила еще далеко не все предназначенные ей корабли. С начала апреля она прикрывала на Припяти и реке Птичь стык между 61-й и 65-й армиями.

Бои местного значения, завязывавшиеся здесь в апреле и мае, не отличались особой напряженностью. Но это были первые бои возрожденной Днепровской флотилии, и в них проверялось многое: слаженность экипажей и подразделений, умение командиров примениться к новым условиям и особенно организация взаимодействия с армейцами. Ведь флотилия для того и существовала, чтобы помогать сухопутным войскам.

С самого начала действий на Припяти активно использовался и хорошо себя зарекомендовал отряд бронекатеров старшего лейтенанта Ивана Михайловича Плёхова, входивший в гвардейский дивизион капитана 3 ранга Пескова. Четыре катера этого подразделения носили номера с 41-го по 44-й, и матросы прозвали его «отрядом военных годов». Они так и говорили про свои экипажи: «Мы — сорок второй год», «Наш — сорок четвертый, мы еще себя покажем!».

Основной костяк гвардейцев прошел суровую школу Сталинградской битвы. Там бронекатера помимо огневых задач выполняли не менее ответственные транспортные. Иногда только этим увертливым корабликам и удавалось, маневрируя среди разрывов снарядов и мин (а потом — и между плавучими льдинами), прорываться к плацдармам героической армии Чуйкова. Например, «Сорок первый», которым командовал лейтенант Александр Николаев, перевез через огненную Волгу почти восемь тысяч бойцов пополнения и двадцать тонн боеприпасов, а обратными рейсами вывез больше четырех тысяч раненых. Внушительный счет для корабля с экипажем из двенадцати человек!

Притоки Днепра не похожи на Волгу, Ширина Припяти редко где достигает ста метров. Но и здесь бронекатера пригодились потом в качестве переправочных средств. Пока же они, как и плавбатарея капитан-лейтенанта В. Э. Россихина, вели огонь с закрытых позиций по заявкам армейского командования.

Огнем катеров Плёхова управлял отрядный артиллерист старший лейтенант С. П. Хватов. Ему выпала честь корректировать самые первые боевые стрельбы днепровцев — с НП, оборудованного на могучем, ветвистом дубе. Этот дуб артразведчики прозвали Ильей Муромцем, а двум дубам, на которых развернули потом запасные НП, дали имена других былинных богатырей — Добрыни Никитича и Алеши Поповича.

Первые же стрельбы показали, что Хватов — артиллерист искусный, с развитой интуицией. Соседи-армейцы быстро его оценили, и Хватову не раз поручалось подавление особенно живучих огневых точек противника. Этот молодой офицер был в числе немногих днепровцев, заслуживших еще до начала крупных наступательных операций боевые ордена. А лет через десять-двенадцать после войны мне было приятно узнать, что капитан 1 ранга Сергей Петрович Хватов преподает теорию артиллерии в одном из высших военно-морских училищ.

Умение учить подчиненных проявилось у Хватова и в то время, о котором идет сейчас речь. Подготовленные им артразведчики старшины Дмитрий Стройков, Игорь Сидельников и Александр Тепляков достигли такого мастерства, что могли заменять командира, самостоятельно корректировать огонь. А ведь по основной своей специальности это были катерные мотористы — штатных артразведчиков отряд бронекатеров не имел.

Бронекатера иногда называли речными танками. На них действительно стояли такие же башни с 76-миллиметровыми орудиями, как на Т-34. Но корпус катера имел очень легкую — иначе увеличилась бы осадка — отнюдь не танковую, броню, защищавшую лишь от мелких осколков и пуль, да и то не от крупнокалиберных. Очень опасны были пробоины вблизи моторов, работавших на бензине. А на нешироких реках с лесистыми берегами всегда существовала угроза попасть под кинжальный огонь.

И все же мы рассчитывали, что именно бронекатера, благодаря своей быстроходности и маневренности, смогут во время наступления прорываться в тылы противника, нарушать его переправы, высаживать десанты. Опыта активных действий речных кораблей за линией фронта тогда практически еще не было, но в подготовке экипажей бронекатеров этому уделялось особое внимание.

Почти все остальные корабли флотилии тоже были катерами, только уже совсем не бронированными и с более легким вооружением. Ни один корабль, кроме штабного «Каманина», не имел даже названия: катерам всех типов присваивались лишь номера. Но на них поднимался тот же Военно-морской флаг, под которым советский флот сражался в океанских просторах. И дальнобойная плавбатарея была для нас «линкором», бронекатера — «крейсерами», стремительные полуглиссеры — «эсминцами».

Однако и небольшие корабли могли пройти не везде. И всегда важно было поточнее знать состояние каждого участка Березины и Припяти, их притоков. Всюду, где только можно, впереди боевых кораблей шли военные гидрографы. К весне флотилия уже имела гидрографический отдел с гидрорайонами на березинском и припятском операционных направлениях; третьим гидрорайоном был тыловой. Маневренные партии старшего лейтенанта Е. Д. Ильина и лейтенанта Л. К. Овчинникова проникали за линию фронта и, маскируясь под местных жителей, производили промеры со все тех же самодельных «дубков». Как и раньше на Десне, вести гидрографическую разведку помогали партизаны, рыбаки, бывшие бакенщики.

Среди полесских речников встречались интереснейшие люди. В штат нашей гидрографической службы был зачислен старый шкипер Иван Иванович Хворов, в прошлом военный моряк, участник гражданской войны. Днепр, Припять, Березину и их притоки Хворов знал превосходно. Он даже мог предсказывать, где и как изменятся в ближайшее время фарватеры, и эти прогнозы учитывались при подготовке операций.

С весны новые корабли, поступавшие на флотилию, спускались на воду уже не в Пироговке, а в Киеве. Туда был переведен и наш полуэкипаж, сформированный зимой в Чернигове.

Пополнение прибывало не только с флотов. Зачислялись на флотилию и призывники из освобожденных областей Украины. Из госпиталей попадали к нам солдаты и сержанты.

Однажды командование полуэкипажа доложило: прибыл для дальнейшего прохождения службы Герой Советского Союза рядовой Алексей Куликов. Мы с членом Военного совета, понятно, заинтересовались этим человеком: на всей флотилии ни одного Героя Советского Союза еще не было.

Выяснилось, что бойцу 19 лет, родом он из-под Сталинграда, отличился минувшей осенью при форсировании Днепра, за что и был удостоен Золотой Звезды.

Куликов был ранен, и ему однажды представился случай поговорить с посетившим госпиталь командующим фронтом К. К. Рокоссовским. Знакомясь с героем-солдатом, командующий спросил, нет ли у него личных просьб. Куликов признался: есть давнишняя мечта — служить на флоте, воевать моряком. Рокоссовский ответил, что моряки воюют совсем близко, на Днепровской флотилии, и распорядился, чтобы этого пехотинца по излечении перевели к нам.

Вот так и оказался комсомолец Куликов в киевском полуэкипаже. Там его хотели оставить в кадровой команде — вышел бы хороший старшина. Но Куликов настойчиво просился на корабль и был назначен на бронекатер, в орудийный расчет. «За короткий срок он отлично освоил обязанности наводчика, заряжающего и пулеметчика», — вспоминает в присланном мне недавно письме бывший командир отряда И. М. Плёхов.

Командиры имели мало времени на обучение пополнения, на сколачивание боеспособных экипажей. Но помогал все тот же дух победы — общая воодушевленность, общая решимость отдать все силы для ускорения разгрома врага. А лучшим пропагандистом и агитатором были сводки Совинформбюро — каждый день они начинались с перечня освобожденных населенных пунктов. И днепровцев больше всего волновало, когда же перейдет в решительное наступление 1-й Белорусский фронт, а с ним и наша флотилия.

11 июня меня и члена Военного совета флотилии вызвали на командный пункт фронта, находившийся теперь в Овруче. Генерал-полковник М. С. Малинин начал разговор так:

— Вот что, товарищи моряки. В ближайшее время главная боевая работа предстоит на Березине. Что у вас там есть?

Силы флотилии, как уже говорилось, были разделены между Березиной и Припятью. Указаний насчет того, какое направление считать главным, мы до тех пор не получали. Бригада Лялько, пока значительно более сильная, находилась на Припяти, бригада Митина — на Березине. И сам командир более сильной теперь бригады был гораздо опытнее.

Услышав, сколько и каких кораблей сосредоточено на каждой реке, начальник штаба фронта сказал:

— Березину усильте чем только можно и в самом срочном порядке. Но Припять совсем не оголяйте, она остается за вами.

Мы получили новую директиву, уточнявшую задачи флотилии на березинском направлении. Нам предстояло содействовать (артиллерийской поддержкой и высадкой тактических десантов) наступлению двух стрелковых корпусов по обоим берегам Березины, а с началом отхода противника к Бобруйску — стремительно (так и было сказано) его преследованию. Предусматривалось также содействие войскам фронта при переправах. Закончить усиление группы кораблей на Березине было приказано к 16 июня.

Чем ее усилить, предстояло решить на заседании Военного совета флотилии. Но к общему мнению с Боярченко мы пришли еще на обратном пути с фронтового КП. Причем сошлись на том, что начинать усиление березинского направления следует с перевода туда капитана 2 ранга Лялько — более опытного из двух командиров бригад.

Потом, на Военном совете, высказывалось и иное мнение: не резоннее ли оставить комбригов с их штабами на «своих» реках, а перегнать на Березину только корабли? Ведь Лялько вел на Припяти боевые действия, пусть пока ограниченные, уже два месяца, освоился на этой реке. Но если он не знал Березины, то не знал ее и Митин, прибывший туда совсем недавно. Что же касается опытности, организаторских способностей, других командирских качеств, то, как говорится, по всем статьям именно Лялько подходил для того, чтобы управлять боевыми действиями кораблей на главном направлении.

Словом, Степан Максимович Лялько получил телеграфное предписание: «Принять от командира 2-й бригады березинское операционное направление». Отбыть с Припяти ему было приказано в течение четырех часов.

На Березину перебрасывались штаб и политотдел 1-й бригады, а управление 2-й бригады переходило на Припять. Таким образом, бригады «менялись реками», оставляя на месте тыловые службы. На Березине оставлялись — с передачей в бригаду Лялько — уже находившиеся там корабли: отряд бронекатеров, полуглиссеры, катерные тральщики.

Перевезти на автомашинах штабы бригад было несложно. Для кораблей же, перебазируемых на Березину, путь лежал через Днепр, и пройти им требовалось около 700 километров по рекам, еще не оборудованным навигационными ориентирами, Правда, облегчала переход — особенно на перекатах — стоявшая в июне высокая вода. Лоцманские обязанности были возложены на гидрографов.

Двое суток корабли шли днем и ночью, развивая всюду, где можно, полный ход. Каждые два часа поступало донесение о том, где они находятся, и мы сообщали об этом в Главморштаб — за нашими действиями следили и там. Группу кораблей с Припяти вел начальник штаба 1-й бригады капитан 3 ранга П. С. Зинин.

Одновременно на Березину выдвигались корабельные подкрепления из Киева. Туда поступили с заводов двенадцать новых сторожевых катеров, восемь тральщиков. Начальник ВОСО В. И. Кобылинский, флагмех С. Г. Ионов, начальник орготдела И. Г. Блинков сделали, каждый по своей части, все мыслимое для того, чтобы эти корабли поспели к наступавшей горячей боевой поре.

«Усилить Березину», как требовал начальник штаба фронта, мы успели к назначенному сроку. На Припяти кораблей осталось совсем немного, но в их числе был наш «линкор» — плавбатарея капитан-лейтенант Россихина, слишком тихоходная, чтобы перевести ее на Березину за то время, которое нам дали.

Зато на Березине, с учетом поступавших новых кораблей, набиралось, если считать и полуглиссеры, почти полсотни единиц.

ФКП флотилии был также перенесен на Березину, в Якимовскую слободу, а вспомогательный пункт управления развернут близ селения Стужки, где сосредоточивались корабли. Проверяя боевую готовность бригады, я убеждался, что капитан 2 ранга Лялько осваивается на новой реке уверенно. Его бригада должна была поддерживать приречные фланги двух армий: 65-й на правом берегу Березины и 48-й — на левом. Контакты с их частями налаживались быстро. Были назначены офицеры связи, а со штабом 193-й дивизии — ближайшей к реке — договорились о распределении целей.

Установился контакт и с армейскими политорганами. Политотдел 105-го стрелкового корпуса прислал к нам лектора, многое знавшего о положении в оккупированной гитлеровцами Европе, об обстановке, которая складывалась на открывшемся наконец-то втором фронте. На укромной полянке лесистого берега лекцию слушали представители всех подразделений.

Незадолго до начала наступления надежность контактов пашей 1-й бригады с сухопутными соседями подверглась практической проверке, которую, сам того не ведая, учинил противник.

Вражеский воздушный разведчик, пролетевший над стоянкой бронекатеров — думалось, неплохо замаскированных, — передал открытым текстом: «Их зээ ди энте, хир зинд ди энте!» («Вижу уток, здесь утки!») Это услышал следивший за неприятельскими переговорами в эфире армейский радист, фамилия которого до меня, к сожалению, не дошла. Он догадался: утки — это корабли.

Радиоперехват был тотчас доложен на КП дивизии, где уже находился наш офицер связи. Предупрежденный Лялько приказал бронекатерам немедленно перейти на запасную позицию. А то место, где они только что стояли, через двадцать минут подвергли бомбежке «юнкерсы».

Сообразительный армейский радист уберег корабли от вражеского удара. А вот о качестве маскировки (с нею на Березине было труднее, чем на Припяти, где есть протоки, похожие на зеленые туннели) потребовалось серьезно поговорить и с Песковым, и с Лялько.

В напряженные дни, когда вновь и вновь проверялась боеготовность каждого подразделения, как бы завершалось — думается, можно так сказать — и формирование у личного состава наступательного порыва. Из многого он складывается и не сам собою приходит к людям даже в такое время, когда всем ясно, что победа теперь не за горами. И одно дело, скажем, вести огонь с закрытой позиции, находясь за километры от противника, и совсем другое — прорываться в глубину вражеской обороны, за линию фронта. На любом из наших кораблей люди наперечет, успех в бою зависел буквально от каждого, и потому так важно было, чтобы никого не сковало малодушие, никому не убавил сил страх смерти.

Ни один командир не может быть безразличен к тому, как настроены перед решительными боями его подчиненные. А для политработника воспитывать мужество и отвагу, поддерживать в людях эти качества — призвание, профессия. Политотдел нашей 1-й бригады работал целеустремленно, напористо. Политотдельцы разошлись по подразделениям, где участвовали в проведении партийных и комсомольских собраний, разъясняли всему личному составу военную обстановку. Моряки бригады давали перед лицом товарищей клятвенное слово с честью выполнить свою боевую задачу.

Главным, конечно, было то, какой след оставляет политическая работа в сердцах и душах воинов. Георгий Михайлович Обушенков говорил — и за этим стояло отточенное чутье опытного политработника, — что он ощущает, как люди, не исключая и новичков, воодушевляясь на победоносные бои, проникаются самоотверженностью, словно переступая невидимую грань, за которой уже нет места колебаниям и сомнениям.

Очень много времени проводил на кораблях и начальник политотдела флотилии Владимир Иванович Семин. Он взял себе за правило в горячую боевую пору находиться большей частью на ВПУ, откуда легче добраться до любого выдвинутого к линии фронта подразделения.

Мне не перечислить всех политработников, партийных и комсомольских вожаков, которые помогли тогда нашим морякам настроиться на наступательный лад. Многое сделали для этого помощник начальника политотдела 1-й бригады по комсомольской работе старший лейтенант И. Л. Прокофьев, заместитель командира дивизиона тральщиков старший лейтенант А. С. Гриденко, парторг дивизиона бронекатеров старший лейтенант Д. П. Медведев, парторг плёховского отряда мичман В. М. Дуда и другие товарищи.

Подошлю 22 июня. Теплой тихой ночью не спалось от нахлынувших воспоминаний, переплетавшихся с мыслями о предстоящем наступлении. Три года назад мы отбивали первые атаки гитлеровцев на Дунае. Два года назад (я был тогда начальником штаба Новороссийской военно-морской базы) готовились оборонять Кавказ. Еще год назад фашисты не оставляли попыток закупорить минами Волгу. А теперь захватчиков гоним с советской земли, и фронт не так уж далеко от государственной границы. Но каких неимоверных усилий стоило сдвинуть его сюда от Кавказа и Волги! И как ждет народ от всех нас полного разгрома врага!..

В ночь на 23-е я побывал у командующего 65-й армией генерал-полковника П. И. Батова. Мы познакомились еще в сорок первом, когда он командовал 51-й армией, которую корабли Дунайской флотилии поддерживали на Керченском полуострове, а потом переправляли через пролив. Тяжелое было время… Теперь на командном пункте Батова все дышало уверенностью в успехе наступления, подготовка к которому уже закончилась.

Испытание на Березине

23 июня перешли в наступление войска трех фронтов — 1-го Прибалтийского, 3-го и 2-го Белорусских. Начиналась одна из крупнейших стратегических наступательных операций Великой Отечественной войны, имевшая условное наименование (тогда мне еще неизвестное) «Багратион». Во второй половине дня генерал-полковник Малинин сообщил мне: 1-й Белорусский фронт переходит в наступление завтра утром, «Ч» — шесть ноль-ноль.

24 июня, спустя десять минут после первого залпа, Наркому Военно-Морского Флота была послана телеграмма: «Корабли флотилии участвуют в артиллерийском наступлении… ВПУ — селение Стужки. Военный совет находится на катерах в боевых порядках наступающих кораблей».

Задним числом испытываю некоторую неловкость за последнюю фразу — чересчур уж громкую и не совсем точную. Корабли вперед еще не двинулись, они били по назначенным им целям пока со своих огневых позиций, расположенных близ переднего края. Но читатель поймет нас с Боярченко. Немало уже повидав на войне, мы впервые слышали такой гром артиллерии фронта, впервые ощущали свою причастность, пусть скромную, к делам таких масштабов. И трудно было нам, еще молодым, усидеть в блиндаже ВПУ.

Только артподготовка длилась 75 минут. Бронекатера выпустили 1330 снарядов, что, конечно, составляло лишь малую толику всей массы огня, обрушенной на позиции противника. Но даже после такой их обработки (внезапное ненастье с разразившимися ливнями помешало подкрепить действия артиллерии ударами с воздуха) враг смог оказать очень сильное сопротивление.

Армия генерала Батова начала наступать весьма успешно. Введенный в прорыв 1-й гвардейский танковый корпус генерал-майора М. Ф. Панова за день прошел около 20 километров в направлении южнее Бобруйска. Однако на приречном участке, где находилось местечко Здудичи, сильно укрепленное гитлеровцами, первые атаки наших войск противник отбил.

Мы были в курсе обстановки на обоих берегах, имея представителей флотилии в штабах и корпусов, и приречных дивизий. Корабли выполняли все заявки армейцев на поддержку огнем, наши корпосты находились в их боевых порядках. Но раз в продвижении частей возникла заминка, было естественным подумать, чем мы можем помочь еще.

Первоначальный план предусматривал прорыв группы кораблей вверх по реке для высадки тактического десанта у хутора Воротень, когда передовые части приблизятся к нему по берегу. Теперь же представлялось целесообразным высадить десант раньше — в Здудичах: удар с речного фланга позволил бы быстрее взломать вражескую оборону.

Командир бригады кораблей С. М. Лялько, имевший прямую связь с командиром 105-го стрелкового корпуса генерал-майором Д. Ф. Алексеевым, доложил ему еще 24 июня, что высадку там считает осуществимой и целесообразной. Я поддержал его инициативу, но армейцы не сразу ее приняли. Командира корпуса вообще-то можно было понять. Если он уже знал, что днепровцы неплохо стреляют, хотя пушек имеют маловато, то о других возможностях флотилии вправе был думать что угодно. И должно быть, опасался, что доверенные морякам две стрелковые роты (речь шла о десанте примерно такого состава) могут бесполезно погибнуть на утлых катерах. В то же время он надеялся на успех продолжавшихся атак на берегу.

Но прошло полсуток, а положение на приречном участке не изменилось. То, что в руках противника оставались такие узлы обороны, как Здудичи и расположенные выше по Березине Паричи, становилось опасным для войск армии, продвинувшихся южнее вперед. Как мы узнали, командующий 65-й армией потребовал от командира 105-го корпуса ликвидировать здудичско-паричскую группировку гитлеровцев в кратчайший срок, используя и силы флотилии. В первой половине дня 25 июня на ФКП флотилии поступила телеграмма командарма Батова, в которой он просил оказать корпусу самое активное содействие. Таким содействием, конечно же, могла стать высадка десанта. И командование корпуса, как вскоре выяснилось, уже было с этим согласно.

Высадить десант решили на окраине Здудичей в тот же день с наступлением темноты. Командиром высадки был назначен капитан 3 ранга А. И. Песков, а произвести ее должны были четыре бронекатера — отряд старшего лейтенанта Б. И. Цейтлина. Двум другим отрядам поручалась артиллерийская поддержка.

Командир корпуса все-таки не послал две роты сразу. Сначала была выделена одна, а вторую предстояло высадить после того, как первая захватит плацдарм и закрепится на нем.

Идти десанту было недалеко. Но в отличие от других плесов, где нашим гидрографам удавалось скрытно проникать за линию фронта, фарватер здесь заранее обследован не был. Причем в одном месте угадывалось смутно просматриваемое издали препятствие, похожее на притопленное заграждение из бревен или плотиков.

Устранить такое препятствие огнем артиллерии трудно. Оставалось рассчитывать на то, что с ним справятся минеры тральщиков, которые пойдут впереди бронекатеров с десантом (это вообще было непреложным правилом при выдвижении кораблей в любой новый район, хотя мины на реках Днепровского бассейна и не обнаруживались).

Впереди десанта пошли два катерных тральщика из дивизиона капитан-лейтенанта О. К. Селянкина, и на головном находился он сам. Предположение о заграждении подтвердилось: реку действительно перегораживали плотики из бревен, сцепленные стальным тросом и опутанные колючей проволокой.

Узкий лучик сигнального фонаря предупредил катера с десантом о том, что им надо задержаться под берегом, занятым нашими войсками. А минные специалисты во главе с капитан-лейтенантом Селянкиным спустились за борт, чтобы на ощупь определить, что таится под притопленными плотиками. Оказалось, что под ними были подвешены десятки фугасов и противотанковых мин. Минеры тральщиков, ветераны Сталинграда, умели управляться и с ними, но разоружение такого «арсенала», да еще впотьмах, заняло бы немало времени. На месте было принято решение: перерубить трос и развести концы заграждения, как разводят боны, закрывающие вход в гавань.

Перерубить стальной трос бесшумно нельзя. Но над Березиной гремела канонада — готовилась новая атака на Здудичи, приуроченная к высадке десанта. И, очевидно, специального наблюдения за заграждением гитлеровцы не вели. Во всяком случае, по тральщикам, остановившимся посреди реки, огня они не открыли.

А вот бронекатера на подходе к Здудичам гитлеровцы заметили. Однако огонь врага — артиллерийский, минометный, пулеметный — не помешал подойти к берегу. Немецкая батарея, представлявшая для катеров главную опасность и тщательно замаскированная, была мастерски подавлена отрядом поддержки, огнем которого управлял Хватов (с НП на противоположном берегу). А по огневым точкам близ уреза воды катерные комендоры били прямой наводкой.

За пятнадцать — двадцать минут рота армейцев захватила на берегу три траншеи и закрепилась в них. Корабли продолжали поддерживать десантников огнем. А из дивизии, наступавшей на приречном фланге, прибыла тем временем другая рота, и мы успели до рассвета перебросить ее на плацдарм. Получив подкрепление, десантники пошли в атаку. Через три часа Здудичи были очищены от врага.

Когда бой еще гремел, но исход его уже не вызывал сомнений, капитан 2 ранга Лялько примчался в Стужки на полуглиссере, на котором он провел на реке почти всю ночь, следя за действиями кораблей. Мы крепко обнялись. Было отрадно, что не подвели сухопутчиков. Как-никак это была первая высадка десанта и для бригады Лялько, и для всей флотилии.

Степан Максимович был горд своими подчиненными. Командиры бронекатеров отряда высадки лейтенанты В. И. Златоустовский, В. И. Бесштанкин, Д. Г. Маркин, А. К. Корочкин показали себя с наилучшей стороны, причем ни один катер не получил существенных повреждений. Потери свелись к нескольким раненым, в числе которых был командир отряда старший лейтенант Цейтлин.

Лялько доложил, что тральщики, обеспечивавшие высади ку десанта, прошли вверх по реке и обнаружили еще одно заминированное заграждение. Минеры капитан-лейтенанта Селянкина проделали в нем проход.

— Выше как будто чисто, — закончил доклад командир бригады. — Прошу разрешения двигаться дальше.

События стали развиваться быстротечно. Выбитые из Здудичей, гитлеровцы отходили к районному центру Паричи — последнему значительному узлу их обороны на Березине перед Бобруйском. Наши войска, преследуя врага, продвигались вперед по обоим берегам.

Берега за Здудичами — низкие, заболоченные, тяжелая боевая техника проходила не везде, особенно после дождей. Поэтому наступавшие сухопутные части отдалились от реки, локтевой контакт с ними нарушился. Независимо от этого мы действовали, исходя из задачи, поставленной в директиве фронта: при отходе противника — стремительно его преследовать.

А ближайшей целью являлись Паричи. Там у гитлеровцев была мостовая переправа, которая использовалась для маневра войсками. И еще до начала наступления было предусмотрено, что при подходе частей 105-го корпуса к Паричам наши корабли должны прорваться к переправе и вывести ее из строя.

Итак, корабли двинулись вперед. Конечно, нельзя было рассчитывать, что весь путь до Паричей окажется свободным. Но мы были уверены: такие командиры, как Лялько и Песков (его бронекатера шли впереди), способны ответственно принимать решения, действовать смело, но с разумной осмотрительностью.

Вслед за группой разведки передовой отряд флотилии километр за километром поднимался по извилистой Березине. Нетрудно представить, как настораживала моряков — после двух суток артиллерийской канонады и упорнейшего сопротивления врага на исходном рубеже — окружившая их вдруг тишина безлюдных зеленых берегов, покрытых то лесом, то болотными зарослями.

Не обнаруживая некоторое время ни противника, ни наших сухопутных частей, Песков по радио запрашивал об обстановке командира бригады, шедшего со вторым эшелоном, а тот в свою очередь просил ориентировки у нас. Но и на ВПУ недоставало свежих данных о ходе наступления наших войск. Все находилось в движении, поступавшие сведения быстро устаревали. Армейцы, однако, подтверждали: очень важно, чтобы корабли не опоздали с ударом по переправе в Паричах.

Без особых помех бронекатера приблизились к левобережному селу Бельчо, куда сухопутные части подойти по размытым дорогам не успели. Немцы же именно тут создали заслон. Разведка боем, проведенная двумя головными бронекатерами (на одном из них был при этом убит пулеметчик и повреждена башня), выявила: близко к реке размещены орудия, минометы, пулеметные точки. Стало ясно, что с ходу здесь кораблям не прорваться.

Бронекатера заняли огневую позицию за изгибом реки, напротив Бельчо был развернут наблюдательный пункт. Управлять огнем командир дивизиона Песков поручил подоспевшему из-под Здудичей со своими артразведчиками Хватову. И началось подавление неприятельских батарей. Стрелять приходилось расчетливо — надо было беречь снаряды для Паричей.

Бой под Бельчо затягивался. Командир дивизиона, пройдя вперед по противоположному лесистому берегу, высмотрел сосну, поднимавшуюся над другими деревьями, и, взобравшись на нее, стал наблюдать и за Бельчо, и за паричской переправой — по прямой до нее было километра четыре. Песков знал, что удар по переправе должен помочь армейцам взломать узел вражеской обороны. А теперь он собственными глазами увидел, как немецкие войска перебрасываются по свайному мосту с правого берега на левый. Комдив понял: надо спешить.

Разрушить мост артогнем с закрытой позиции, откуда бронекатера били по батареям у Бельчо, не удалось: цель невелика, а дистанция около семи километров. И командир дивизиона, оценив обстановку, отдал со своего НП на сосне приказ, адресованный командиру отряда Плёхову и запомнившийся всем, кто его передавал: «Во имя Родины любой ценой прорваться к Паричам и пресечь переправу!»

У Бельчо враг продолжал ожесточенно сопротивляться. Но капитан 3 ранга Песков не ошибся, решив, что наступил момент, когда прорваться через не подавленный еще до конца огневой заслон противника становится возможным.

На прорыв к Паричам пошли три бронекатера Плёхова (четвертый катер отряда был поврежден в самом начале боя под Бельчо). Другой отряд прикрывал их огнем.

Дался этот прорыв нелегко. Больше всего досталось «Сорок четвертому» лейтенанта Георгия Захарова — он следовал в колонне вторым и на нем враг сосредоточил огонь, после того как удачно проскочил «Сорок второй», шедший головным. Стреляя на ходу прямой наводкой, катер Захарова успел разбить два немецких орудия, но и в него попало три снаряда. Погиб расчет орудийной башни, на борту возник пожар, вышли из строя моторы. Шедший сзади «Сорок третий» лейтенанта Андрея Евгеньева подоспел на помощь и отвел поврежденный катер к берегу, в непростреливаемое место. Это было уже выше Бельчо — в тылу у противника. Поредевшая команда «Сорок четвертого» ликвидировала пожар, предотвратив взрыв артпогреба, и заняла оборону с уцелевшими пулеметами. Оставшиеся снаряды перегрузили на бронекатер Евгеньева.

«Сорок третий», которому пришлось задержаться в зоне сильного, можно сказать кинжального, огня, также получил серьезные повреждения. Только благодаря мастерству и самоотверженности экипажа он сохранил боеспособность и смог вслед за «Сорок вторым» идти дальше. На борту «Сорок третьего» находился командир отряда Плёхов, на «Сорок втором» — замполит капитан-лейтенант Семенов.

Когда бронекатера вырвались на плес перед мостом в Паричах, переброска гитлеровских войск по нему продолжалась. Шли танки, тягачи с орудиями, грузовики, бегом передвигалась пехота. Враг встретил катера огнем с обоих берегов, И от катерников теперь требовалось, чтобы прорыв в неприятельские тылы, стоивший таких усилий, не остался безрезультатным, расчетливо использовать каждую минуту и имевшийся на борту боезапас.

Трехдюймовыми снарядами разрушить свайную переправу трудно, особенно если нет возможности бить по ней длительное время. Командир «Сорок второго» старший лейтенант Михаил Жиленко, приблизившийся к переправе первым, правильно решил; главная цель — не сам мост, а то, что по нему движется. С дистанции 400–500 метров башенное орудие било осколочно-фугасными и шрапнелью по переправлявшимся фашистским войскам и их технике. Находясь сам под обстрелом, получая все новые повреждения, головной бронекатер вел огонь, пока не выпустил все снаряды.

На боевой счет его экипажа занесли потом 17 разбитых автомашин, 6 тягачей с орудиями, один танк, две уничтоженные и рассеянные роты фашистской пехоты. Но гораздо важнее этих нанесенных врагу и учтенных, насколько удалось, конкретных потерь было то, что подбитые и подожженные машины загораживали дорогу другим, все более закупоривая переправу.

«Сорок третий», открывший огонь несколькими минутами позже, также израсходовал весь наличный боезапас. Переправа была забита остановившейся и горящей техникой. Уцелевшие гитлеровцы в панике бросались в воду. Переброска фашистских войск на левый берег прекратилась.

Однако Песков, наблюдавший все это со своего НП на дереве и державший связь с Плёховым по радио, считал, что, пока цел сам мост, противник может возобновить по нему движение, особенно если задержатся наши сухопутные части. И еще до того, как сделали все, что могли, бронекатера Плёхова, командир дивизиона послал им на подмогу три других. Им было уже легче прорваться мимо Бельчо: туда подходили по суше наши войска и вражеский огонь по реке слабел.

Головным в новой тройке катеров шел «Четырнадцатый» лейтенанта Анатолия Корочкина. Его бронекатер был особенный, тогда единственный такой на флотилии: он прибыл с Волги, имея сверх обычного вооружения установку для запуска реактивных снарядов РС-2. В тот день наша днепровская «катюша» произвела первый боевой залп — по забитой машинами переправе, по скоплению гитлеровцев перед нею.

Вероятно, из стремления надежнее накрыть цель Корочкин выпустил эрэсы со слишком короткой дистанции. В результате не все из двадцати четырех снарядов залпа разорвались. Но те, что сработали, добавили врагу и потерь, и смятения.

И все же у пылающей переправы нашлось кому заметить, откуда дан этот залп, и в следующую минуту выстрел стоявшей на берегу самоходки «фердинанд» разбил рубку «Четырнадцатого». Старшина комендоров П. Зайцев не дал врагу продолжать обстрел: мгновенно развернув башню катера, он всадил в борт самоходки несколько снарядов. Но потери были и у нас: рулевой в рубке — убит наповал, а лейтенант Корочкин — смертельно ранен.

На переправе в это время произошел взрыв, и один участок свайного моста обрушился. Александр Иванович Песков и поныне убежден: взрыв вызвали тоже наши эрэсы (а мост, очевидно, был заминирован). Могло быть и так. Но не менее вероятно, что гитлеровцы, посчитав переправу потерянной для себя, сами ее взорвали, чтобы не дать воспользоваться ею советским войскам.

Как бы там ни было, враг лишился паричской переправы тогда, когда еще очень в ней нуждался. Две немецкие дивизии, действовавшие в этом районе, оказались разобщенными, гарнизон Паричей — изолированным. И следовательно, днепровцы свою задачу выполнили.

Через два с половиной часа после того, как к переправе у Паричей прорвался первый бронекатер, этот узел вражеской обороны был занят нашими войсками. Командарм Батов прислал телеграмму, в которой содействие флотилии штурму Паричей называлось решающим и объявлялась благодарность экипажам всех участвовавших в бою кораблей. Отличившихся моряков предлагалось представить к наградам.

На высоком берегу Березины, близ хутора Воротень, где находилась 26 июня закрытая огневая позиция наших кораблей, были похоронены с воинскими почестями тринадцать гвардейцев с бронекатеров, павших под Бельчо и у Паричей, в том числе пулеметчик Пустовойт с «Сорок первого», комендоры Чичков и Соколов с «Сорок четвертого», рулевой Жиркин с «Четырнадцатого»…

Пять бронекатеров из дивизиона Пескова получили серьезные повреждения, два — особенно тяжелые. В масштабах боев, какие вел фронт, такие потери никто бы не счел слишком большими, но для флотилии, небогатой еще кораблями, выход из строя пяти активных боевых единиц за один день был очень ощутим.

Вскоре довелось вручать отличившимся награды Родины, и я еще раз пережил то, что относится к самому дорогому для командира на войне, — чувство гордости за доблесть подчиненных.

В числе первых на флотилии был удостоен ордена Красного Знамени старший лейтенант И. М. Плёхов. И вместе с ним — командиры всех четырех бронекатеров его отряда: старший лейтенант М. Д. Жиленко, лейтенанты А. А. Николаев, А. М. Евгеньев, Г. И. Захаров.

Вспомнилось, как Плёхов объяснял, почему при прорыве к Паричам он поставил катер Жиленко головным: «Это бесстрашный командир. И какая бы ни грозила опасность, назад не повернет». Бронекатер был поврежден, потерял убитыми и ранеными значительную часть экипажа, но к цели прорвался и положил начало разгрому вражеской переправы. Отлично показали себя и остальные молодые командиры. Самому старшему из славной четверки — Михаилу Жиленко — исполнилось двадцать пять лет. Трое были коммунистами, а Андрей Евгениев — комсомольцем.

Да только ли от командиров зависели выполнение боевой задачи и судьба самих кораблей! Когда лейтенант Евгениев выводил из-под огня тяжело поврежденный «Сорок четвертый», немецкий снаряд попал и в его катер, в машинное отделение. Там был перебит бензопровод, возник пожар, и катер тоже лишился хода. От неизбежной, казалось, гибели спас оба катера главный старшина Николай Кривонос. Задраившись в машинном отделении, чтобы прекратить доступ воздуха, и задыхаясь в дыму, он справился с огнем, заделал бензопровод, вновь запустил мотор. И бронекатер после этого дошел до переправы, бил по ней до последнего снаряда, а старшина, получивший тяжелые ожоги рук и лица, продолжал свою геройскую вахту. Орден Красного Знамени ему вручили, когда выписался из госпиталя.

Кавалером ордена Красного Знамени стал и самый молодой в отряде краснофлотец — 18-летний комсомолец Василий Коломиец. Потом часто, особенно когда прибывало пополнение, ставили в пример не только его смелость, но и матросскую разворотливость, умение делать все, что понадобится в бою. Рулевой по специальности, Коломиец вызвался перейти с подбитого, подведенного к берегу катера на другой, где заменил выбывшего из строя пулеметчика. А помимо того помогал орудийному расчету, зажигал дымовые шашки, заводил под обстрелом буксирный конец, тушил пожар, перевязывал раненых… И все это в первом в своей жизни бою. Вот так были подготовлены люди в гвардейском дивизионе.

За боевые действия на Березине получили награды также капитан 2 ранга С. М. Лялько, капитан 3 ранга А. И. Песков, многие другие офицеры, старшины и краснофлотцы.

Но как ни отрадно было сознавать, что флотилия оправдывает свою роль и место в боевом строю фронта, сделанное на Березине вызывало не одно только удовлетворение. Когда обменивались мыслями о прошедших боях с членом Военного совета Боярченко, с начальником оперативного отдела штаба Колчиным, мы были единодушны в том, что воевать можем лучше.

После Здудичей, например, корабли некоторое время шли вперед фактически вслепую. Про заслон у Бельчо узнали лишь тогда, когда на него наткнулись. А применив здесь несколько иную тактику, вероятно, удалось бы обеспечить большую внезапность прорыва к Паричам и обойтись меньшими потерями.

И еще более очевидной стала необходимость иметь на флотилии хотя бы небольшое подразделение морской пехоты — свой десантный отряд. Будь он у нас, можно было бы думать не просто о разрушении, а о захвате переправы, с тем чтобы удержать ее под прикрытием огня кораблей до подхода сухопутных войск, которым она пригодилась бы.

Теперь об этом думалось уже в связи с предстоящими действиями на Припяти. Надо сказать, что еще недели за две до перехода в наступление мы с членом Военного совета, перебирая в мыслях вспомогательные службы, наметили там, на Припяти, одно подразделение как возможный десантный резерв, пока флотилии не дадут на морских пехотинцев официальный штат. Это был приданный 2-й бригаде кораблей 66-й отдельный отряд дымомаскировки и дегазации, насчитывавший, правда, всего 33 краснофлотца и сержанта. С дымомаскировкой можно было, в конце концов, обойтись и без них, а заниматься дегазацией, мы надеялись, не понадобится.

Незадолго до того в отряд прибыл с курсов комсостава молодой офицер, но уже бывалый моряк младший лейтенант Николай Чалый. В прошлом черноморец, участник обороны Кавказа, старшина, выдвинутый в трудную пору войны на политработу, а затем перешедший на командную, он, как показало дальнейшее, был одним из тех командиров-самородков, для которых боевая обстановка всегда открывает возможность проявить себя. Младшему лейтенанту Чалому и поручили тренировку химистов в высадке с катеров и шлюпок, в стрельбе и метании гранат, а также в ведении рукопашного боя, в разоружении немецких мин. Имелось в виду подготовить их прежде всего к прочесыванию берега, к несению боевого охранения, ведению разведки.

С Березины я телеграфировал начальнику штаба Балакиреву, остававшемуся старшим на Припяти, что при необходимости можно использовать дымомаскировщиков и дегазаторов как морскую пехоту.

Речная сила обретает признание

Наступление в Белоруссии ширилось. Вечером 26 июня, едва отгремел бой в Паричах, мы услышали по радио салют в честь войск 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов, освободивших Витебск. А утром 27-го стало известно, что армии 1-го Белорусского фронта завершают окружение бобруйской группировки противника. В этом котле (в него попало свыше 40 тысяч гитлеровцев) уже находились и те немецкие войска, которые отступали к Бобруйску по берегам Березины.

С рассветом в преследование врага включились и корабли бригады Лялько. За ночь удалось привести в порядок бронекатера, имевшие небольшие повреждения. Все боеспособные корабли заправились топливом, приняли полный комплект боеприпасов.

Тут пора вспомнить наших тыловиков, позаботившихся, чтобы служба боевого обеспечения не отставала от кораблей, продвигающихся вперед. Начальник тыла флотилии капитан 2 ранга Ф. В. Буданов и сменивший его капитан 2 ранга К. С. Масленников за короткий срок ввели в действие судоремонтные, артиллерийские и другие мастерские, развернули систему баз снабжения. А начальник орготдела штаба капитан 2 ранга И. Г. Блинков был лично причастен к решению проблемы насущно необходимых нам подвижных, плавучих баз, для создания которых не находилось подходящих судов в разоренном днепровском речном хозяйстве. Но здесь помог и счастливый случай.

Когда Блинков служил на Волге, ему было известно, что в конце лета 1943 года (еще до решения возродить Днепровскую флотилию) оттуда отправили под Киев некоторое количество «речных трамваев». Кажется, они предназначались для перевозок при форсировании Днепра, но почему-то не использовались, и Иван Григорьевич неожиданно обнаружил с десяток таких теплоходиков на платформах, загнанных на запасные пути станции Дарница. Груз никто не собирался получать, и его передали флотилии. Наши судоремонтники переоборудовали волжские «речные трамваи» в плавучие склады топлива, боеприпасов, продовольствия, в плавмастерские. Вот они и подоспели к Паричам.

По вздувшейся и помутневшей после новых ливней Березине корабли продвигались к Бобруйску. Их не смогли надолго задержать еще два минированных плавучих заграждения. Отходивший враг огрызался, кое-где на берегах еще действовали его огневые точки, но орудия бронекатеров заставляли их замолчать. Близ селения Углы — по заявке командира 96-й стрелковой дивизии — были подавлены немецкие батареи, пытавшиеся задержать выход частей дивизии к реке. В этом же районе днепровцам достались трофеи — четыре баржи по полтораста — двести тонн водоизмещением, брошенные гитлеровцами с грузом боеприпасов и продовольствия.

Мы с членом Военного совета Боярченко шли на сторожевом катере. Вслед за нами, на другом катере, шел Кол-чин с операторами. По берегу продвигалась команда связистов на автомашине с рацией, обеспечивавшей связь со штабом фронта и штабами соседних армий. Было решено развернуть ВПУ в Королевской слободе — приречное село с этим громким названием стояло на подступах к Бобруйску. От днепровцев требовалось быть готовыми к высадке в черте города тактического десанта.

Но сухопутным войскам понадобилось наше содействие и в другом. Поступила телеграмма командующего фронтом с приказанием обеспечить переправу через Березину 48-й армии (с ней флотилия взаимодействовала с начала наступления), выделив для этого максимальное количество кораблей.

Для форсирования водных рубежей у общевойсковых армий имеется специальная техника. Но понтонный парк, как оказалось, отстал от боевых частей — подвели размытые дороги. Между тем 48-я армия, наступавшая до того по левому берегу, на вспомогательном направлении, понадобилась на правом.

Потребовалось уточнить объем перевозок, и я вместе с Колчиным и начальником БОСО Кобылинским выехал к командарму 48-й генерал-лейтенанту П. Л. Романенко.

У него на КП выяснилось: переправить требуется всю армию, насчитывавшую 66 тысяч человек, имевшую полторы тысячи орудий и минометов, семь тысяч лошадей, сотни автомашин, тысячи повозок. Начать переправу надлежало следующим утром, 28 июня, а о сроке ее завершения было сказано: чем быстрее, тем лучше. Предварительные подсчеты показали, что минимальное время, в которое можно уложиться, — двое суток с небольшим. Командарм Романенко и начальник штаба армии генерал-майор Глебов этим удовлетворились.

Должен сказать, что к переправе одной из дивизий 48-й армии — 217-й стрелковой — корабли приступили еще 27 июня. Нам было запланировано взаимодействие с этой дивизией на время боев за Бобруйск. Когда бронекатера заняли огневые позиции у пригородного села Полонец, их корректировщики уже находились в боевых порядках дивизии, подступавшей к городу. С наступлением темноты началась — на небольшом расстоянии от линии фронта, в зоне огня вражеских батарей — переброска на правый берег частей, сосредоточивавшихся для атаки. Там, непосредственно у Бобруйска, действовали весь гвардейский дивизион Пескова и некоторые другие корабли.

По возвращении на наш ВПУ пришлось решать непростой вопрос: как совместить переправу основных сил 48-й армии с дальнейшим содействием в наступлении 217-й стрелковой дивизии? Мы пришли к выводу, что до завершения боев за Бобруйск там останется один отряд бронекатеров, а остальные корабли гвардейского дивизиона будут постепенно переключены на выполнение новой задачи.

Маневрировать нашими ограниченными силами помогало здесь то, что от окраин Бобруйска, где гремел бой, до участка, намеченного для переправы армии — в районе селений Доманово и Стасевка, — было всего несколько километров. В конечном счете мы смогли поставить на переправу 28 кораблей: 12 сторожевых, 6 бронекатеров и 10 тральщиков. К этому прибавлялись трофейные баржи, пригодные для перевозки орудий, машин, повозок, а буксировать баржи могли тральщики. Они же, как и сторожевые катера, предназначались для перевозки боеприпасов и других грузов, а бронекатера — для быстрой переброски бойцов со стрелковым оружием.

Уже ночью, обговаривая с командирами и механиками детали предстоящей работы, я поинтересовался, сколько бойцов доставлял бронекатер в Сталинград за один рейс.

— Брали и по двести человек, и больше, — ответил капитан 3 ранга Песков. — Но там обстановка заставляла идти на крайний риск.

Флагманский инженер-механик Ионов добавил:

— Скидка со «сталинградской нормы» нужна и на износ корпусов: сколько с тех пор заделали пробоин!

Установили предел загрузки бронекатера: 140 вооруженных бойцов или 50 бойцов плюс две 76-миллиметровые пушки без передков с тридцатью ящиками боезапаса. Для повышения остойчивости катеров решили спаривать их, пришвартовывая борт к борту.

Переправа началась дружно. Бронекатера, сторожевики, тральщики с баржами и без них стали пересекать Березину туда и обратно как челноки, заведенные каждый на свой ритм. И так — двое суток, днем и ночью. Заправку горючим обеспечивала плавбаза. Моряки наскоро перекусывали, не оставляя своих постов, об отдыхе и сне никто и не думал.

Не все бойцы армии знали, что их ждут на Березине военные корабли. Иные при виде матросов не скрывали веселого изумления:

— Братишки! Откуда вы тут взялись?

Поначалу кое-кому из пехотинцев наши кораблики явно не внушали доверия. А разлившаяся Березина выглядела сурово — темная от отраженных туч, местами пенящаяся, несущая вырванные с корнями кусты… Загрузка бронекатера начиналась с заполнения кубриков, и морякам иногда приходилось подбадривать солдат, задерживавшихся перед люками — многим хотелось остаться на верхней палубе. Зато уж команду «До подхода к берегу на палубе не двигаться!» выполняли со всем усердием.

На спаренных бронекатерах приспособились перевозить и 122-миллиметровые орудия, что никогда раньше не делалось. Переправу могли задержать семь тысяч армейских лошадей, если бы возить их на баржах. Однако нашелся способ более быстрый: лошади на буксире у катерных тральщиков сами переплывали реку, связанные по десять — двенадцать голов — к хвосту одной крепился повод следующей. Тральщик давал малый ход, и живая цепочка, сформированная на берегу, втягивалась в воду. Лошади, пока могли, шли по дну, а потом послушно плыли друг за дружкой.

— Никогда еще такого не видел! — восхищенно сказал прибывший к переправе начальник штаба армии. — Кто это придумал?

— Матросы, — ответил я. — Русский матрос на выдумку горазд.

А моряки не могли нарадоваться тому, как приняли их выдумку умные животные: ни одна лошадь не оказалась слишком упрямой, ни одна не вырвалась из своей цепочки.

Переправившиеся части быстро скрывались из виду за лесом на правом берегу. 48-я армия форсированно выдвигалась в свою новую полосу наступления. Когда на катерах выключались моторы, до моряков явственно доносились звуки боя в Бобруйске. Политработники старались держать экипажи в курсе событий на недалеком отсюда переднем крае.

На основной переправе работа у днепровцев была вроде бы и не боевая, не под огнем. «Извозчичья работа», как острили корабельные балагуры, не вкладывая, впрочем, в это никакой обиды. Но спешная переправа армии давала людям ощущение причастности к наступлению войск фронта.

На рассвете 30 июня начальник штаба армии попрощался с нами, поблагодарив моряков за сделанное. Переправа армии закончилась немного раньше намеченного срока. И нам еще едва верилось, что с этим справились меньше тридцати маленьких кораблей.

— Легко сказать — перевезти семь дивизий с частями усиления и тылами, со всей боевой техникой! — покрутил головой Петр Васильевич Боярченко.

Семь — это считая и 217-ю, переброшенную на правый берег у Бобруйска. Через основную переправу прошло шесть дивизий. Их бойцов принимали на борт главным образом бронекатера (а другие корабли — тяжелую технику и прочие грузы), совершившие благодаря своей быстроходности наибольшее число челночных рейсов. И так как действовало их здесь всего шесть, получалось, что каждый бронекатер перевез по дивизии. А в целом бригада Лялько осилила спешную переправу — пусть и не через особенно широкую реку — такого количества войск и боевой техники, какого, насколько мне известно, не переправляла еще ни одна речная флотилия.

Тем временем корабли понадобились и на Припяти. Еще 27 июня я получил от начальника штаба фронта телеграмму, предписывавшую обеспечить силами находившейся там 2-й бригады кораблей поддержку 55-й Мозырской дивизии, наступавшей в направлении на Петриков. На следующий день начальник штаба флотилии Балакирев донес, что бригада взаимодействует с наступающими частями дивизии. Но бригада-то состояла на тот день из четырех бронекатеров, пяти тральщиков, одной плавбатареи да дюжины полуглиссеров…

Утром 29 июня, когда еще не закончились бои в Бобруйске и полным ходом шла переправа 48-й армии, от генерал-полковника Малинина поступила новая депеша. От имени командующего фронтом приказывалось: все силы флотилии, действовавшие на Березине, сосредоточить к исходу 2 июля на Припяти, в районе Мозыря.

Таким образом, 1-й бригаде Лялько надо было повторить в обратном направлении примерно 700-километровый переход, совершенный полмесяца назад. Мы с членом Военного совета Боярченко условились, что, как и оперативная группа штаба во главе с Колчиным, поедем напрямик машинами — это позволяло опередить корабли дня на два.

Путь лежал через только что освобожденный Бобруйск. Город еще горел. У стены одного дома за распахнутыми воротами двора, как, впрочем, и в других местах, лежало много убитых в гражданской одежде, в том числе женщин, — фашистские изверги, уходя, истребляли мирных людей.

Мы завернули на набережную, чтобы посмотреть результаты боевой работы бронекатеров. Здесь у противника были огневые точки, мешавшие продвижению наших войск к центру города, и катера, прорываясь за линию фронта, подавляли их прямой наводкой. Развороченные дзоты, разбитые орудия и пулеметы свидетельствовали о том, как били катерные комендоры. Вспомнилось требование к ним Ивана Михайловича Плёхова, которое любили повторять не только в его отряде: «Уметь вогнать снаряд в амбразуру!»

В боях за Бобруйск участвовал сначала весь гвардейский дивизион Пескова. Когда же большую часть бронекатеров потребовалось оттянуть на переправу, здесь, как и планировалось, был оставлен один отряд, тот, который начинал наступательные действия флотилии на Березине высадкой десанта в Здудичах. А тут он завершал их.

В наших документах этот отряд иногда фигурировал как «бронекатера старшего лейтенанта Медведева», что было не вполне точно. Парторг песковского дивизиона Д. П. Медведев командовал отрядом короткое время, заменив в бою раненого Цейтлина. Потом исполнение обязанностей командира отряда возлагалось на одного из командиров катеров. Парторг дивизиона, оставаясь с отрядом, помогал молодым командирам и сделался тут как бы нештатным, но общепризнанным комиссаром. Так и получилось, что подразделение обозначали в те дни его фамилией.

Отряд — это четыре бронекатера, полсотни моряков. Действуя в таком составе под Бобруйском и в Бобруйске примерно сутки, катерники, завершив переправу 217-й дивизии (последние ее подразделения высаживались в городской черте, с ходу вступая в бой), продолжали поддерживать наступающие части огнем и многократно прорывались к центру города, дезорганизуя неприятельскую оборону.

Но к разгрому бобруйской группировки противника были причастны и корабли, которые до самого Бобруйска не дошли. Приказом Верховного Главнокомандующего были удостоены почетного наименования «Бобруйские», наряду с отличившимися соединениями и частями армии, 1-я бригада речных кораблей и 2-й гвардейский дивизион бронекатеров. Так был оценен вклад днепровцев в одержанную победу. Ну а что пережили Лялько, Песков и я сам, услышав свои фамилии в переданном по радио приказе, вслед за которым грянули залпы московского салюта, читатель, думаю, поймет.

Июньские бои на Березине, реке, связанной со многими событиями и далекого, и недавнего военного прошлого нашей Родины, заняли в истории возрожденной Днепровской флотилии особое место. Здесь она, первой из речных флотилий с начала войны, участвовала вместе с сухопутными войсками в крупной наступательной операции. Здесь пришла к днепровцам первая боевая слава и остались первые на пути наступления могилы наших павших товарищей. Сто двадцать километров, пройденные за неделю боев от прежней линии фронта до Бобруйска, дали драгоценный опыт, который еще предстояло осмыслить. И мы уже видели: общевойсковые командиры, не соприкасавшиеся раньше с военными флотилиями, убедились за эти дни, что участие речных кораблей в наступлении позволяет повысить маневренность, расширить боевые возможности сухопутных войск.

Вверх по Припяти

«Виллис», подаренный К. К. Рокоссовским, пересекал лесистое междуречье кое-где по сносным, а большей частью по трудным даже для него дорогам. Уставшего водителя подменял адъютант. В глухих местах мы с членом Военного совета, как обычно при таких поездках, держали на коленях автоматы, а в карманах регланов были наготове лимонки.

Вспомнилось почему-то, как в Рязани, в мои детские годы, впереди пожарных скакал верховой, выяснявший, где горит, и выводивший туда команду. Этот проводник назывался «скачок». Я в шутку сказал Боярченко, что сейчас мы, пожалуй, в такой же роли. Петр Васильевич парировал:

— Какие мы с тобой «скачки»! Ни подогнать корабли, ни сократить им путь не можем…

Бригаде Лялько действительно вряд ли удалось бы, как ни торопи, поспеть на Припять раньше назначенного срока. Но важно было сориентироваться в обстановке еще до подхода кораблей. Да и просто не терпелось поскорее увидеть, как там складываются дела.

В Загорины, на наш припятский ВПУ, добрались к полуночи на 1 июля. Константин Михайлович Балакирев сообщил, что уже идет к концу — при участии кораблей 2-й бригады — бой за Петриков, начатый на сутки раньше, чем планировалось. Час спустя стало известно, что этот городок, районный центр Гомельской области, отбит у врага.

Почти всю ночь мы обсуждали наши дальнейшие действия, стараясь полнее учесть как березинский опыт, так и особенности обстановки на реке, где сосредоточивалась теперь флотилия. Мне, Боярченко и Колчину надо было вникнуть в то, что тут произошло за первые дни наступления.

Началось оно в условиях, когда оборона противника была уже прорвана на направлениях главных ударов 1-го Белорусского и соседних фронтов. Севернее Припяти наши войска продвинулись далеко вперед. Разгром врага в районе Бобруйска открывал путь на Минск, на Барановичи. Все это вынудило гитлеровцев к постепенному отводу своей 2-й армии, развернутой по Припяти. А 61-я армия генерал-лейтенанта П. А. Белова имела задачу не дать противнику отходить планомерно, сорвать его расчеты на сковывание наших сил на промежуточных рубежах.

С самого начала наступления частям этой армии понадобилось активное содействие днепровцев. В течение 28–30 июня корабли дважды высаживали тактические десанты — напротив села Скрыгалово, а затем под Петриковом и в самом городе, обеспечили переправу дивизии, поддерживали войска огнем.

Во 2-й бригаде кораблей был уже сколоченный штаб во главе с капитаном 3 ранга Г. С. Грецким, прибывшим с Амура. Связью с армейскими частями ведал прикомандированный к бригаде из оперативного отдела штаба флотилии старший лейтенант Н. Я. Волков.

Малочисленные корабли бригады были введены в действие все до единого. В высадке десантников, как и в переправе войск, участвовали даже полуглиссеры. Основной же силой бригады являлся дивизион бронекатеров капитан-лейтенанта И. П. Михайлова, хотя это был дивизион только по названию, а фактически — отряд, насчитывающий пока лишь четыре корабля. Михайлов действовал смело, решительно. И вместе с тем удачливо: дивизион не понес за эти дни никаких потерь.

Тяжелее пришлось катерам-тральщикам, не имевшим броневой защиты. Два корабля из дивизиона капитан-лейтенанта Н. М. Лупачева, участвовавших в высадке десанта, вернулись не только с множеством пробоин, но и с потерями в личном составе. Минеры тральщиков обезвредили три боново-фугасных заграждения, примерно таких же, с какими мы встретились на Березине.

На тральщике главного старшины Михаила Казаринова погиб в первом своем бою любимец экипажа и всего дивизиона семнадцатилетний юнга Виль Кравченко. Очередь из вражеского дзота сразила его, когда юнга выскочил на палубу с коробкой патронов для корабельных пулеметчиков — у них кончался боезапас. Я хорошо помнил этого высокого худощавого юношу с живым, одухотворенным лицом. Виль, прибывший на флотилию из школы юнг, был сыном командующего 6-й танковой армией генерала А. Г. Кравченко. Генерал имел возможность законным порядком перевести сына (тем более не достигшего призывного возраста) в свою армию, но Виль Кравченко полюбил флотскую службу, стремился стать моряком.

Насколько удовлетворены боевой работой нашей 2-й бригады командиры соединений и частей, в интересах которых она действовала, я собирался выяснить на следующий день. Но Балакирев передал мне поступившие уже телеграммы: командир 55-й Мозырской дивизии, начальник политотдела этой дивизии, другие военачальники благодарили за помощь наступающим войскам. Не могу не привести отзыв, подписанный начальником штаба 84-го артполка майором Литчуком о действиях плавбатареи капитан-лейтенанта Россихина:

«Мои артиллеристы бьют отлично. Но такой меткой стрельбы, которую ведут моряки, я еще никогда не видел. Под Петриковом противник установил НП на колокольне и минометным огнем не давал наступать нашей пехоте. Плавбатарея вторым выстрелом уничтожила НП гитлеровцев. Это снайперская стрельба».

В документе, поступившем из 107-го стрелкового полка, давалась высокая оценка действиям десантного отряда моряков. Это был тот самый отряд дымомаскировки и дегазации, бойцов которого мы решили использовать в качестве морских пехотинцев. Уже в десанте, высаженном 28 июня в районе села Скрыгалово, химисты под командованием младшего лейтенанта Чалого, действуя в качестве группы первого броска, показали себя наилучшим образом.

Высадившись в сумерках на берег, где были и проволочные, и минные заграждения, моряки преодолели их без помощи саперов, обошли под прикрытием огня бронекатеров фланг оборонявшихся здесь гитлеровцев и, связав врага боем, обеспечили высадку основного десанта. А потом вместе с ним овладели селением Конковичи и, продвигаясь по берегу, создали благоприятные условия для переправы через Припять всей 55-й дивизии, развернувшей наступление на Петриков.

«Их пример воодушевлял весь батальон», — писал о моряках комбат старший лейтенант В. И. Турчанинов в рапорте, который он по собственной инициативе прислал командиру 2-й бригады кораблей. Пожалуй, это лучший отзыв, какой могут заслужить десантники первого броска от командира части, следующей за ними.

Менее чем через сутки отряд Чалого, усиленный отделением саперов, был высажен в расположении противника под Петриковом. И свою задачу, включавшую уточнение обстановки перед штурмом города, вновь выполнил успешно, не понеся, как и при первой высадке, никаких потерь.

Словом, боевое крещение наших морских пехотинцев прошло успешно. Практика подтверждала, как необходимы флотилии такие подразделения.

Обсуждая в ту ночь наши перспективы, мы видели, что обстановка у Припяти обусловливает более высокие темпы наступления, чем на березинском направлении. И потому надо было думать уже и о Пинске, хотя до него оставалось еще почти триста километров. Не приходилось, однако, надеяться, что дойти до Пинска будет легко.

На Березине, которая вела от линии фронта в глубину расположения противника, наши корабли встречали подчас очень сильное противодействие, серьезные препятствия — заграждения, заслоны. Но сплошной неприятельской обороны на берегах Березины не было. Припять же, долго служившая линией стабильного фронта, и теперь оставалась рекой-рубежом, непрерывным передним краем. Отходя вдоль нее на запад, гитлеровцы могли использовать для прикрытия огневые средства своих долговременных береговых укреплений.

Впереди были и такие участки, где противник еще держал оборону на обоих берегах. Ширина же реки во многих местах — меньше ста метров. И к ней вплотную подступают густые заросли, где легко замаскировать что угодно.

В таких условиях на кораблях требовалась высочайшая готовность к открытию огня прямой наводкой, «с дистанции пистолетного выстрела». Продвигаясь меж лесистых берегов, каждый катер мог в любую минуту попасть под кинжальный удар, и тогда его судьба зависела от мгновенной реакции артиллеристов. Огонь по обнаруженным на берегу дзотам, танкам, самоходкам командиры орудийных расчетов имели право и обязаны были открывать самостоятельно.

Сложными обещали быть и навигационные условия. Припять, река вообще капризная, теперь таила в себе много неизвестного: по ней никто не плавал три года. А на каждом ли участке удастся провести гидрографическую разведку?

Не было, например, возможности заранее обследовать фарватер перед высадкой десанта в районе Скрыгалова. Балакирев рассказал о геройском поведении начальника гидрорайона инженер-капитана А. И. Бердяева, который под минометным огнем шел впереди десантного отряда на полуглиссере, проверяя глубины футштоком. Когда осколком был сражен моторист, Бердяев заменил его, не переставая производить промеры. Полуглиссер тем временем загорелся. Гидрограф, уже обеспечив проводку десанта, вынужден был перейти на борт головного бронекатера. Смелому офицеру посчастливилось остаться невредимым.

Вообще, наступление на припятском направлении, только что начавшееся, успело вновь показать, с какой отвагой сражаются днепровцы. Отлично проявили себя при высадке десантов командиры бронекатеров лейтенанты Виталий Нимвицкий и Семен Малов, командиры тральщиков главные старшины Казаринов и Федосеев, весь личный состав этих кораблей.

1 июля мы перенесли ВПУ в освобожденный ночью Петриков. Городок наполовину выгорел, из нескольких тысяч жителей осталось несколько сот. Человеческими телами были забиты глубокие колодцы вблизи центральной площади — фашисты живыми сбрасывали туда людей, заподозренных в помощи партизанам. Эти страшные могилы обступили родные и близкие погибших.

Возле городской пристани ко мне подошел незнакомый моряк в форме капитана 2 ранга, оказавшийся известным писателем-маринистом Леонидом Сергеевичем Соболевым. Он только что прибыл из Москвы, командированный Главным политуправлением ВМФ на нашу флотилию, — к сожалению, на очень короткий срок.

Знакомство писателя с днепровскими кораблями началось с наблюдения за выдвижением бронекатеров к линии фронта. С реки послышался шум моторов. Леонид Сергеевич осмотрелся вокруг, даже на небо взглянул и, ничего не обнаружив, озадаченно обернулся ко мне. А шум моторов нарастал. Я показал рукой туда, где на фоне лесистого берега различались, если приглядеться внимательнее, маленькие зеленые островки, которых минуту назад там еще не было. Островки, будто оторвавшиеся от берега, проскользили мимо нас и где-то выше вновь прижались к берегу. Моторы смолкли. Из кустов каждого островка выскочило по матросу, они закрепили швартовы и скрылись в зелени.

— Бронекатера сменили стоянку, — объяснил я писателю. — На море маскировка сводится к камуфляжной покраске корабельных бортов и надстроек. А на реке приходится каждый день заново убирать корабли свежей зеленью. В таком виде они спокойно стоят на выгодных позициях, а настает время открывать огонь, и вступают в дело орудия, пулеметы, катерные «катюши».

Замаскированные так корабли Соболев видел впервые. Движение бронекатеров, похожих на плавучие островки, он описал в своей книге «Свет победы».

Я имел приказание установить по прибытии на Припять связь с командиром 89-го стрелкового корпуса (55-я Мозырская дивизия, с которой взаимодействовала 2-я бригада, входила в его состав). Комкор генерал-лейтенант А. В. Яновский уже успел побывать на кораблях и даже выходил на бронекатере на рекогносцировку. Помощью моряков в первые дни наступления он был доволен. Однако предупредил, что рассчитывает на более активные действия флотилии, так как надо неотступно преследовать противника, отводящего свои войска к Лунинцу и Пинску.

— Сейчас для нас с вами самое главное — как можно быстрее продвигаться вперед, — сказал генерал. — Причем там, где берега заболочены, пехота будет отрываться от реки и вам придется рассчитывать только на собственные силы.

Была подтверждена задача, уже поставленная нам раньше, — прорываться в район Хвоенска, Турова, где намечалась переправа 23-й стрелковой дивизии корпуса на левый берег. На пути в тот район на песчаном кряже, возвышающемся над заболоченными низинами, стояло большое село Дорошевичи, служившее в свое время маневренной базой Пинской флотилии. Теперь тут был узел обороны гитлеровцев. Выбивать врага из Дорошевичей нам предстояло по своему плану, который и был разработан штабом 2-й бригады.

Командир 55-й дивизии полковник К. М. Андрусенко выделил для десанта у Дорошевичей учебную роту капитана Андреева, имевшую уже опыт высадки с кораблей. Вместе с отрядом Чалого в десант шло около двухсот бойцов. Их приняли на борт бронекатера, которым придавалась пара полуглиссеров. С тральщиков взяли минеров — на случай если встретятся плавучие заграждения. Командиром высадки был назначен комдив бронекатеров капитан-лейтенант И. П. Михайлов.

Корабли с десантом вышли из Петрикова, когда уже стемнело. При благоприятных обстоятельствах они могли быть у цели до рассвета. Однако фарватер на значительной части маршрута оставался непроверенным. И около полуночи Михайлов радировал, что путь прегражден остатками мостовой переправы. О существовании этого разрушенного, скрытого под водой моста мы не знали — явная недоработка нашей разведки.

Морякам и армейцам-десантникам пришлось лезть в воду и выбивать из грунта сваи, растаскивать бревна. Работы хватило на несколько часов, и хорошо еще, что не мешал противник. А план боя потребовалось пересматривать — вариант с внезапным ударом в предрассветных сумерках отпадал.

В изменившихся условиях стала более ответственной задача морских пехотинцев. Капитан-лейтенант Михайлов решил высадить отряд Чалого в пяти километрах ниже Дорошевичей для разведки и прочесывания берега с опережением кораблей.

Как выяснилось, гитлеровцы имели в Дорошевичах до двух батальонов пехоты, усиленных артиллерией и несколькими танками. Приближаясь — где перебежками, где по-пластунски — к окраине растянувшегося вдоль реки села, бойцы Чалого заставляли врага раскрывать свои силы и систему обороны.

Разведка, как и предусматривал Михайлов, перерастала в бой за овладение селом. Получая от разведчиков целеуказания, бронекатера подавляли вражеские орудия и минометы. Но морские пехотинцы и сами прокладывали себе путь. Их не остановили и немецкие танки: в ход пошли бутылки с зажигательной смесью, гранаты. Одновременно с тем как отряд Чалого ворвался в Дорошевичи с востока, бронекатера высадили основной десант в южной части села. Соединившись, армейцы и моряки овладели им. Только на северной окраине гитлеровцам удалось закрепиться, и они начали оттуда контратаковать.

Десанту пришлось перейти к обороне. Но ненадолго. Части 55-й дивизии приближались к Дорошевичам, они смогли быстро преодолеть оставшиеся 10–12 километров. Враг, пытавшийся их задержать, дрогнул, стал отходить, когда у него в тылу появился десант.

Со взятием Дорошевичей, ускорившим продвижение наших войск вдоль Припяти, днепровцев поздравил Военный совет 61-й армии. К исходу дня на рейде у этого села сосредоточилась вся 2-я бригада кораблей. И уже не столь малочисленная, какой была еще сутки назад: подоспели тральщики с Днепра и новые бронекатера. 3 июля в Дорошевичи был перенесен наш ВПУ.

Стали известны подробности вчерашнего боя. Они касались, в частности, действий отряда Чалого, который вновь достойно выполнил задачу десантного авангарда. Горстка моряков отвлекла на себя значительную часть сил противника, особенно в начальной стадии боя. Бойцы Чалого подорвали и подожгли четыре танка. И, наверное, каждый из них был способен на то, что сделал в критическую минуту краснофлотец Пучков. Отрезанный от товарищей, израсходовав все патроны, он взорвал последнюю гранату, когда гитлеровцы подступили вплотную, и, уничтожая их, погиб сам.

Стойкость маленького отряда не поколебало даже то, что в разгар боя он лишился своего командира. Младший лейтенант Николай Чалый, сраженный вражеской пулей, умер на руках у матросов. Выбыл из строя и тяжело раненный замполит младший лейтенант Якушев. Морских пехотинцев возглавил главный старшина Геннадий Попов, оказавшийся неплохо к этому подготовленным (потом он стал кадровым офицером, вырос до полковника). Рядом с ним был его однофамилец — агитатор политотдела бригады старший лейтенант П. Ф. Попов.

Как и в прошлых десантах, морские пехотинцы действовали не только смело, но и расчетливо. Не одно лишь везение помогло им при трех первых высадках выполнять задачу без потерь — Чалый умел беречь людей. Под Дорошевичами командир себя не уберег, но отряд потерял убитыми вместе с ним всего четырех человек.

Поговорить с Чалым об этих десантах я не успел. Но многое рассказали его боевые товарищи. Некоторые из них служили на кораблях еще до войны, другие надели флотскую форму всего год или два назад. Однако каждый, чувствовалось, был убежден, что он везде отвечает за честь флота и, стало быть, обязан с чем угодно справиться, все осилить.

Владимир Канареев, отделение которого дважды первым зацеплялось за берег, опутанный колючей проволокой я утыканный минами, говорил о преодолении этих препятствий как о чем-то само собой разумеющемся — на то, мол, мы и матросы. За ним числился не один ликвидированный вражеский дзот. При высадке под Петриковом отделение Канареева не дало взлететь обнаруженному у опушки леса немецкому связному самолету, перебило направлявшихся к нему гитлеровцев, а двоих привело с собой, доставив и портфель со штабными документами.

С морскими пехотинцами долго беседовал Леонид Сергеевич Соболев. Автора «Капитального ремонта» и «Морской души» волновала тема матросского подвига на море и на суше.

С Березины пришла 1-я бригада Лялько. А во 2-й бригаде Митина, продолжавшей быстро пополняться, число кораблей за первые дни июля увеличилось вдвое. Новые корабли включались в действующее соединение буквально с ходу — как в наступающих армейских частях вводится в бой маршевое пополнение.

Всех подгоняли, захватывали размах и темп происходящих событий. В первых числах июля были освобождены Борисов, Полоцк, столица Советской Белоруссии — Минск, восточнее которого наши войска окружили крупные силы противника. Флотилия продвигалась вверх по Припяти, содействуя наступлению 61-й армии.

Корабли поддержали огнем части армии, овладевшие приречными опорными пунктами противника Кабачок и Ласковичи. Затем, сметая многочисленные вражеские укрепления, прорвались к Хвоенску, куда тем временем подошла 23-я стрелковая дивизия, и высадили на левый берег сперва один ее батальон, захвативший плацдарм у селения Борки, после чего переправили всю дивизию — пять тысяч бойцов с техникой и тыловым хозяйством. Березинский опыт помог справиться с этой задачей довольно быстро.

Командир дивизии полковник И. В. Бастеев был удовлетворен слаженной работой моряков. Полки дивизии двинулись на Туров, и в тот же день, 5 июля, этот старинный, существующий почти семь веков, город был при артиллерийской поддержке с реки очищен от фашистских захватчиков. Откатывающийся враг успел сжечь и разрушить здесь меньше, чем в Петрикове, однако выглядел город пустым — жителей уцелело немного.

В Туров я шел на головном бронекатере дивизиона Михайлова. Этот дивизион по-прежнему оставался ударной силой 2-й бригады. На катере вместе с Михайловым находился его заместитель по политической части капитан-лейтенант П. Б. Федосеев. Прибывший в дивизион перед началом наступления, он как-то сразу стал тут своим. Опытный политработник с твердым характером, спокойно-рассудительный, Федосеев хорошо дополнял горячего, порывистого комдива.

Туров находился на полпути от исходных рубежей наступления до Пинска. Корабли быстро удалялись от баз снабжения, и тыловикам флотилии приходилось нелегко. Заправки горючим бронекатеру хватало на 16–20 часов. А полный комплект снарядов — 160 штук — нередко расходовался за один бой. Заправщики и плавсклады были в непрерывном движении. Но только раз за это время, когда расход снарядов превысил все расчетные нормы, пришлось просить боеприпасы у армейцев. Выделенные командующим артиллерией фронта две тысячи танковых снарядов (орудия на Т-34 и бронекатерах были одинаковые) позволили бесперебойно поддерживать наступающие войска.

Боеспособность наших бригад зависела и от возможности производить в районах боевых действий текущий ремонт. А повреждения на кораблях бывали не только от вражеских снарядов — само плавание по мелководью, маневрирование на перекатах не проходили бесследно. Нужно было проявить немало изобретательности, чтобы обеспечить — без судоподъемных устройств, силами скромной плавмастерской и корабельных экипажей — заделку бесчисленных пробоин, выпрямление гребных валов, смену винтов. Делалось все это, как правило, быстро, и многие поврежденные корабли практически не выходили из строя.

Быстрота продвижения флотилии вверх по Припяти (а она определялась общим темпом наступления, причем кораблям часто требовалось опережать сухопутные части, прорываться в неприятельские тылы), кажется, даже начала настораживать некоторых наших начальников. Поступила телеграмма из Главморштаба, напоминавшая о необходимости тщательно вести разведку, чтобы не оказаться отрезанными. Нас призывали быть осмотрительными, опасаясь, должно быть, что у молодого командования флотилии слишком горячие головы.

Мы с Боярченко и Балакиревым долго сидели над этой телеграммой, стараясь трезво дать себе отчет: не зарываемся ли, в самом деле? А нам предстояло принять решение на очередную наступательную операцию, в которой, как, впрочем, и в большинстве других, не обойтись без риска. И не так-то просто определить наперед степень его оправданности. На этот раз задача, поставленная флотилии, была сопряжена с особыми трудностями.

Гитлеровцы стягивали силы к Лунинцу, важному железнодорожному узлу, рассчитывая, очевидно, задержать там советские войска. Для переброски своих частей с правого берега Припяти на левый противник пользовался шоссейным мостом у местечка Ляховский. Существовал под Лунинцом также железнодорожный мост — у станции Припять. Из приказа командующего фронтом мы знали, что 61-я армия имеет задачу окружить группировку противника в районе Лунинца и, не ввязываясь в лобовые атаки, быстро продвигаться вперед. Начальник штаба армии генерал-майор А. Д. Пулко-Дмитриев передал просьбу командования армии — именно просьбу, а не приказ — прорваться кораблями к мостам и захватить их.

Какое все это могло иметь значение, понять было нетрудно. Но если прорыв кораблей удастся, какими силами захватить мосты? Подразделений морской пехоты, достаточных для такого дела, флотилия еще не имела. Мы попросили у армейцев стрелковый батальон, однако вопрос о его выделении остался нерешенным. Как потом выяснилось, в штабе корпуса был замысел посадить на корабли в Турове для высадки на подступах к мостам значительно более крупные силы. Но решения об этом не последовало — возможно, потому, что высадку еще не могла прикрыть армейская дальнобойная артиллерия.

Если переправы, которыми пользуется враг, нельзя отбить, то надо вывести их из строя. И поскольку корабли могли приблизиться к мостам раньше, чем те окажутся в зоне действенного огня полевой артиллерии, это и предопределило нашу боевую задачу. Но доводил я ее до командира 2-й бригады скрепя сердце, сознавая, что для успеха тут недостаточно смелости и настойчивости — нужно еще и везение. Ведь даже свайный мост в Паричах не смогли разрушить 76-миллиметровые орудия бронекатеров. А более крупный калибр — 100 миллиметров — имелся лишь на плавбатарее капитан-лейтенанта Россихина, пока все еще единственной.

Во второй половине дня 7 июля плавбатарея и группа бронекатеров начали обстрел шоссейного моста с закрытой позиции в устье реки Горынь — притока Припяти. Дистанция — около 10 километров — была не идеальной для поражения такой цели. Но, воздержавшись от дальнейшего выдвижения кораблей в расположение противника, командир бригады капитан 2 ранга Митин, думается, проявил ту разумную осмотрительность, о которой нам напоминали из Главморштаба. Корабль, занимающий огневую позицию на неширокой реке, близко от берега, нуждается в прикрытии с суши не меньше, чем выдвинутая к переднему краю полевая батарея. Здесь же корабли действовали за линией фронта без какого-либо сухопутного сопровождения.

Но обстрел моста остался практически безрезультатным, и с наступлением темноты часть бронекатеров и плавбатарея продвинулись дальше, сократив расстояние, отделявшее их от моста, более чем вдвое. С этой новой позиции был подготовлен и утром осуществлен под прикрытием огня остальных кораблей прорыв трех бронекатеров непосредственно к мосту. Повел их комдив Михайлов, катерами командовали старший лейтенант Владимир Грязнов, лейтенанты Семен Малов и Виталий Нимвицкий.

Действовали катера дерзко. На полном ходу приблизились к мосту на 500 метров и открыли огонь по переправе. Один из катеров еще раньше дал два залпа «катюшами». Гитлеровцы заметались по мосту и берегу, организованная переброска войск прервалась. Однако мост устоял. По мнению участников боя, существовала возможность его захватить, если бы вслед за первыми кораблями подошли другие с достаточно сильным десантом (и, очевидно, при более мощной огневой поддержке, какую не могла обеспечить сама флотилия).

Опомнившись, враг обрушил на бронекатера артиллерийский и минометный огонь с обоих берегов. На всех трех катерах были выведены из строя пулеметы, на одном возник пожар в орудийной башне, и лишь самоотверженность личного состава предотвратила взрыв. Получив и другие повреждения, имея на борту убитых и раненых, катера по сигналу комдива вышли из-под огня. Лейтенант С. И. Малов вел бой и управлял кораблем, будучи уже серьезно ранен, с перебитыми ногами.

Трудно было смириться с тем, что не удается прервать переправу. Немцы продолжали отводить на левый берег пехотную дивизию, которую намечалось отсечь и разгромить на правом. Через несколько часов, сосредоточив дивизион Михайлова на передовых закрытых позициях, где находилась и плавбатарея, но не посылая больше катера к самому мосту, мы возобновили попытки разрушить переправу интенсивными огневыми налетами. Обстреливались также используемые противником дороги. Он нес, конечно, потери, его действия осложнялись, однако наша цель осталась недостигнутой. На исходе дня, закончив переброску своих частей, гитлеровцы сами взорвали мосты.

Никто не предъявил флотилии претензий в том, что она не сделала большего, чем смогла. Но итоги этих двух боевых дней, естественно, не дали большого удовлетворения, хотя наши люди, особенно экипажи бронекатеров, прорывавшихся к мосту, и проявили много мужества. И не хотелось утешать себя тем, что при самом успешном наступлении что-то могло не получиться.

Окружить лунинецкую группировку противника нашим войскам тоже не удалось, но удержать город враг оказался не в состоянии. 9 июля Лунинец был освобожден частями 61-й армии. Флотилия содействовала взятию города срочной переброской на подступы к нему одного полка 397-й стрелковой дивизии.

Вообще же к ликвидации этого узла вражеской обороны, прикрывавшего пинско-брестское и барановичское направления, имели отношения действия флотилии на всем пройденном участке Припяти. И в приказе Верховного Главнокомандующего, посвященном освобождению Лунинца, вновь были отмечены днепровцы. 2-я бригада речных кораблей удостоилась почетного наименования «Лунинецкая».

Прорыв в Пинск

Все эти дни, чем бы ни приходилось заниматься, не оставляли мысли о Пинске.

Еще с момента выезда о Березины карта района Пинска постоянно была у меня под рукой. Впрочем, надобность заглядывать в нее возникала уже редко: в памяти успело прочно впечататься своеобразное расположение старинного города, стоящего между трех рек — Пины, Припяти и Ясельды — и непроходимых болот. Отчетливо представлять это помогали впечатления, оставшиеся от недельного пребывания тут четыре года назад.

Некогда Наполеон сказал, что военному человеку полезно присматриваться ко всякому незнакомому городу: не исключено, что когда-нибудь придется его брать. При знакомстве с Пинском в июне 1940 года мне не приходило в голову что-либо подобное. Но теперь оказалось полезным то, что я обследовал тогда довольно обширный Пинский порт, походил на катере и по Припяти, и по Пине. На Ясельду, правда, времени не хватило.

Характер местности позволял сухопутным войскам наступать на Пинск только с востока и северо-востока, вдоль шоссе и железной дороги, — на остальных направлениях путь преграждали болота. По воде же можно было подойти к нему с юга, иначе говоря — с тыла, что могло существенно облегчить овладение городом.

Стало уже обычным, что мы, не ожидая указаний штаба армии или фронта, сами готовили предложения о том, как использовать силы флотилии в предстоящих операциях. Разработкой таких предложений по Пинску наш штаб занимался с первых дней наступления на Припяти. Колчин с энтузиазмом воспринял идею высадки десанта непосредственно в городе. За пару ночей — днем надо было заниматься текущими делами — мы вместе обдумали и проверили расчетами зародившийся план.

Пополнявшаяся все это время флотилия должна была выйти на подступы к Пинску, имея в двух бригадах более 90 вымпелов (в том числе 21 бронекатер). Но в нашем плане отводилась важная роль и боевым единицам, пока еще не подошедшим к фронту, — дивизиону новых плавбатарей. Переход из Киева — около тысячи километров против течения — давался батареям, очень тихоходным и не рассчитанным на длительные плавания, труднее, чем мы ожидали, и дивизион двигался крайне медленно. А без дальнобойных 100-миллиметровых морских орудий, необходимых для поддержки десанта, высаживаемого в глубине расположения противника, наш план мог оказаться неосуществимым и даже гибельным. «Подоспеют ли плавбатарей?» — это волновало весь штаб.

8 июля, за день до освобождения Лунинца, капитан 2 ранга Колчин отправился к начальнику штаба 61-й армии с надлежаще обоснованным предложением включить в готовившийся приказ на овладение Пинском прорыв наших кораблей за линию фронта для высадки в черте города стрелкового полка с последующей переброской еще одного полка на захваченный плацдарм. Генерал-майор Пулко-Дмитриев отнесся к нашему предложению весьма заинтересованно. Предложение о десанте было принято.

Из полученного в ночь на 11 июля приказа командарма Белова мы узнали, что главный удар — вдоль железной и шоссейной дорог и с обходом Пинска с севера — нанесут дивизии правого фланга армии, в том числе 23-я и 397-я, переправленные через Припять нашими кораблями. А в десант, становившийся неотъемлемой составной частью плана взятия города, назначались два полка 415-й стрелковой дивизии полковника П. И. Мощалкова.

До высадки десанта оставалось меньше суток. На исходе ночи командирам обеих бригад флотилии был вручен боевой приказ, определявший их конкретные задачи. И уже после этого поступила радиограмма командира дивизиона плавбатарей капитана 3 ранга К. В. Максименко, подтверждавшая, что к утру дивизион подойдет к фронту. Что значило это донесение, какой камень свалился с сердца у меня, члена Военного совета и начальника штаба, объяснять не нужно.

Со стоянки «Каманина», замаскированного в устье Ясельды, Припять просматривалась вниз по течению километра на три. Когда с вахты доложили, что батареи показались из-за изгиба реки, мы с Боярченко поспешили на полуглиссере им навстречу. Похожие издали на громоздкие серые утюги, пять батарей медленно шли кильватерной колонной. Низкие борта сливались с темной, не освещенной еще солнцем водой, и казалось, что плывут одни орудия — длинноствольные, как на эсминцах, с широкими броневыми щитами. Как нужны были нам эти пушки, способные бить на двадцать с лишним километров!

Орудийные расчеты стояли в строю на палубах. На мостике головной батареи выделялась крупная фигура командира дивизиона Климентия Васильевича Максименко. Старый днепровец вел свои батареи плесами, памятными ему по лету сорок первого, когда Максименко командовал Припятским отрядом Пинской флотилии.

Плавбатарей включились в бригаду Лялько (десант в Пинске предстояло высаживать ей) и проследовали прямо в район назначенных им огневых позиций. На берегу я познакомил Максименко с обстановкой и ближайшей — уже сегодняшней! — боевой задачей. Комдив представил командиров батарей — капитана И. Ф. Дьяченко, старших лейтенантов А. И. Громова, В. И. Бирюкова, А. И. Тимофеева, младшего лейтенанта В. А. Запорожцева. Служили они на разных флотах, и большинство имело боевой опыт. Трое получили назначение к нам по выписке из госпиталей после ранений.

Среди комендоров оказалось много старослужащих балтийцев и черноморцев. Но из тех орудий, с которыми они прибыли, огня не вел еще никто.

День прошел в подготовке к бою. На коротких митингах в дивизионах и отрядах зачитывалось обращение Военного совета. Мы с Боярченко и начальником политотдела Семиным спланировали свои дела так, чтобы кому-то из нас побывать в каждом подразделении. Личный состав собирался где-нибудь вблизи замаскированных стоянок кораблей. Было солнечно, дул теплый порывистый ветер, катя по массивам высокого камыша шумящие, словно морской прибой, волны. На этом фоне и запомнились строгие, сдержанно-взволнованные лица матросов, горячо и твердо звучавшие слова об общей решимости выполнить свой долг.

В составе бригады Лялько, наносившей по плану удар с Припяти и Пины, были сформированы: отряд высадки, возглавляемый капитаном 3 ранга Песковым, отряд артиллерийской поддержки под началом капитана 3 ранга Максименко (кроме его плавбатарей туда вошли шесть бронекатеров), разведывательный отряд полуглиссеров и специальный отряд дымомаскировки и противоминного обеспечения.

Бригада Митина выдвигалась на огибающую Пинск с севера Ясельду, имея основной задачей содействие наступлению 397-й стрелковой дивизии. Ее командир полковник Н. Ф. Андоньев выразил большое удовлетворение этим — возможности наших кораблей он оценил при недавней переброске дивизии на левый берег Припяти. Из рек, окружающих Пинск, Ясельда — самая мелководная. Но разведка фарватера, проведенная гидрографами, позволяла надеяться, что пройти по ней корабли смогут.

Помню, как-то еще весной начальник штаба фронта генерал-полковник Малинин спросил, как мыслятся наступательные действия на реках, ширина которых не даст развернуть фронтом больше трех-пяти артиллерийских кораблей. Я ответил, что будем вводить корабли в бой перекатами: допустим, начнут атаку четыре бронекатера, отстреляются, а в интервалы между ними пройдут и откроют огонь четыре других. Если понадобится, маневр повторится.

Такой тактический прием мы постоянно имели в виду. Но под Пинском, опоясанным реками, еще выгоднее было двинуть часть кораблей по второму, пусть и не ведущему прямо в город маршруту. Это позволяло эффективнее использовать наши огневые средства. И если десант должен был ослабить сопротивление врага наступающим с востока сухопутным войскам, то удар кораблей с Ясельды, в свою очередь, мог сковать часть неприятельских сил, брошенных против десантников.

Но многое, очень многое зависело от того, удастся ли обеспечить внезапность высадки (ради чего мы отказались от артподготовки), скрытно ввести корабли со стрелковым полком на борту в пределы города.

Отряду высадки — семи бронекатерам и пяти катерам ПВО (выгодным своей вместительностью, а к противовоздушной обороне отношения тут не имевшим) с приданной парой полуглиссеров-разведчиков — требовалось углубиться в расположение противника на 18–20 километров, считая по судовому ходу. Идти предстояло в темноте, без навигационных ориентиров и вдобавок по мелководью. Так что о форсировании хода речи быть не могло, и переход должен был занять более двух часов. Несмотря на все меры, принятые для приглушения шума моторов, вероятность обнаружения кораблей врагом на маршруте оставалась немалой.

Правда, к реке почти до самого города подступали болота, и сплошной обороны на берегах немцы не имели. Но в нескольких километрах от селения Лемешевичи, откуда начиналось движение десанта, находилась деревня Теребин, и, как выяснилось на исходе дня, за считанные часы до начала операции гитлеровцы разместили там артиллерийскую батарею. Убрать ее надо было быстро, это все понимали, и командир дивизии, уже отправивший десантный полк в Лемешевичи для посадки на корабли, обещал к полуночи очистить Теребин от врага. И слово свое сдержал.

Проверку хуторков, стоявших дальше, и других мест на сухих участках берега, где могли оказаться немецкие дозоры или боевое охранение, взяли на себя партизаны.

Контакт с нами они установили сами. Накануне описываемых событий С. М. Лялько доложил, что у него на КП находится партизанский командир, желающий видеть меня, и вскоре он в сопровождении Степана Максимовича поднялся на борт «Каманина». Когда гость скинул плащ-палатку, я увидел генерал-майора с Золотой Звездой на кителе.

— Клещев Алексей Ефимович, — отрекомендовался он.

Это был секретарь подпольного Пинского обкома партии и командир действовавшего здесь партизанского соединения. Он сообщил, что партизаны имеют указание активно содействовать наступлению 61-й армии, и спросил, чем они могли бы помочь флотилии. Вот тогда я и сказал: если где-нибудь вдоль водного пути к Пинску имеются немецкие посты, то очень важно, чтобы к ночи на 12 июля их не было. Кроме того, попросил выделить в качестве проводников двух-трех партизан, хорошо знающих реку.

Все это было сделано. Две группы партизан, высаженные нашими катерами, прочесали подозрительные участки берегов и ликвидировали обнаруженные там мелкие подразделения гитлеровцев. А с А. Е. Клещевым, чудесным человеком, уроженцем Полесья, перед войной возглавлявшим тут облземотдел, а в конце сороковых годов ставшим Председателем Совета Министров Белорусской ССР, у меня с той неожиданной встречи перед боями за Пинск завязалась многолетняя дружба, которую оборвала лишь его кончина.

К посадке десантников на корабли подхожу на полуглиссере в Лемешевичи.

Командир назначенного в первый эшелон 1326-го стрелкового полка майор Молчанов очень молод, но, чувствуется, достаточно опытен, предусмотрителен. Бойцы заранее расписаны по кораблям, размещаются без заминок. Орудия, минометы, боеприпасы погружены раньше. Полк невелик, похож на усиленный батальон: в стрелковых подразделениях 550 штыков, а вместе с артиллеристами, минометчиками, саперами — около 700 человек. Численность полка мы, разумеется, выяснили заблаговременно — в десанте, начиная с посадки, счет людям строгий.

«Добро» отваливать дается в четверть первого ночи. Отряд высадки отходит тремя группами. В первой — бронекатера лейтенантов Николая Бураминского, Игоря Чернозубова, Евстафия Калиуша. По этим кораблям распределены наши морские пехотинцы (бывший отряд Чалого), которых ведет в бой главный старшина Геннадий Попов. Их горсточка, но задача у них — самыми первыми ворваться на берег, в удерживаемый врагом город.

Проследив за отходом кораблей, командир бригады Степан Максимович Лялько уходит на полуглиссере вслед за ними. Отряд скрылся в темноте, стихают шумы моторов. Выполнение самой ответственной со времени возрождения Днепровской флотилии боевой задачи началось по-обыденному спокойно. Но все мы знали: теперь возможны любые неожиданности.

До прояснения обстановки я остался на командном пункте 1-й бригады. Бригадный КП — на борту сторожевого катера № 24, который уже продвинулся от Лемешевичей на несколько километров в сторону Пинска, к очищенной от немцев деревне Теребин.

Ночь почти непроглядная, и вокруг тихо. Только восточнее Пинска, где фронт отстоит от него километров на двадцать пять, слышны раскаты методического артобстрела. Пинск — прямое расстояние до него вдвое короче, чем нужно пройти десанту, — обозначен отсветами пожаров. Гитлеровцы дерутся за него упорно, но, очевидно, понимают, что долго им тут не продержаться, и уже что-то жгут.

Шагаю по палубе катера, прислушиваюсь. Темная вода за бортом кажется неподвижной. Тягостно медленно течет и время. Донесений с кораблей поступать не должно — действует полное радиомолчание. И я могу лишь мысленно прикидывать, где они теперь.

С каждой группой пошел партизанский лоцман. У штурвала одного из головных бронекатеров — рулевой Барботько, в прошлом пинский рыбак. Но если и возникнут навигационные осложнения, у днепровцев хватит сноровки с этим справиться. Мысли были об одном: удастся ли приблизиться к Пинску скрытно? А если враг обнаружит корабли, то где, на каком этапе перехода?

На маршруте были участки, где заболоченность берегов исключала появление у реки танков или самоходных орудий, представлявших для кораблей главную опасность. А были и сухие места, куда их можно вывести быстро, и тогда вся колонна судов, освещенная ракетами и способная двигаться на мелководье лишь малым ходом, оказалась бы под губительным кинжальным огнем.

Я не сомневался в мужестве корабельных экипажей, возглавляемых опытными командирами и политработниками (в отряде высадки находился почти весь политотдел 1-й бригады). И все же, если бы скрытность перехода нарушилась и десанту пришлось раньше намеченного вступать в бой, для меня было бы немыслимо ждать его исхода здесь, у Теребила. Полуглиссер стоял наготове. Представляя движение кораблей, я подсчитывал, за сколько минут смогу их догнать, если вот теперь завяжется бой.

Около трех часов ночи, когда десант, даже при некоторых задержках на переходе, должен был уже достигнуть юго-восточной окраины города, со стороны Пинска стала слышна перестрелка. Затем донесся характерный звук шедшего сверху полуглиссера. Он подрулил к сторожевичку, и на борт, шурша кожаным регланом, стремительно поднялся радостно возбужденный Лялько.

— Десант высадился без помех, закрепился на берегу и начал продвигаться к центру города, — доложил он. — Корабли идут в Лемешевичи за вторым эшелоном!

Успех высадки превзошел все ожидания, подтвердив правильность выбора времени и места, реальность нашего замысла.

Впрочем, в отношении места высадки в первоначальный план были внесены небольшие коррективы, о которых сообщил Лялько.

…Разведчиков, шедших впереди отряда, километрах в четырех от города встретил старый рыбак. Занимаясь для виду своим рыбацким делом, он, оказывается, уже не первую ночь поджидал наши корабли (проявив куда больше предвидения, чем фашистское командование, не допускавшее, судя по всему, появления днепровцев у себя в тылу). Старик назвал морякам места в городе, где берег не охранялся, ручался за это головой. Он сказал также, что на постах, находящихся неподалеку от удобных для высадки мест, немцы теперь спят, и потому нужно поторопиться. Рыбак внушал доверие, и Лялько решил воспользоваться полученными сведениями — конечно, с проверкой их разведкой.

Старый рыбак оказал нам большую услугу, и обидно было, что никто не узнал его имени. Самоотверженный человек заслуживал награды, но он, сделав то, что считал своим долгом, уплыл и больше о себе не напомнил…

Неохраняемым участком берега в черте города была, как ни странно, территория гражданского речного порта. Бронекатера с первым броском десанта смогли беспрепятственно подойти прямо к причалам. А гитлеровцы, сидевшие в расположенных не очень далеко дзотах, проспали это (старый рыбак оказался прав и тут!) в прямом смысле слова.

Враг, застигнутый врасплох, смог оказать огневое противодействие — сперва довольно слабое — только через 10–12 минут после начала высадки. За это время моряки и подразделения полка закрепились на захваченном плацдарме, выставили охранение на флангах и стали продвигаться в глубь города. У причалов принимались корабли второй и третьей групп отряда. А через 40 минут на берегу находился весь полк майора Молчанова, высадившийся без потерь. Вступила в действие группа артиллерийской поддержки. Целеуказания дивизиону плавбатарей и бронекатерам (высадив десантников, они заняли огневую позицию на Пине километрах в трех ниже) давал с переднего края, из освобожденных кварталов Пинска, корректировочный пост старшего лейтенанта А. И. Телепаева.

Так начался в ночь на 12 июля десант в Пинск. Начался удачно, но торжествовать было еще рано. Противник, хотя он и прохлопал высадку, имел в городе большой перевес в силах. И мы вполне сознавали, как трудно будет питать десант во вражеском тылу, куда второй раз скрытно не пройдешь. А войска, наступавшие вдоль железной дороги и шоссе, были еще далековато от города.

Первейшая задача теперь состояла в том, чтобы без задержки переправить в Пинск второй эшелон десанта — еще один полк 415-й стрелковой дивизии. Корабли, которым надлежало принять его на борт, спешили в Лемешевичи.

Однако полка там не оказалось. Как выяснилось, в Лемешевичи он не прибыл потому, что получил новый приказ. Спешно вернувшись на «Каманин», я донес о создавшемся положении командующему 61-й армией. Командарм Белов ответил, что подкрепление десанту будет выделено, и просил обеспечить переброску его в Пинск следующей ночью. Он сообщил также, что надеется на прорыв к городу той же ночью частей 89-го корпуса.

Однако ждать ночи развитие событий не позволило. Полк майора Молчанова, поддерживаемый плавбатареями и группой бронекатеров (полевая артиллерия, кроме полковой, находившейся в боевых порядках десантников, помочь им еще не могла), за первые часы после высадки вышел на подступы к центру города. Но малочисленность десанта дала себя знать, когда гитлеровцы, опомнившись и подтянув танки и самоходные орудия с ближайших участков фронта, начали контратаковать, пытаясь сбросить десантников в Пину. К 10 часам утра десант был оттеснен в примыкающий к речному порту парк и занял там оборону. Водные подходы к плацдарму простреливались немецкими батареями.

Промедление с усилением десанта грозило тяжелыми последствиями. И как только к нам прибыло наконец подкрепление, собранное в тылах 415-й дивизии (к нему добавились краснофлотцы из обеспечивающих подразделений 1-й бригады), группа бронекатеров пошла на дневной прорыв в Пинск. Катера имели на борту 450 бойцов, несколько полевых орудий, боеприпасы. Как и в минувшую ночь, на кораблях, не имевших штатных политработников, находились политотдельцы — сейчас еще важнее было морально поддержать, воодушевить людей, идущих на виду у врага в бой.

Дневной прорыв дался недешево. Лишь бронекатер лейтенанта Андрея Евгеньева — славный «Сорок третий», очень удачно действовавший и под Паричами на Березине (как и тогда, теперь на нем находился командир отряда старший лейтенант И. М. Плёхов), высадил подкрепление на причал речного порта и остался невредимым.

Подошел к причалу и бронекатер № 92 лейтенанта Игоря Чернозубова. Но в этот момент снаряды самоходки, появившейся на набережной, угодили в рубку, в орудийную и пулеметную башни, в моторный отсек… Кроме командира, чудом оставшегося в живых, в рубке были убиты все, в том числе заместитель начальника политотдела бригады капитан Н. М. Булаткин. После первого прямого попадания в башню орудие еще продолжало вести огонь, но после второго оно вышло из строя. Те, кто был на верхней палубе, рассказали потом, как из башни выползли старшина комендоров, парторг отряда Набиюлла Насыров и заряжающий Герой Советского Союза Алексей Куликов. Оба раненные и обожженные, они помогли друг другу подняться на ноги и, запев «Интернационал», пошли по трапу на берег, увлекая в бой выбиравшихся из кубрика десантников.

Это были последние мгновения жизни двух доблестных днепровцев. Старшина Насыров служил раньше на черноморском эсминце, участвовал в обороне Одессы и Севастополя, а затем Сталинграда. А Куликов, как, наверное, помнит читатель, — герой форсирования Днепра, солдат, попросивший командующего фронтом перевести его в матросы. Насыров и Куликов похоронены вместе с другими моряками и пехотинцами, павшими за освобождение Пинска, недалеко от того места, где совершили свой последний подвиг.

Фашистские самоходки, бившие с кратчайшей дистанции, потопили еще один бронекатер (точнее — посадили на грунт, так как скрыться под водой он тут не мог) — «Двойку» лейтенанта Николая Бураминского. Погибли несколько членов экипажа и находившийся на борту инструктор политотдела лейтенант И. Л. Прокофьев. Командир катера был тяжело ранен.

Но подкрепление десант получил, хотя часть его пришлось высадить на противоположный берег Пины, откуда бойцы под прикрытием огня кораблей переправлялись на плацдарм на шлюпках или вплавь. Для транспортировки грузов протянули через реку трос.

Пополнение, пусть и не очень большое, прибавило десанту сил в трудные часы, когда атаки гитлеровцев следовали одна за другой. Десант держался стойко, но тревога за его судьбу не ослабевала. Тем более что из-за плотности вражеского огня дальнейшие рейсы в Пинск пришлось отложить до наступления темноты.

В течение всего дня 12 июля наша 2-я бригада, поднявшись по Ясельде, содействовала — артогнем и высадкой небольших десантов — наступлению 397-й стрелковой дивизии.

Эта дивизия была теперь ближе всех к Пинску на направлении главного удара. Но на укрепленных высотках правого берега Ясельды враг оказал ожесточеннейшее сопротивление, и к ночи стало ясно, что десантникам в Пинске надо продержаться во всяком случае еще один день.

В обеспечении и поддержке десанта прямо или косвенно участвовали практически уже все силы флотилии, развернутые на Припяти, Пине и Ясельде. Удалось наладить доставку десантникам боеприпасов и продовольствия через перевалочный пункт в полутора-двух километрах ниже Пинска — прорываться дальше корабли не могли.

На перевалочном пункте в тот день я вместе с Лялько побывал дважды, удостоверившись, что снабжение доходит до десантников. С полуглиссера, заведенного в камыши, мы видели нестихающий бой на рубежах удерживаемого десантом плацдарма. Видели и то, как разрывы снарядов наших плав-батарей преграждают путь фашистским танкам и пехоте. Дивизион К. В. Максименко вел огонь с дистанции более десяти километров, а ложились залпы исключительно точно.

Побывав затем на огневой позиции дивизиона, я рассказал Климентию Васильевичу и его комендорам, как выглядят результаты их боевой работы. Хотелось расцеловать всех этих славных ребят, показавших высокий артиллерийский класс в первой своей боевой стрельбе. Без поддержки плав-батареями десант вряд ли смог бы удержаться. Но и дивизион Максименко не выручил бы десантников, не имей он такого корректировщика, как старший лейтенант Телепаев.

Однако использовать плавбатареи приходилось с некоторой оглядкой. Ко второй половине дня 13 июля они произвели почти по полтораста выстрелов на орудие, и снарядов оставалось немного. А кто поручился бы, что они уже не понадобятся завтра? Следующая же партия боезапаса еще не дошла и до Киева. Армейцы снарядов такого типа не имели.

Экономя залпы плавбатарей, мы включали в группу арт-поддержки все больше бронекатеров, выдвигая их на ближние подступы к Пинску. А если создавалось опасное положение на флангах плацдарма, корпост Телепаева вызывал бронекатера на стрельбу прямой наводкой. И атаки врага отбивались. Надежда на то, что десантников ему с плацдарма не сбросить, крепла, перерастала в уверенность: выстоят!

На исходе второго дня боев в городе натиск гитлеровцев на позиции десанта начал слабеть. К Пинску подступали наши войска.

Наступление 397-й дивизии, почти достигшей к вечеру окраин Пинска, продолжали поддерживать корабли 2-й бригады. Когда возникла задержка с подвозом боеприпасов (расход их был очень велик), тральщики бригады доставили снаряды по Ясельде. Груз увеличил осадку кораблей, и без того проходивших здесь с трудом, и кое-где морякам пришлось самим, утопая в вязком иле, проталкивать корабли вперед метр за метром.

В ночь на 14 июля командир дивизии полковник Авдоньев признал целесообразным высадить с кораблей усиленный батальон в местечке Пинковичи, что в двух километрах от города. Это был последний в полосе дивизии опорный пункт врага перед Пинском, а десант, успешно высаженный бронекатерами капитан-лейтенанта Михайлова (кстати, без обычной подготовки, с ходу в прямом смысле слова), стал последним десантом днепровцев на реках Белоруссии.

Дальше корабли 2-й бригады продвигаться не могли из-за крайнего мелководья. Но для их артиллерии были досягаемы цели и на ближних подступах к городу, и в нем самом. А с южной стороны с наступлением темноты поднялись вверх по Припяти и Пине те корабли 1-й бригады, которые находились пока ниже. По последним рубежам обороны врага в Пинске била вся артиллерия флотилии.

К этому времени я вновь перешел на КП 1-й бригады. Сторожевой катер № 24, откуда капитан 2 ранга Лялько управлял соединением, по-прежнему стоял у Теребина. А к задачам, решаемым бригадой, прибавилась на исходе ночи срочная переправа через Пину частей 415-й дивизии, выходивших к ее берегу по болотам.

В 4.30 утра с «Каманина» сообщили: «Передовые части 397-й дивизии ворвались в Пинск и соединяются с десантом».

— Пора! — сказал я Степану Максимовичу.

Лялько передал короткое приказание на бронекатера, выделенные для прорыва в Пинский военный порт, — момент для этого настал. В ковше порта — искусственном речном затоне, по имевшимся сведениям, стояли десятки всякого рода судов, и моряки бронекатеров должны были, ворвавшись в порт, помешать гитлеровцам их уничтожить.

К восьми часам утра 14 июля части двух дивизий, вступившие в Пинск с разных направлений, и соединившиеся с ними десантники полностью овладели городом.

Мы с Боярченко подошли на катере к причалу, на который двое суток назад высаживались первые десантники. Невдалеке, в военном порту, еще подавлялись последние очаги сопротивления врага. Осмотреть порт мы смогли немного позже, и тогда выяснилось, что гитлеровцы взорвали почти все его береговые сооружения, но стоявшие на приколе суда уничтожить не успели — этому помешали наши бронекатера.

Идем по городу, взяв, конечно, с собой автоматчиков — без них ходить тут было еще рано. Над улицами клубится дым, в горле першит от гари. Жители, первыми вышедшие из укрытий, тушат вместе с бойцами пожары. Выгорело в городе многое, однако сжечь его целиком врагу не удалось.

На главной улице встречаем группу армейских офицеров. Оказывается, они посланы искать командование Днепровской флотилии. Нас приглашают в здание горсовета, где разместился штаб 61-й армии. Сердечно встречает начальник штаба А. Д. Пулко-Дмитриев, ведет к командарму П. А. Белову. Тут же член Военного совета армии Д. Г. Дубровский, начальник политотдела А. Г. Котиков. Все радостно взволнованы, необычно оживлены.

— Пинск, конечно, не Минск, но орешек был крепкий, — говорит генерал-лейтенант Белов. — А отсюда, через Кобрин, прямая дорога на Брест, к границе!..

Мы поздравляем друг друга, обнимаемся. Шли рядом, плечо к плечу, с первых весенних боев на Припяти. И Пинск — главная высота на пройденном за это время пути.

К командарму заходит Алексей Ефимович Клещев, партизанский генерал, руководитель большевистского подполья в Полесье. Теперь он первый секретарь Пинского обкома Компартии Белоруссии и на правах хозяина просит быть на центральной площади, где в 16 часов состоится парад партизанских отрядов.

В тот же день мы распрощались с командованием 61-й армии: преследуя противника, она шла вперед. Армейские товарищи высказывали пожелание, чтобы где-нибудь западнее боевая судьба вновь свела нас как соседей по фронту.

Но пока флотилия никуда двигаться не могла. Как доложили партизаны, разведавшие состояние Днепро-Бугского канала, все его шлюзы гитлеровцы разрушили. Это означало, что с белорусских рек водного пути дальше на запад нет.

Глава пятая ПУТЬ НА ВИСЛУ

Пройдут ли корабли дальше?

Вновь, в третий раз с начала наступления, моряки-днепровцы были в числе тех, кому салютовала Москва. В приказе Верховного Главнокомандующего, посвященном взятию Пинска, упоминались помимо командующего флотилией командиры бригад С. М. Лялько и В. М. Митин, командиры дивизионов капитан 3 ранга А. И. Песков, капитан-лейтенанты И. П. Михайлов, Н. М. Лупачев, О. К. Селянкин. Бои за Пинск как бы подводили итог действиям флотилии на белорусских реках.

Краснофлотцам, старшинам и офицерам вручались боевые награды. Командующий фронтом предложил представить к награде наиболее отличившихся командиров соединений и частей.

Незадолго перед этим был учрежден очень почетный для моряков орден Нахимова. Военный совет флотилии решил, что награждения им достоин прежде всего командир 1-й бригады кораблей Степан Максимович Лялько. К ордену Нахимова II степени были представлены также командир гвардейского дивизиона бронекатеров А. И. Песков и начальник штаба флотилии К. М. Балакирев. К ордену Красного Знамени — начальник политотдела флотилии В. И. Семин, начальник оперативного отдела Е. С. Колчин, командир 2-й бригады кораблей В. М. Митин, командир дивизиона плавбатарей К. В. Максименко и другие товарищи. Награждение их последовало через несколько дней.

Стремясь справедливо оценить заслуги отличившихся, мы не могли не отдать должного небольшому — всего 30 бойцов! — отряду морских пехотинцев, которым после гибели младшего лейтенанта Чалого командовал главный старшина Попов. В Пинском десанте отряд еще раз достойно справился с нелегкой задачей группы первого броска. И все двое суток, в течение которых десант сражался на изолированном плацдарме, эти моряки не переставали быть его штурмовым авангардом.

Они самоотверженно устраняли возникавшие на пути десантников препятствия. Отделение сержанта Столярова обезвредило двухамбразурный вражеский дзот. Другой подавили и захватили старшина 2-й статьи Канареев с двумя краснофлотцами. Пробравшись затем дальше в город, эти трое храбрецов забросали гранатами ночное сборище фашистских офицеров в кинотеатре. Переполох у гитлеровцев, которые, вероятно, еще не уразумели, откуда взялись в центре города русские, помог десантникам продвинуться в новые кварталы. А сутки спустя, когда отбивались контратаки превосходящих сил врага, главстаршина Попов провел в немецкие тылы большую часть своего отряда, облегчив положение на соседнем участке плацдарма.

Показали себя бойцы отряда и во многом другом. Когда было суммировано все сделанное ими с начала боев на Припяти, итог получился такой, что составил бы честь роте, а то и батальону. И командование флотилии сочло своим долгом ходатайствовать о присвоении самым доблестным, многократно отличившимся морским пехотинцам звания Героя Советского Союза.

А буквально через несколько часов после того, как наши корабли вошли в Пинский порт, стало известно, что Военный совет фронта представляет к ордену Красного Знамени флотилию, а также 1-ю и 2-ю бригады кораблей и 2-й гвардейский дивизион бронекатеров.

Десять дней спустя — забегаю тут немного вперед — был получен Указ Президиума Верховного Совета СССР и состоялись торжества, посвященные вручению орденов, а также подъему флагов на бронекатерах капитана 3 ранга Пескова. (По действовавшему положению, в награжденных бригадах, как и на флотилии, орден прикреплялся к их знамени, а в награжденном дивизионе флаг с изображением ордена поднимал каждый корабль.)

Дивизион построился колонной на тихой Пине напротив того места, где был высажен первый эшелон десанта. Александр Иванович Песков, всегда спокойный в боевой обстановке, теперь и не пытался скрыть волнения. С головного катера он скомандовал: «На Краснознаменные гвардейские флаги!..» На верхних палубах замерли на минуту моряки, и развернулись над ними стяги с символами их доблести — самые почетные корабельные флаги из всех существующих на флоте.

На собрании личного состава, состоявшемся после вручения наград, говорилось, что здесь, на берегу Пины, обязательно будет стоять памятник морякам и десантникам, павшим при освобождении города. И такой памятник давно уже сооружен — им стал поднятый на пьедестал геройский бронекатер № 92.

Еще 7 июля, когда фронт только приближался к Лунинцу, поступила чрезвычайно обрадовавшая нас телеграмма от исполнявшего обязанности начальника Главморштаба вице-адмирала Г. А. Степанова. Он сообщал, что решено с выходом войск фронта в бассейн Западного Буга перебазировать туда Днепровскую флотилию для дальнейших боевых действий. Нам предлагалось приступить к подготовке перебазирования.

Мы не рассчитывали, что гитлеровцы оставят нетронутыми шлюзы Днепро-Бугского канала. Так оно и случилось. Поэтому теперь оставалось выяснить, осуществим ли в ближайшее время железнодорожный марш-маневр, например, до Бреста, к которому приближались наши войска. Еще перед боями за Пинск начальнику тыла было приказано готовить передвижной склиз для подъема кораблей.

Однако на следующее утро после освобождения Пинска начальник ВОСО Кобылинский доложил, что железная дорога в направлении Бреста разрушена противником при помощи специального устройства, перекручивавшего рельсы и ломавшего шпалы. «Превращена в елочку», — доносили летчики. Так выглядела дорога с воздуха. Сколько времени займет восстановление пути, еще никто не знал.

А когда понадобится флотилия на новых водных рубежах? Ориентировать в этом мог только командующий фронтом. И от него зависело, быстро ли перебросят нас дальше на запад после восстановления дороги. 16 июля я отправился на КП фронта, находившийся в районе Ковеля.

К. К. Рокоссовский, теперь уже Маршал Советского Союза, встретил с обычной приветливостью.

— Днепровцы молодцы, действовали предприимчиво и смело, — говорил он. — Под Пинском, как и под Бобруйском, они существенно способствовали общему успеху. Командармы ценят помощь флотилии.

Узнав о полученных нами указаниях насчет подготовки к перебазированию на Западный Буг, маршал ненадолго задумался. Затем сказал:

— В принципе я целиком за это и буду рад снова увидеть днепровцев в боевых порядках наших войск. Но спуск кораблей на новую реку — не самоцель. Нужно, чтобы были условия, при которых их можно с пользой задействовать. В районах спуска и базирования кораблей уже должны быть надежные, прочно удерживаемые плацдармы на западных берегах рек…

Маршал дал понять, что выход войск к Висле и Нареву не за горами.

— Предвижу, — добавил Рокоссовский, — что борьба за плацдармы за Вислой будет жестокой. Немцам ведь понятно — это трамплины для наших ударов уже по собственно германской территории… С учетом обстановки, которая сложится, и решим, где и когда выводить флотилию на польские реки.

Наш разговор прервался вызовом маршала к аппарату ВЧ, после чего Рокоссовский неожиданно поздравил меня с награждением орденом Нахимова I степени, пояснив, что ему только что стало об этом известно.

Отпуская меня, маршал осведомился, как работает «виллис», переданный весной.

— Рад, что машина вам пригодилась, — сказал он. — А поскольку впереди еще много рек и другой воды, для вас приготовили «виллис»-амфибию. Можете обновить!

Я был тронут вниманием Рокоссовского. Оставив на сухопутном «виллисе» адъютанта, мы с водителем Федором Нагорновым возвращались в Пинск на амфибии. Подъехав к Пине, с ходу бултыхнулись в нее — обновлять машину, так обновлять! Амфибия, к восторгу Нагорнова, легко поплыла, а потом послушно выбралась на берег.

Казалось, наши перспективы прояснились, за исключением лишь сроков перебазирования. Вскоре стало известно, что восстановление железной дороги до Бреста займет примерно месяц.

Тем временем в Пинске развертывались хозяйственные службы, призванные уже отсюда, из нашей новой главной базы, обеспечивать действия флотилии на тех реках, на которые она перейдет. За это энергично взялся только что назначенный начальником тыла подполковник Степан Никифорович Кузьмич, старый черноморец, человек предприимчивый и неутомимый.

По прошлогоднему опыту, когда готовилось перебазирование с Волги на Днепр, мы создали несколько рекогносцировочных групп для ознакомления с обстановкой в районе будущих боевых действий флотилии и выбора подходящих мест для спуска кораблей (Брест являлся отнюдь не единственно возможным).

Однако решение о дальнейшем использовании флотилии, которое сообщил нам Главморштаб, оказывается, было еще не окончательным.

Из Москвы позвонили по ВЧ. В трубке послышался знакомый, как всегда очень спокойный, голос вице-адмирала Г. А. Степанова.

— Мы здесь обсудили ваше положение, — начал он. — Канал разрушен, железную дорогу восстановят еще не скоро, а когда войска фронта окажутся на берегах польских рек, сказать пока трудно… В связи с этим есть мнение: не выгоднее ли использовать ваши боевые соединения в другом месте, расформировав Днепровскую флотилию как таковую? Как вы на это смотрите?

Не будь слышимость такой четкой, я, пожалуй, усомнился бы, правильно ли понял сказанное. Взяв себя в руки и тщательно выбирая слова, ответил, что такое решение представляется до меньшей мере преждевременным. Повторил как важнейший аргумент (об этом уже докладывал телеграфно), что командующий 1-м Белорусским фронтом высказал желание видеть Днепровскую флотилию действующей на реках Польши. Настойчиво попросил согласовать с маршалом Рокоссовским любые возможные решения.

Степанов выслушал меня, не прерывая. Потом все так же спокойно заключил:

— Хорошо, мы еще раз обсудим. Только помните: если флотилия где-нибудь застрянет, не дойдя до фронта, ответственность ляжет на вас.

Стало ясно, что решение в наркомате пока не принято — со мной просто советовались, Но в сознании не укладывалась сама мысль о том, что флотилия может так внезапно прекратить свое существование.

«Использовать соединения в другом месте»? Не трудно догадаться: на Дунае. Дунайская флотилия, возрожденная на базе Азовской, была, как мы знали, сосредоточена в районе Одессы, освобожденной еще весной, и готовилась вернуться на великую реку, имя которой носила. Разве не хотел бы и я вернуться туда, где начинал войну, обороняясь, и где настало время наступать! Однако был убежден, что Днепровская флотилия не исчерпала своих боевых возможностей и способна еще немало сделать для победы.

Мы собрались вчетвером — с членом Военного совета, начальником штаба и начальником политотдела. И я рассказал о состоявшемся телефонном разговоре. Товарищи отнеслись к услышанному от меня неодинаково. Было высказано и такое мнение, что руководству виднее: наши корабли, очевидно, пригодились бы и на Дунае; что перебазирование, может быть, не следует форсировать… Но Боярченко и мысли не допускал о расформировании флотилии. Он был безоговорочно за то, чтобы она выдвигалась на новые рубежи как можно быстрее.

Скажу сразу же, в наркомате, насколько мне известно, больше не возвращались к вопросу, поднятому в том разговоре по ВЧ. А возникшее было ощущение неопределенности помог сбросить вызов на КП фронта: 23 июля маршал Рокоссовский приказал мне быть у него под Ковелем на следующий день к двенадцати ноль-ноль.

На фронте успели произойти важные события. Наши войска форсировали Западный Буг, вступили на территорию Польши. Освобожден был Хелм, шли бои за Люблин.

— Ну что ж, товарищ Григорьев, — сказал командующий фронтом, — для моряков наступает время снова включаться в боевую работу. Наши войска приближаются к Висле. Готовьтесь к переразвертыванию засучив рукава, согласовывайте все, что необходимо, со штабом фронта. Дорога восстанавливается полным ходом, платформы подадут без задержки.

Вернувшись в Пинск, я телеграфировал начальнику Главного морского штаба вице-адмиралу В. А. Алафузову, что предполагаю грузить 1-ю бригаду кораблей на платформы в Пинске, а спускать на Вислу в Демблине, 2-ю бригаду грузить в Мозыре и спускать на Западный Буг в Бресте. Пункты спуска кораблей на воду указывались ориентировочно.

Брест был освобожден 28 июля, и на следующее утро там находилась наша рекогносцировочная группа, возглавляемая инженер-капитаном 2 ранга С. Г. Ионовым (флагманский механик флотилии, будучи разносторонне подготовленным штабным офицером, не раз выполнял задания, выходящие за рамки его специальности, а тут важен был и глаз опытного корабельного инженера). Днем раньше, 27 июля, советские войска вышли к Висле у Демблина, где немедленно, еще под обстрелом вражеской артиллерии, начала рекогносцировку другая наша группа.

Но донесения обеих групп были малоутешительными. У Бреста оказался необычно низким уровень воды в Буге — сказалось очень жаркое лето. У Демблина же, как выяснилось, рельеф берега не позволял быстро проложить временную железнодорожную ветку. А на правом фланге фронта, где флотилия могла бы быть введена в действие на Нареве, продвижение наших войск задерживалось ожесточеннейшим сопротивлением врага.

Командующий фронтом не забывал о нашей флотилии и 30 июля вновь вызвал меня на свой КП в Конколовице близ Седлеца.

Путь лежал через Брест, отбитый у врага два дня назад. Дальше пошли уже польские поля и перелески, селения и городки. И все так же опалено войной, как в оставшейся за Бугом Белоруссии.

Командующий фронтом был очень занят, и я пробыл у него всего несколько минут.

— Я вынужден, товарищ Григорьев, — сказал маршал Рокоссовский, — несколько изменить свое распоряжение, отданное вам совсем недавно. Плацдармы за Вислой у нас уже есть, но удерживаем их пока очень большими усилиями. Гитлер приказал своим генералам любой ценой сбросить нас в Вислу. Ваши корабли можно было бы спустить, допустим, в Пулавах. А что, если противнику удастся хотя бы на один день вытеснить нас там с левого берега? Куда вы тогда с кораблями денетесь? Рисковать Днепровской флотилией без большой в том нужды не имею права. Поэтому подготовку к переразвертыванию продолжайте, а отправку кораблей пока задержим. И весьма возможно, они особенно понадобятся на Нареве.

С тем я и отбыл с КП фронта. Отсрочка выдвижения кораблей к переднему краю радовать не могла. Правда, Рокоссовский снова дал понять, что флотилию ценит и рассчитывает использовать ее тогда, когда она будет нужнее.

Бугские перекаты

По согласованию со штабом фронта погрузку кораблей на платформы начали 10 августа. Спускать корабли на воду — поскольку на Висле условия для этого еще не сложились, а к Нареву наши войска пока не вышли — решено было в нижнем течении Западного Буга.

Но и там выбрать подходящее место оказалось непросто. Остановились в конце концов на участке реки между станциями Малкина Гурна и Тремблинка (рядом с последней еще недавно существовал одноименный фашистский лагерь уничтожения, где погибли миллионы людей). Оттуда было около ста километров до Варшавы и почти столько же — но уже не по прямой, а по руслу Буга — до устья Нарева.

К плюсам намеченного места относилась выгодная конфигурация берега. К нему легко подводилась короткая (полтора километра) железнодорожная ветка от магистральной линии. Минусы же начинались с того, что ниже по течению находился взорванный мост, от остатков которого требовалось очищать фарватер. А за мостом — первый большой перекат: сотни метров мелководья.

Всего же наши гидрографы насчитали между Малкиной Гурной и устьем Нарева 93 песчаных и каменных переката протяженностью от 30 до 150 метров — в среднем по одному на каждый километр реки.

Поясню, что в данном случае мы считали перекатами все участки с глубинами менее 65 сантиметров, то есть ниже минимума, позволяющего бронекатеру, с которого снято все поддающееся снятию, передвигаться если не своим ходом, то на буксире у сторожевичка, имевшего меньшую осадку. На особом учете были места с глубинами 30–40 сантиметров, форсирование которых представляло наибольшую сложность. Таких мест насчитывалось до 20, в том числе — 100-метровый центральный участок большого переката за взорванным мостом.

Словом, было о чем призадуматься. После того как руководитель вернувшейся в Пинск рекогносцировочной группы капитан 3 ранга Прохоров доложил все это Военному совету флотилии, а начинж Белявский и начальник ВОСО Кобылинский, также участвовавшие в обследовании реки и берегов, подтвердили, что более приемлемого места для спуска кораблей там нет, я предложил отложить принятие окончательного решения до утра.

Девяносто три переката… Сейчас передо мной снова лежит калька, на которой военные гидрографы Рязанцев и Дугин обозначили границы каждого из них и замеренные глубины. Сорок сантиметров, шестьдесят, снова сорок, тридцать пять, тридцать… Сколько участков, где хоть неси корабли на руках! Проще всего было доложить, что из-за сильного обмеления Западного Буга провести по нему корабли нельзя. Оспаривать это, очевидно, не стали бы. Тем более что уже подвергалась сомнению возможность использования нашей флотилии за пределами бассейна Днепра.

Но в то, что пройти по Бугу на Вислу невозможно, все-таки не верилось. И думать хотелось только о том, как преодолеть преграды.

Углублять фарватер взрывами? Разумеется, попробуем. Однако много ли дадут взрывы на песчаных перекатах большой протяженности? Размывать грунт? В Киеве, в речном аварийно-спасательном отряде, который можно было временно разоружить, имелись два гидромонитора. Но одни они вряд ли могли решить проблему.

«Пройдем, должны пройти!» — говорил я себе. Не может быть, чтобы не нашлось средств и способов это одолеть. На флотилии столько умных, предприимчивых командиров, творчески мыслящих инженеров. А матросская инициатива — ее только направляй! И не занимать нашим людям упорства, решимости преодолеть любые преграды. Не приходилось также сомневаться, что на выручку придут, если понадобится, армейцы. Помощь уже обещал начальник штаба инженерных войск фронта генерал Е. В. Леошеня, с которым был предварительный разговор о возможных затруднениях при движении по Бугу.

В раздумьях над картой незаметно пролетела ночь. Забрезжил рассвет, и из окон штаба стали видны берега Пины — как раз то место, где еще недавно высаживался десант, — и стоящие на реке бронекатера. Они дошли до западной границы страны с Волги, из-под Сталинграда. Я попытался представить, как выглядел бы в глазах моряков этих славных кораблей, если бы объявил им сейчас, что дальше для нас пути нет. Да они просто бы в это не поверили.

Утром были отправлены донесения командующему фронтом и Наркому Военно-Морского Флота о том, что спуск на воду кораблей, перебазируемых в бассейн Вислы, состоится в намеченном месте на Западном Буге.

Надо еще сказать, что помимо навигационно-технических трудностей переразвертывание флотилии осложнялось расположением пункта выгрузки и дальнейшего маршрута кораблей по отношению к линии фронта. В те дни она загибалась от устья Нарева к востоку. Так что при движении вниз по Бугу фронт был не только впереди, но и справа, где гитлеровцы продолжали отчаянными усилиями сдерживать наступление двух правофланговых армий 1-го Белорусского фронта. Нетрудно представить, что означал бы для флотилии, медленно преодолевающей перекаты, прорыв врага к Бугу в результате какого-нибудь танкового контрудара.

Но о том, чтобы флотилия не попала под удар на переходе, заботилось командование фронта. В Пинске и в Мозыре погрузка кораблей закончилась к 25 августа, в Малкиной Гурне была уже готова железнодорожная ветка. А отправлять первый эшелон нам разрешили лишь в начале сентября.

2 сентября я вновь был вызван к командующему фронтом.

— Ну что, заждались? — встретил меня Маршал Советского Союза Рокоссовский, у которого был и начальник штаба фронта генерал-полковник Малинин. — Теперь начинайте двигаться. И вот ваши районы боевых действий…

Полученная мною директива определяла, что по выходе на Вислу флотилия будет действовать между Пулавами и Варшавой. А до того предусматривалось содействие сухопутным войскам в устье Буга и на Нареве. На словах маршал добавил, что, судя по положению дел на правом фланге фронта, флотилия может понадобиться в этом районе примерно 15 октября.

Потом Рокоссовский, улыбнувшись, сказал:

— А с вас, между прочим, опять причитается…

И вручил мне орден Ушакова II степени.

— Первый раз его вижу. Очень красивый, — заметил Константин Константинович, рассматривая орден. — Желаю вам больших успехов!

Насколько я понял, прошлая награда была за боевые действия на Припяти, эта — за Березину. Щедро награждала нас Родина в то победоносное лето.

Головной эшелон с кораблями бригады Лялько (ставшего уже капитаном 1 ранга) отбыл из Пинска 4 сентября. Вместе с кораблями следовали их экипажи, а также боеприпасы, горючее. Эшелоны формировались по принципу тактической целостности: в каждом были бронекатера, тральщики, полуглиссеры, хозяйственные команды, средства связи — сразу прибывало полноценное подразделение, способное вести боевые действия.

Балакирев, возглавивший оперативную группу штаба, развернул флагманский КП недалеко от Малкиной Гурны, в доме бежавшего с гитлеровцами помещика. Затем туда перебрались мы с начальником политотдела В. И. Семиным (он замещал члена Военного совета, вызванного на совещание в Москву), а начальник штаба вернулся в Пинск командовать отправкой эшелонов.

С заместителем начальника гидроотдела капитан-лейтенантом В. П. Греком и начальником маневренной партии лейтенантом Михаилом Дугиным я и Семин объехали по берегу всю трассу предстоящей проводки кораблей к линии фронта. Гидрографы показывали особенно коварные или наиболее характерные перекаты. А уровень воды все понижался — осень стояла сухая.

Расспрашивали о реке местных жителей. Всюду находился кто-нибудь, говорящий хоть немного по-русски. И о Буге мы слышали одно и то же: даже в более дождливые годы судоходен он тут лишь с весны по июнь.

У большого переката за взорванным мостом я вышел на рыбацкой лодке на середину реки. Как часто бывает на отмелях, река здесь резко расширялась. А глубину не требовалось и мерить — лодка чиркала о грунт, и проще было отталкиваться шестом, чем грести. Довольно быстрое течение перемывало легкий, мельчайший песок. То, что он такой мелкий и подвижный, а течение быстрое, особенно удручало: каким способом ни углубляй фарватер, его тут же будет заносить.

До глубокой ночи обсуждались практические вопросы спуска кораблей на воду и дальнейшие наши действия. На ФКП находились начальник оперативного отдела Колчин, флагмех Ионов, начинж Белявский, начальник БОСО Кобылинский, гидрографы во главе с Греком и вызванный из Киева опытный судоподъемник инженер-капитан Трощенко. Это был как бы полевой штаб начинавшейся операции — не боевой в прямом смысле слова, однако требовавшей не меньшей, чем бой, воли к победе, напряжения всех наших сил.

Особенно ответственная роль отводилась гидрографам. Именно они, знатоки законов, по которым живут реки, должны были наметить тактику преодоления каждого переката. И потому командиром созданного отряда проводки был назначен капитан-лейтенант Виталий Павлович Грек. В его распоряжение кроме двух маневренных гидрографических групп с лоцманскими функциями выделялись взвод саперов и взвод строительной роты, команда минеров с легководолазным снаряжением, связные полуглиссеры, автомашины.

Само собой разумелось, что в расчистке пути для кораблей будут всюду, где понадобится, участвовать их экипажи. И уж конечно, все на прибывавших кораблях думали о том, как ускорить их проводку. Степану Максимовичу Лялько (командир бригады прибыл с первым эшелоном) было приказано немедленно докладывать все дельные предложения офицеров, старшин и краснофлотцев, поощрять активный поиск способов форсирования перекатов.

Спуск кораблей на воду проходил без каких-либо осложнений. Сказывался и опыт перебазирования с Волги, и то, что имелся мощный кран. Но лишь после разгрузки второго эшелона мы смогли начать проводку. Задержала ее прежде всего расчистка прохода между обломками разрушенного моста. Отряд проводки тем временем производил опыты, пока не особенно успешные, по углублению фарватера на перекатах всеми имевшимися средствами.

Экипажам речных кораблей вообще-то не привыкать к отмелям, перекатам, крайне узким фарватерам. На притоках Припяти не раз бывало, что команда бронекатера, который не мог иначе развернуться на обратный курс, в полном составе прыгала за борт и на руках заносила нос или корму корабля. Многие надеялись, что какие-то простейшие способы преодоления навигационных трудностей выручат и на Буге.

Попробовали применить прием, удававшийся на других реках: бронекатер форсирует мелкое место на полном ходу, как бы взлетая на поднятой им же и обгоняющей его волне. Но тут из этого ничего не получилось. Слишком велик был первый перекат, а полоса относительно больших глубин пересекала его извилисто, и катер не мог выписывать на полном ходу такие зигзаги. В результате только забивалась песком система охлаждения моторов и ломались лопасти гребных винтов.

Как и следовало ожидать, на песчаном перекате не удавалось проложить приемлемый фарватер взрывами — его мгновенно замывало. Безуспешными оставались попытки гидрографов воздействовать на реку струенаправляющими запрудами. Такой способ известен исстари: вдоль фарватера расставляют под определенными углами плетеные щиты, которые, подобно экранам-отражателям, направляют речные струи на размыв перекатов. Но дело это тонкое, требует особой интуиции и глубокого знания характера реки, ее повадок. А гидромониторы из Киева еще не привезли, да и нельзя было полагаться только на них.

Не буду перечислять всего, что мы испробовали за первые три дня. Но провести через перекат хотя бы один бронекатер или тральщик не смогли. Положение создавалось тревожное. Была приостановлена выгрузка четырех двухбашенных бронекатеров (эти новые корабли, присланные нам к концу боев на Припяти, имели осадку на 30 сантиметров больше остальных). Пришлось дать телеграмму Балакиреву с приказанием задержать в Мозыре эшелоны 2-й бригады. Было решено повторно послать рекогносцировочную группу в район Праги-Варшавской.

Мысли о том, что флотилия не попадет на Вислу, я не допускал, но думать о запасных путях, резервных вариантах решения задачи был обязан. А три дня бесплодных попыток сладить с первым бугским перекатом запомнились на всю жизнь. И, наверное, не мне одному.

Бывают выходы из трудных положений, которые потом, после того как они уже найдены, начинают казаться самыми естественными. И тогда спрашиваешь себя: как же не додумались раньше? Не помню, кто первым сказал вслух: «Нет фарватера — и не надо, протащим волоком!» Но это действительно был выход, к которому мы так или иначе пришли бы. А додуматься раньше помешало, очевидно, то, что волочить корабли по перекатам все-таки небезопасно. Чтобы решиться на такое, не предусмотренное никакими инструкциями действие, надо было убедиться в непригодности остальных способов и осознать неизбежность каких-то издержек, повреждений — без них теперь уже не обойтись.

Так пришлось днепровцам воспользоваться опытом далеких предков, которые на древнем водном пути «из варяг в греки» перетаскивали свои ладьи из одной реки в другую. Нам предстоял волок не по суше, а по мелкой воде, но проку от нее, несмотря на попутное течение, было мало. А техника, к которой прибегли на первых порах, вероятно, не особенно отличалась от той, какой пользовались в стародавние времена. Двадцать матросов крутили на берегу самодельный деревянный ворот — примитивную «катеринку», и корабль медленно, со скрипом и скрежетом, увязая в речном грунте, полз вперед.

Первый бронекатер тащили через перекат четыре часа — с остановками для замены обрывавшегося троса, для переноса конца на следующую «катеринку», а также чтобы флагманский механик Ионов мог удостовериться, что корпус катера выдерживает такое передвижение (повреждения были, однако, в пределах терпимого). Командовал пробным перетаскиванием бронекатера через большой перекат капитан 1 ранга Лялько. Мы с Семиным и весь «полевой штаб» наблюдали за работой издали, чтобы ему не мешать.

Многое решилось за эти часы. Сомнения насчет того, осилим ли бугскую трассу (а они появились у некоторых товарищей), отпали. Срочно потребовались тракторы — не «катеринками» же протаскивать сто кораблей! Четыре тягача отобрали у своих зенитчиков, еще четыре раздобыли в тылу и погрузили на очередной эшелон. И дело пошло веселее.

Первый большой перекат потом так и называли — Тракторный. Но тягачи (действовавшие иногда в «парной упряжке» — лошадиных сил одной машины хватало не везде) понадобились при форсировании еще более чем двадцати перекатов. Очень трудным оказался участок в районе местечка Брок: под слоем песка лежал каменный массив с множеством опасных выступов. Чтобы не пропороть днище корабля, который тянул катер, впереди шла его команда, держась за руки и ощупывая ногами грунт. «Живой трал!» — шутили матросы, подбадривая себя в студеной воде.

Люди работали самоотверженно. Постоянно мокрые, а просушиться, обогреться часто негде, но всех заботило одно — как бы поменьше царапать корабли да побыстрее вывести их к фронту.

Проводка и дальше давалась тяжело. Но если на начальных участках маршрута корабли преодолевали за сутки в среднем меньше километра (а при таких темпах мы не добрались бы до устья Нарева и к зиме), то потом среднесуточная скорость движения достигала 5–6 километров. Гидрографы научились точнее определять и обозначать курсовую линию, обычно не прямую, а причудливо изломанную, по которой выгодно было форсировать очередной перекат. Мы не отказывались и от углубления фарватера взрывами, особенно там, где был каменистый грунт. Не очень большие песчаные перекаты поддавались размывке гидромониторами (они прибыли из Киева со своими командами и немедленно были введены в действие).

Все просто ликовали, когда удавалось, расчистив фарватер всеми имевшимися средствами, провести корабли через какой-нибудь перекат самосплавом. Но и тогда легководолазы, а вместе с ними обычно и команда корабля, шли рядом в воде, не давая течению снести бронекатер или тральщик в сторону, посадить на мель.

Но как ни берегли корабли, текущий ремонт доставлял механикам не меньше забот, чем в боевую страду на белорусских реках. Особенно после тех перекатов, где вновь прибегали к волоку на тракторной тяге. Кораблей шло много, и не на одном, так на другом требовалось выпрямить вал или сменить винт, обследовать вмятины. Приходилось и заделывать небольшие пробоины. Словом, на войне как на войне.

Головной отряд 1-й бригады — мелкосидящие катера, которые задерживались лишь на самых трудных перекатах и почти не имели повреждений, — все более опережал остальные корабли. Но без бронекатеров, которым до Нарева было еще далеко, Лялько всерьез воевать не мог. А штаб фронта дважды подтвердил, что срок развертывания кораблей в новом районе боевых действий, названный маршалом Рокоссовским, — 15 октября — остается в силе. Там, однако, знали о наших трудностях, и в мое распоряжение был выделен 53-й Слуцкий отдельный мотопонтонный мостовой батальон 70-й армии.

Командовал батальоном майор Орецкий. Как выяснилось, мостовики умели не только наводить переправы, но и делать на реках многое другое, очень нужное нам. Однако через два-три дня двести бойцов батальона получили работу, заниматься которой им еще не приходилось.

На территории Польши флотилия продолжала получать, помимо московских газет, также и выходившие в Белоруссии. И вот из заметки в минской газете «Звязда» мне стало известно о старом речнике, обстановочном старшине Иване Петровиче Малявине, жившем недалеко от Пинска. Он, как говорилось в заметке, был большим мастером по части струенаправляющих запруд и успешно применял их для размыва перекатных отмелей на своем навигационном участке.

Специалист по струенаправляющим запрудам! Тем самым, секреты которых все еще не давались нашим гидрографам… Я телеграфировал капитану 1 ранга Блинкову, теперь старшему морскому начальнику в Пинске, личную просьбу — разыскать Малявина и от моего имени пригласить к нам на Буг, договорившись с кем надо, чтобы не чинили препятствий его отъезду.

Через день Иван Петрович, прибывший на связном самолете, сидел у меня на ФКП — коренастый, бородатый, с умными живыми глазами. Старик был знаком и с Бугом: бывал тут еще в дореволюционные времена и позднее, когда Западная Белоруссия находилась под властью Польши. Он обещал сделать все, что сумеет, научить наших людей всему, что знает.

Перекусив, Малявин отправился осматривать перекаты, форсирование которых кораблями с наибольшей осадкой было на очереди. А затем стал обучать моряков, назначенных ему в помощники (для начала двадцать человек), плести из ивняка особого рода плетни.

Но главное было в том, где и как плетни ставить. Иван Петрович делал много промеров, подолгу следил за игрой речных струй с берега или с лодки, сердито шагал по воде, размышлял. Поставив первые щиты, снова наблюдал за рекой, что-то поправлял, и только после этого запруду городили дальше.

Среди наблюдавших за тем, как дед «колдует», было немало скептиков — ведь пробовали все это и до него. Но Малявин оказался настоящим знатоком старинного способа поддерживать в судоходном состоянии обмелевшие реки. Изменения на фарватере происходили, конечно, не мгновенно, для этого требовалось известное время, но постепенно песок в нужных местах размывался и глубины там увеличивались. Оказывается, все-таки можно было заставить реку, так упорно сопротивлявшуюся проходу кораблей, работать на нас!

Скоро все убедились: запруды, поставленные как надо, — это сила. И на их сооружение переключили также и батальон майора Орецкого — работы было много. А Малявин, гордый порученным ему делом, с рассвета до потемок носился по Бугу на закрепленном за ним полуглиссере, успевая следить за работами на нескольких участках, лично проводя бесчисленные контрольные промеры и показывая, где ставить каждый плетеный щит.

О масштабах применения этого способа дает представление такая цифра: было поставлено более 13 километров плетнерешетчатых запруд. Они не стали каким-то чудодейственным средством, решавшим все наши проблемы, да и не на всех перекатах могли быть использованы. Но струенаправляющая «инженерия», такая простая на первый взгляд и такая хитрая, заняла почетное место в общем арсенале средств и приемов, обеспечивавших проход кораблей по Западному Бугу. И не раз я слышал:

— Пораньше бы нам заполучить этого деда!

— И мотопонтонный батальон тоже! — добавляли другие.

Проводив корабли через последний перекат, старый полесский речник отбыл на нашем связном самолете в родные края. За помощь, оказанную флотилии, он был награжден орденом Красной Звезды. С наградами возвращались в свою армию также майор Орецкий и многие бойцы его батальона.

На последних километрах было два участка с глубинами всего 30–35 сантиметров. Эти перекаты, хотя и короткие, заставили еще раз напрячь все силы, использовать все, что могло помочь продвижению кораблей. Но бугская эпопея днепровцев, которую Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов назвал потом массовым подвигом, не имеющим примеров в практике речных флотилий, подходила к концу. 15 октября вся 1-я бригада кораблей — основная боевая сила флотилии — сосредоточилась вблизи линии фронта. Изготовленные к бою бронекатера и плавбатареи (последние прошли по Бугу в расчлененном виде: на одном понтоне само орудие, на другом — броневой щит) выводились в назначенные им районы огневых позиций.

Подходила к фронту и 2-я бригада, спущенная на воду на полмесяца позже. Ей было уже легче идти проторенным путем. Да и уровень воды стал повышаться — пошли наконец осенние дожди.

Лишь от проводки по Бугу двухбашенных бронекатеров, имевших слишком большую осадку, пришлось все-таки отказаться. Их, не спуская в Малкиной Турне на воду, вернули пока в Пинск.

Но и без них мы имели в строю 24 бронекатера — по дивизиону в каждой бригаде. А всего в бассейн Вислы прибыло 104 вымпела. Некоторые корабли приобрели к тому времени новые боевые качества, расширявшие возможности их использования. Отряд катеров ПВО (они, как уже говорилось, могли решать самые различные задачи), которым командовал капитан-лейтенант А. П. Исаев, был вооружен «катюшами» вместо 37-миллиметровых зенитных полуавтоматов, и эти катера мы стали называть минометными. На нескольких бронекатерах, побывавших на ремонте в Киеве, пусковыми установками для эрэсов заменили пулеметы. Инициатором (а также и непосредственным организатором) частичного перевооружения этих кораблей был начальник нашего орготдела Иван Григорьевич Блинков.

В штаты флотилии включили теперь и стрелковое подразделение — отдельную роту берегового сопровождения кораблей: три взвода автоматчиков и батарею 82-миллиметровых минометов, всего 260 бойцов. Роту укомплектовали в основном краснофлотцами и старшинами, переведенными с Волги, где по завершении траления свертывались наблюдательные посты. Но были тут и переодетые в армейские гимнастерки с флотскими тельняшками молодые полесские партизаны — их направил к нам Алексей Ефимович Клещев. А моряков из отряда, которым в первых припятских десантах командовал Николай Чалый, распределили по взводам как ветеранов.

Рота на автомашинах прибыла из Пинска в район сосредоточения флотилии близ устья Нарева. Капитан Старостин, назначенный ее командиром, был офицером с боевым опытом. У краснофлотцев чувствовалось приподнятое настроение. Однако, знакомясь с ними, я услышал и претензию: оказывается, не всем нравилось название «рота сопровождения».

— Как же вы хотите называться? — спросил я.

Ответили дружно:

— Морской пехотой!

Объяснил, что, как бы ни именовалась рота, они теперь самые настоящие морские пехотинцы и делать им предстоит все, положенное морской пехоте, а прежде всего — ходить в десанты.

С теми днями накануне вступления флотилии в новые бои связано у меня и памятное событие личного порядка. Пришла телеграмма, подписанная заместителем Наркома ВМФ Г. И. Левченко. Гордей Иванович, опередив официальное извещение, поздравлял меня с присвоением звания контр-адмирала.

Под Сероцком и Зегже

ФКП флотилии, не раз перемещавшийся по мере продвижения кораблей вперед, находился теперь в Старых Лазах, ВПУ — в Съленжанах, близ устья Нарева.

Весь месяц, затраченный на форсирование бугских перекатов, штаб флотилии внимательно следил за обстановкой в полосе фронта от Праги-Варшавской до Сероцка, стоящего у устья Нарева. Быть в курсе событий помогало присутствие в штабе фронта флотского офицера. Теперь это был уже не прикомандированный оператор из штаба флотилии, а зачисленный в штат штаба фронта офицер, служивший до этого в центральном аппарате ВМФ, — капитан 3 ранга Дудник.

Особенно нас интересовало положение на сероцком плацдарме, занятом советскими войсками за Наревом в начале сентября (но сам Сероцк, превращенный противником в сильный узел обороны, оставался в его руках). Гитлеровцы неоднократно пытались вернуть себе всю эту территорию. В первых числах октября им удалось вклиниться в нее контрударом танковых дивизий. Однако 65-я армия вскоре восстановила положение и теперь готовилась, как и другие армии фронта, возобновить наступление.

Участие в нем днепровцев было заранее предусмотрено. 11 сентября, когда бронекатерам 1-й бригады еще оставалось преодолеть десятка два перекатов, поступила директива командования фронта, определявшая задачи флотилии на ближайшее время. На участке от устья Нарева до крепости Модлин, стоящей при впадении Буга в Вислу, нам надлежало, как это уже было на Припяти, действовать на стыке двух армий: справа — 65-я, слева — 70-я. Флотилии планировалась огневая поддержка их флангов, а в случае отхода противника — преследование его всеми кораблями. Требовалось также быть готовыми к высадке тактических десантов и к возможным переправам войск через Буг.

Кстати сказать, ниже Сероцка реку называют уже Буго-Наревом. Это местное название, не попавшее на географические карты, возникло, вероятно, потому, что довольно трудно определить, впадает ли Нарев в Буг или наоборот. Две реки встречаются на польской равнине как равные и, соединившись, чтобы нести свои воды к Висле, образуют как бы новую реку — короткую, но довольно широкую, с постепенно возрастающими глубинами. На Буго-Нареве нам пришлось воевать гораздо дольше, чем думалось вначале.

Сразу по получении директивы фронта я побывал на сероцком плацдарме, на КП 65-й армии. Командарм Павел Иванович Батов (после того как мы виделись на Березине, он стал генерал-полковником) встретил как старого знакомого:

— Ну что ж, повоюем опять вместе! Тут немцы недавно крепко на нас нажали… Однако, как видите, с плацдарма не сбросили. А теперь будем его расширять. Пора и Сероцк брать. Для моряков дела хватит.

Батов рассказывал, что сюда часто наведывается маршал Рокоссовский. Значение этого выступа на правом фланге 1-го Белорусского фронта было очевидным.

Приняв к сведению, что после Березины сил у нас прибавилось, командарм очень четко определил, в чем могла бы флотилия содействовать его войскам. На что способны речные корабли, ему было уже известно.

Взаимодействовать с 70-й армией днепровцам еще не приходилось. На ее командный пункт на левом берегу отправились вместе с Балакиревым. Командарм генерал-лейтенант В. С. Попов и начштаба армии генерал-майор П. И. Ляпин знали, что флотилия на подходе, и были нам рады. Армии предстояло выбивать врага из междуречья Буга и Вислы, где гитлеровцы укрепились и имели перевес в силах.

— Что моряки смогут нам в чем-то помочь, это сейчас очень кстати, — сказал командарм.

Условившись о порядке связи, мы возвращались к себе с уверенностью, что боевой контакт с левым сухопутным соседом, как и с правым, наладится быстро.

Первое знакомство с районом предстоящих действий подтверждало, что до выхода на Вислу мы не сможем одновременно вести бои двумя бригадами кораблей — тесновато для этого было на Буго-Нареве. Решение напрашивалось само собой: иметь два эшелона, сменяющих друг друга на переднем крае или наносящих удары последовательно. А если обстановка потребует усилить первый эшелон — резерв всегда за ним.

Бригада Лялько, раньше вышедшая к фронту, естественно, и становилась первым эшелоном.

Прежде чем вводить в действие боевые корабли, по каждому участку незнакомой реки должны были пройти разведчики-гидрографы. А так как план наступления предусматривал в случае необходимости высадку десанта в Сероцке, навигационная разведка подходов к нему сделалась самой безотлагательной. Она была проведена на рассвете 14 октября, когда бригада Лялько еще сосредоточивалась в прифронтовой зоне, и стала первым подвигом днепровцев на Буго-Нареве.

Сероцк стоит у самого слияния Нарева и Буга на правых берегах того и другого. Ширина образующегося здесь Буго-Нарева — метров триста. Глубины на фарватере и у правого берега были неизвестны, и следовало ожидать — невелики. А надо было точно знать, какие корабли с десантниками тут пройдут, а какие нет, и где они смогут приблизиться к берегу. Весь плес простреливался противником, но для успеха навигационной разведки требовалось хотя бы полусветлое время, когда различимы приметные ориентиры. Корабль же нужен был быстроходный и с минимальной осадкой, чтобы нигде не застрял. Короче говоря, годился только полуглиссер.

Разведать подходы к Сероцку выпало военному гидрографу лейтенанту Н. В. Сигину на полуглиссере № 104 старшины Георгия Дудникова с мотористом Александром Самофаловым. С ними шел, ввиду особой важности задания, и командир отряда полуглиссеров лейтенант М. М. Калинин. На случай если враг выведет полуглиссер из строя, был наготове для продолжения разведки другой такой же корабль. А наши наблюдатели на левом берегу приготовились засекать вражеские огневые точки (навигационному разведчику не ставилась задача специально их выявлять, по они наверняка должны были себя обнаружить).

В заросли, нависающие над водой у левого берега, вошли затемно и замаскировались два бронекатера, которые при необходимости могли прикрыть отход полуглиссера. На одном из них находились мы с Лялько. Сероцк выступал из редеющей темноты покатыми черепичными крышами, башенкой костела. Рассмотреть приречную часть города и вообще тот берег мешали густые кроны не оголившихся еще деревьев, подступавших к самой воде.

В назначенное время — когда стало светлее — на плес перед Сероцком стремительно и шумно (моторы на полуглиссерах трескучие) ворвался маленький легкий кораблик и начал «гарцевать» на виду у врага, двигаясь ломаным курсом с резкими поворотами. Мы знали (хотя и не могли разглядеть), что теперь лейтенант Сигин, навалясь на бортик, привычно делает промеры коротким шестом — способ простейший, но надежный.

Маневрируя, полуглиссер приближался к правому берегу на 20–30 метров. Гитлеровцы, должно быть, не ожидали такой дерзости и не открывали огня целых пять минут. Потом ударили пулеметы, сразу из многих точек, и минометы. В стереотрубу стало видно, как всплески от мин и пулеметных очередей окружают полуглиссер. Чтобы завершить обследование плеса, гидрографу требовалось продержаться там по крайней мере еще столько же. И поворотливый кораблик продолжал выписывать зигзаги под вражеским огнем. Как ни мала была эта цель, через одну-две минуты интенсивного обстрела представлялось уже невероятным, чтобы полуглиссер остался невредимым. Но сквозь пальбу доносился треск его мотора — корабль сохранял ход.

Навигационная разведка была доведена до конца. Когда полуглиссер на обратном курсе проходил мимо нас — на большой скорости, хотя и не очень хорошо слушаясь руля, — удалось разглядеть на борту фигурки всех четырех моряков, и мы с Лялько облегченно вздохнули. Но порадоваться за них мы поспешили.

Прикрыв отходящий полуглиссер огнем, бронекатера последовали за ним к приречному селению, где находился наш передовой лазарет. Там выяснилось: оба участвовавших в разведке офицера ранены, лейтенант Сигин — тяжело; уже раненный, он делал последние промеры. Полуглиссер имел десятки пробоин, дошел с перебитым, кое-как сращенным штуртросом.

Сигин, перевязанный товарищами, обстоятельно доложил по карте результаты разведки, оказавшиеся очень важными. И пока не кончил, не дал медикам его унести. А жить лейтенанту оставалось часа два. Боевого ордена он был удостоен посмертно.

Промеры Сигина показали, что бронекатерам с 70-сантиметровой осадкой к Сероцку не подойти. Не дожидаясь уточнения нашей задачи в боях за город — а она окончательно определилась уже в ходе наступления, — мы сформировали для действий тут группу мелкосидящих (осадка не более полуметра) кораблей, куда вошли минометные катера Исаева и обычные сторожевые, а также два бронекатера-«малыша».

Эти «малыши» входили в состав прежней Пинской флотилии, были затоплены своими экипажами осенью сорок первого под окруженным тогда Киевом, подняты нашим РАСО, приведены в порядок, перевооружены (в одной башенке — спаренный крупнокалиберный ДШК, в другой — спаренный «максим»). Они имели экипажи из семи человек со старшиной во главе и выполняли на реках Белоруссии чаще всего вспомогательные задачи. А теперь «малыши» (официально — бронекатера № 36 и № 37) были единственными бронированными кораблями в группе мелкосидящих и могли пригодиться, в частности, для подавления огневых точек противника близ уреза воды.

Группу кораблей возглавил заместитель начальника оперативного отдела штаба капитан 3 ранга Прохоров, энергичный офицер с хорошими командными задатками. Это временное назначение пришлось ему по душе.

Армии правого крыла фронта перешли в наступление утром 19 октября. Наши плавбатареи, бронекатера и другие корабли, участвовавшие в артподготовке под Сероцком, выпустили более 1500 снарядов. В этот и на следующий день флотилия поддерживала огнем продвигавшиеся вперед части 46-го стрелкового корпуса. Обходя Сероцк с запада, они одновременно вышли к его северной окраине, но там врагу удалось их задержать. Тогда и настал момент вводить в бой группу кораблей Прохорова.

Первоначально ее задача определялась как набег для подавления тех немецких огневых точек, приблизиться к которым можно было только с реки. Прохоров выполнил эту задачу: 13 мелкосидящих кораблей, прикрываемых огнем других, прорвались к устью Нарева и били по разведанным на берегу целям всем своим оружием — от «катюш» до пулеметов. Но сопротивление противника в Сероцке еще не было сломлено, а некоторые его огневые точки на берегу постепенно ожили, мешали готовившейся переправе стрелковой дивизии с левого берега. Через четыре часа после первого набега кораблей командир корпуса генерал-лейтенант К. М. Эрастов попросил нас повторить его.

Капитан 3 ранга Прохоров вновь прорвался со своими кораблями к Сероцку. Опытный командир понял, что гитлеровцы, очевидно опасаясь окружения, начали свертывать свою оборону. В черте города нашлось место, где корабли смогли подойти к берегу, и Прохоров решил не упускать возможности еще активнее помочь армейцам, завязавшим бой на противоположной, северной, окраине Сероцка.

На кораблях группы насчитывалось сто с небольшим моряков. Третья часть их сошла на берег, составив отряд примерно такой же по численности, каким был на Припяти отряд Чалого. Пулеметы, автоматы, гранаты на кораблях имелись — бой на берегу отнюдь не исключался (воюя на реках, к этому всегда надо быть готовым). Командовать высаженным отрядом Прохоров поручил старшине 1-й статьи Кравцу, командиру бронекатера-«малыша». А задача десантников состояла в том, чтобы при огневой поддержке кораблей продвигаться по мере возможности в глубь города, навстречу нашим войскам.

Маленький десантный отряд, действуя отважно и дерзко, преследуя численно превосходящего, но дрогнувшего противника, овладел рядом приречных кварталов. На колокольне, самом высоком здании города, старшина Кравец водрузил Военно-морской флаг. В центре города моряки соединились с наступающими армейцами. К вечеру Сероцк был полностью очищен от гитлеровцев.

В первом бою на Буго-Нареве флотилия потеряла два полуглиссера, разбитых минами при подходе к берегу. Потери в людях на воде и на суше свелись к одному убитому и пяти раненым, не считая тех, кто после перевязки остался в строю.

Когда рассказываешь о таких боях, иногда задают вопрос: как все-таки удавалось выигрывать их с малыми потерями? Или противник не сопротивлялся? Нет, сопротивлялся. А потерь, убежден в этом, меньше там, где бойцы действуют смело, напористо. Десант всегда в какой-то степени ошеломляет врага, которому обычно трудно сразу оценить силы высадившихся. Важно воспользоваться этой ошеломленностью, не дать врагу опомниться, не упустить драгоценные для развития первоначального успеха минуты. Многое зависит также от умения командира быстро и расчетливо рассредоточить людей на берегу.

Небольшие потери при высадке десантов были у нас не исключением, а, скорее, правилом. Напомню, что на Припяти отряд Чалого три раза подряд высаживался совсем без потерь, нанося немалый урон врагу и весьма успешно выполняя боевую задачу.

От Сероцка до Вислы — всего 40 километров по фарватеру извилистой, делающей много поворотов реки, а напрямик, по суше, — гораздо меньше. Но продвижение вперед было тут медленным и трудным. Гитлеровцы, еще надеясь не только остановить, но и отбросить советские войска, оказывали упорное сопротивление на заранее оборудованных рубежах.

Следующим после Сероцка узлом вражеской обороны, в овладении которым активно участвовала флотилия, явилась старинная крепость Зегже, стоящая ниже и тоже на правом берегу. А перед тем у днепровцев была горячая переправочная работа — на расширявшийся сероцкий плацдарм перебрасывались с левого берега подкрепления.

В ночь на 21 октября мы помогали форсировать Буго-Нарев 71-й стрелковой дивизии, а плавбатареи и бронекатера участвовали в прикрытии ее высадки и выхода на дорогу Сероцк — Зегже. В это время стало известно, что переправляться должен весь 47-й корпус генерала Кислицына. Мы решили, не дожидаясь ничьих просьб или приказаний, проявить инициативу и радировали командующему 70-й армией генералу Попову: флотилия готова перевезти корпус своими кораблями. Как-никак опыт у нас был — на Березине, имея намного меньше кораблей, перевозили целую армию.

В четвертом часу утра переброска корпуса уже началась. Он, кстати сказать, был неполного состава. Генерал-майор Д. И. Кислицын объяснил: корпус давно наступает, не пополняясь. «Зато боеприпасов теперь вдоволь!» — добавил он. Так, на переправе, и познакомились с новым сухопутным соседом. На исходе дня части корпуса уже вели бой под Зегже. И от комкора поступила заявка — усилить артиллерийскую поддержку с реки.

Корабли и плавбатареи меняли огневые позиции по мере того, как продвигались вперед войска. Из-за мелководья бронекатера все еще не везде могли включать моторы, работать винтами. Иногда команда спускалась за борт, чтобы облегчить корабль и протолкнуть его вперед.

Для поддержки частей, наступавших непосредственно на Зегже, выбрали огневую позицию за речным островом. Туда были выдвинуты четыре бронекатера и четыре плавбатареи. Но этого могло оказаться недостаточно. С армейцами условились, если части 71-й дивизии, охватывавшие Зегже с севера и запада, не вынудят противника к отходу в течение ночи, то на рассвете отряд кораблей прорвется к южному выступу крепости, выходящему к реке, и поддержит новые атаки пехоты огнем с короткой дистанции.

И такая поддержка понадобилась. Свободно маневрировать тут могли лишь корабли с небольшой осадкой. Для прорыва были выделены два бронекатера-«малыша» и два минометных катера из состава отличившейся у Сероцка корабельной группы капитана 3 ранга Прохорова. Он же командовал ими и теперь.

Катера и здесь успешно выполняли боевую задачу, прикрываемые кораблями, что стояли за островом. Минометные катера, напомню, имели на борту эрэсы. А малые бронекатера, располагая довольно скромным вооружением, сумели почти в упор ударить по тем огневым точкам противника, к которым только с реки и можно было подступиться. Набег катеров был предпринят одновременно со штурмом крепости с суши. Гитлеровцы не выдержали согласованных ударов с разных направлений: гарнизон Зегже начал отходить.

Казалось, теперь уж рукой подать до Вислы. На Припяти, в разгар Белорусской операции, такие расстояния иногда преодолевались одним рывком. Здесь же за каждый километр велись упорные бои и сопротивление противника на обоих берегах все возрастало. Первый эшелон флотилии, продвигавшийся единым фронтом с наступающими войсками, помогал взламывать вражескую оборону. Корабельная артиллерия выполняла заявки и правого и левого соседей, имея в боевых порядках стрелковых полков свои корпосты. Ниже Зегже река стала наконец глубже, корабли уже могли свободнее маневрировать, быстро менять огневые позиции.

На левом берегу, где мы взаимодействовали теперь с 96-м стрелковым корпусом генерал-майора Я. Д. Чанышева, оказался «крепким орешком» опорный пункт противника в приречном селении Коморница. Здесь впервые проверялась в жестоком бою рота берегового сопровождения капитана Старостина. Ей отводилась роль первого броска в десанте, высадка которого в ближайшем тылу противника производилась по заявке командования 70-й армии.

Этот десант сложился не так, как его задумали. На рассвете 25 октября рота моряков ошибочно была высажена не за траншеями противника, а перед ними, иначе говоря — на приречном фланге своих же войск. Трагических последствий ошибка не имела — свои своих опознали вовремя. Наша рота — три взвода автоматчиков с минометной батареей — ощутимо усилила действующий здесь стрелковый полк. Однако десант уже не мог дать тех результатов, каких от него ждали. И случившееся нельзя было оправдать плохой видимостью на исходе непогожей ночи или тем, что готовился десант очень спешно, хотя и то и другое имело место. Командир высадки — а это был офицер решительный, но слишком самонадеянный — пренебрег прежде всего личной подготовкой к действиям в данных конкретных условиях, ну а мы, старшие, не проконтролировали. Еще раз подтвердилось: где-где, а уж в десанте нет так называемых мелочей.

Бои под Коморницей затянулись на три дня. Гвардейские бронекатера Плёхова (его отряд снова действовал в первоначальном составе — корабли-ветераны, поврежденные в Белоруссии, вернулись в строй) еще дважды высаживали в этом районе армейские подразделения. Артиллерия кораблей непрерывно поддерживала атакующие части. 28 октября сопротивление врага было сломлено и его опорный пункт взят.

Рота берегового сопровождения вернулась из полка, к которому вынужденно примкнула (в ошибке с высадкой морские пехотинцы повинны не были), заслужив похвалу и благодарность армейских командиров. По их отзывам, моряки капитана Старостина дрались геройски. Они не раз овладевали переходившей из рук в руки высотой, врывались и в саму Коморницу задолго до окончательного ее освобождения.

В те же дни на правом берегу части 47-го стрелкового корпуса овладели Избицей и, отбивая контратаки противника, подошли к приречной крепости Дембе. Дпепровцам хватало боевой работы и тут. Выполнением заявок сухопутного соседа были заняты плавбатареи и все корабли нашей 1-й бригады. В штабе флотилии уже прикидывали, когда первому эшелону может понадобиться подкрепление из второго.

Однако последовал приказ командующего фронтом о переходе с 29 октября к жесткой обороне на сероцком плацдарме (а затем и в междуречье Западного Буга и Вислы). Много лет спустя я узнал из воспоминаний маршала Г. К. Жукова, что решение об этом было принято Ставкой по его настоянию, чтобы сберечь силы наших войск и дать им подготовиться к дальнейшему наступлению.

Так поздней осенью 1944 года мы остановились перед самой Вислой.

Но боевые действия продолжались. Все корабельные огневые средства были включены в общий план использования артиллерии стоявших рядом армий. Наши корпосты по-прежнему находились в боевых порядках стрелковых полков. Плавбатареи и бронекатера изо дня в день вели огонь по заявкам армейцев, чаще всего — по целям в расположении эсэсовских дивизий «Викинг» и «Тотенкопф».

До середины ноября на передовой линии оставались корабли бригады Лялько. Затем ее сменила, став первым эшелоном флотилии, бригада Митина. Временными базами кораблям служили недавние опорные пункты и крепости противника на Буго-Нареве, в том числе Сероцк и Зегже. Помогая войскам удерживать оборонительные рубежи, артиллерия обеих бригад уничтожила и подавила десятки вражеских артиллерийских и минометных батарей, вывела из строя больше двадцати танков и самоходок, разбила много дзотов.

Многообразное взаимодействие с соседями включало в некоторых случаях и совместную разведку. С этим связан подвиг краснофлотца из зенитного артдивизиона комсомольца А. В. Новосельцева. Он вызвался пойти в группу разведчиков 176-й Краснознаменной стрелковой дивизии, имевшую задание доставить «языка» с определенного участка фронта и пополнявшуюся моряками-добровольцами. Взять «языка» — пулеметчика-эсэсовца — удалось именно Новосельцеву, но на пути к нашим окопам «язык» был убит, а тащивший его Новосельцев ранен. Моряк вместе с товарищами вернулся в расположение врага и сумел взять нового «языка» — капитана войск СС. Попав снова под минометный обстрел, Новосельцев получил еще одно, тяжелое ранение. Он передал пленного напарнику, а сам решил задержать преследовавших их гитлеровцев. И задержал — взрывом гранаты, при котором погиб…

По приказанию комдива тело героя было вынесено из ничейной полосы (рядом с ним лежали четыре убитых гитлеровца). Комдив счел также своим долгом посмертно наградить моряка. Ценный «язык», о котором узнал командующий фронтом, был отправлен на его КП.

После перехода к обороне производились перегруппировки войск, и у нас не раз менялись соседи. В ноябре по Буго-Нареву прошла разграничительная линия между 1-м и 2-м Белорусскими фронтами и флотилия оказалась на их стыке, оставаясь в оперативном подчинении 1-му Белорусскому. Но его теперь возглавлял Маршал Советского Союза Г. К. Жуков (а К. К. Рокоссовский стал командовать 2-м Белорусским фронтом).

Предзимний ледоход и наступивший в середине декабря ледостав заставили отвести корабли в заранее присмотренные затоны на Буге. Плавбатареи, благодаря большой дальнобойности своих орудий, могли и оттуда поражать цели не только на переднем крае противника, но и дальше. В боевых действиях остальных кораблей наступила пауза. Ее использовали для ремонта, для боевой подготовки.

Офицерский состав взялся за изучение по всем имевшимся материалам рек бассейна Одера. В том, что с Вислы пройдем и туда, не сомневался — после того как одолели бугские перекаты — никто. Беспокоило лишь, как бы не задержала зима: наступление в глубь Германии могло развернуться раньше, чем вскроются реки. Надеялись, однако, на то, что весны на западе ранние.

Глава шестая БЕРЛИНСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

Курс — на реки Германии

Никто еще не предупреждал нас о предстоящем наступлении, не ставил флотилии связанных с ним задач, а подготовка к нему в первые дни нового, 1945 года становилась в прифронтовой полосе все заметнее. К переднему краю подтягивались по ночам войска, артиллерия, танки. На нашем ФКП появлялись армейские командиры и предупреждали, что придется «немножко потеснить матросиков» — приказано временно разместить часть по соседству с зимовавшими на берегу корабельными командами. В густых лесах вырастали прикрытые еловыми ветками штабеля снарядов. По всему чувствовалось — для сокрушительного удара по врагу накапливается громадная сила.

Наши плавбатареи, которые со своих зимних стоянок простреливали расположение противника на глубину до 10 километров, также получили по три боекомплекта. Корабли же могли возобновить активные боевые действия только после вскрытия рек.

Где будет к тому времени фронт? На каких водных рубежах понадобится боевое содействие флотилии сухопутным войскам? Мы с Балакиревым и Колчиным прикидывали на картах возможные варианты использования наших сил. Оперативный простор виделся широчайший. Протяженность Одера только от Бреслау до Штеттина (ныне Вроцлав и Щецин) — многие сотни километров. И сотни же километров — путь по рекам и системе каналов от Вислы до Шпрее, к центру Германии. А днепровские корабли могли пригодиться также и в низовьях Вислы и даже в прибрежных водах Данцигской бухты — допускали мы и это.

12 января я был вызван в Москву. Как гласила телеграмма начальника Главного морского штаба — для доклада наркому о состоянии флотилии и ее готовности к ведению дальнейших боевых действий.

Адмирал Н. Г. Кузнецов принял меня 15 января. В прошлый раз я был у него с докладом в ноябре сорок третьего, когда Днепровскую флотилию, только что возрожденную, представлял ее передовой отряд, находившийся на колесах, в пути с Волги на Десну. Теперь она, насчитывающая более ста вымпелов, стояла в бассейне Вислы, готовая двинуться дальше. Наверное, нарком не мог не оглянуться мысленно на пройденное.

— На Березине, на Припяти и под Варшавой, — сказал Николай Герасимович, — днепровцы воевали смело, напористо. Армейское командование действиями флотилии довольно, и это самая большая ей похвала.

По ходу моего доклада Н. Г. Кузнецов задавал много вопросов о практике взаимодействия с сухопутными войсками. Когда я перешел к дальнейшим возможностям флотилии, он решительно подчеркнул:

— Вашу передислокацию на реки Германии подтверждаю безоговорочно.

У нас уже разрабатывалась директива Военного совета флотилии о действиях на этих реках, а также в низовьях Вислы, и нарком проявил к изложенным мною соображениям большой интерес. Ряд вопросов предстояло решать или выяснять в управлениях. Нарком приказал после этого, перед отъездом, еще раз явиться к нему.

На следующее утро я узнал, что наши войска перешли в наступление. Началась Висло-Одерская операция 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, явившаяся как бы могучим запевом зимнего наступления Красной Армии на гигантском фронте от Балтики до Карпат.

События развивались стремительно. 17 января была освобождена Варшава. Включение в активные боевые действия нашей флотилии не зависело от того, где находится командующий. То, что она могла сделать своей артиллерией, я знал, сделают и без меня (цели плавбатареям были назначены заблаговременно, все расчеты произведены, репера пристреляны). Но сидеть в такое время вдали от флотилии было тягостно, и я старался поскорее закончить московские дела.

Начальник Главного морского штаба вице-адмирал В. А. Алафузов согласился с нашим предложением о создании на флотилии 3-й бригады кораблей на основе отдельного дивизиона, стоящего пока в Пинске. Выяснялась возможность перебросить к нам в качестве артиллерийских кораблей несколько быстроходных десантных барж, поступавших по ленд-лизу.

Очень детально вникал в наши дела и нужды начальник управления боевой подготовки вице-адмирал С. П. Ставицкий, давая добрые советы. Когда я поделился своими опасениями насчет того, что продвижение кораблей может задержать расчистка фарватеров, перекрытых взорванными мостами, Ставицкий заметил:

— Думаю, где-то за этими взорванными мостами, на чистой воде, окажутся брошенные противником речные суда, хотя бы самоходные баржи, которые смогут на какое-то время вас выручить. Там, где пока нельзя провести корабли, перебрасывайте вперед экипажи и орудия, а боезапас к вашим калибрам найдется у армейцев. К такому варианту тоже надо готовиться.

Беседы со старшими флотскими начальниками, естественно, не могли охватить всего, что потребовалось от флотилии в наступавшие последние месяцы войны. Но с предельной отчетливостью входило в сознание, что воевать нам выпадает там, где мера ответственности особая. На это настроил и заключительный разговор в кабинете наркома.

— Какие перед вами открываются оперативные перспективы, вы понимаете, — говорил Николай Герасимович Кузнецов. — Но помните и о том, какая у флотилии миссия. Очевидно, днепровцам первым из соединений Военно-Морского Флота предстоит вторгнуться в пределы Германии и, возможно, доведется принять участие в боях за Берлин. Подумайте только — за Берлин!.. Какова честь представлять в таком сражении наш флот. Не каждое столетие такое бывает…

Чуть помолчав, народный комиссар добавил:

— Вряд ли смогу быть в это время с вами… А жаль!..

19 января я вернулся на флотилию. Корабли, как и неделю назад, стояли скованные льдом в затонах Западного Буга. Орудия плавбатарей уже умолкли. Балакирев доложил, что за два дня они выпустили по назначенным целям 3000 снарядов и, по отзывам армейцев, стреляли неплохо. Потом линия фронта, сдвигаясь на запад, вышла за пределы их дальнобойности.

Флотилия сразу оказалась в тылу, и днепровцы очень это переживали, хотя и понимали — весну не подгонишь.

До вскрытия Бута оставалось месяца полтора. Но готовить для кораблей первую базу на Висле было уже пора. Об этом думали и в Москве. Пришла телеграмма наркома, предписывавшая принять меры к развертыванию передовой операционной базы в только что очищенной от гитлеровцев крепости Модлин.

Модлин, стоящий у впадения в Вислу Западного Буга, находился на разграничительной линии 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Получалось, что наше выдвижение туда нужно согласовывать с двумя командующими. Маршалам Г. К. Жукову и К. К. Рокоссовскому были посланы соответствующие телеграммы. В телеграмме Рокоссовскому, с которым не раз обсуждались перспективы флотилии на завершающем этапе войны, я добавил несколько строк относительно возможных ее действий в низовьях Вислы и в районе Бреслау на Одере.

Маршал Рокоссовский, сообщив, что возражений насчет Модлина не имеет, живо откликнулся на мои соображения о возможных районах боевого использования кораблей. Условия действий флотилии в полосе фронта, отмечал он, интересны и рассмотреть их желательно немедленно. Высказал маршал и такую мысль: в Берлин от Бреслау по Одеру путь прямой, но по Висле может оказаться ближе.

Ответа маршала Жукова ждал с некоторым волнением. С его приходом в штабе 1-го Белорусского фронта почти все осталось по-прежнему. У меня давно сложились наилучшие служебные отношения с начальником штаба М. С. Малининым. Но как относится к флотилии, к ее выдвижению на Вислу и дальше новый командующий, я еще не знал. Запрос о базе в Модлине должен был это прояснить.

Маршал Жуков ответил лаконично и определенно: «Разрешается».

В Модлин был перенесен наш флагманский командный пункт. В казарменных зданиях во внутреннем дворе крепости, построенной в прошлом веке русскими военными инженерами, разместились штаб, политотдел и службы флотилии. Со стен Модлина мы увидели Вислу — замерзшую и оставшуюся здесь, в среднем ее течении, уже позади у наших наступающих войск.

Днепровцам не довелось сражаться на Висле за Варшаву. Но боями за нее были и те, в которых флотилия участвовала осенью и в начале зимы севернее польской столицы, и члены экипажей всех действовавших там кораблей получили медаль «За освобождение Варшавы». Десятки днепровцев были удостоены также наград Польской Народной Республики.

Наступление советских войск развертывалось со всесокрушающей силой, в темпе, поражавшем всех. Рухнула вражеская оборона на Висле и за Вислой — последние рубежи, у которых гитлеровское командование еще надеялось остановить Красную Армию перед порогом фашистского рейха.

29 января войска 1-го Белорусского фронта пересекли довоенную границу Германии. К 3 февраля шесть армий фронта, преодолев за 20 дней до 500–600 километров, достигли правого берега Одера. На левом, западном его берегу был захвачен плацдарм напротив Кюстрина (ныне Костшин). В междуречье Вислы и Одера враг потерял десятки дивизий. От кюстринского плацдарма оставалось 60 километров до Берлина.

Днепровцы восторженно встречали победные сводки Совинформбюро. Подготовка кораблей к плаванию и боям шла полным ходом. В штабе флотилии, где преобладала офицерская молодежь, горячо спорили, стараясь предугадать развитие событий, и о том, как сложится обстановка под Берлином, и о положении на Верхнем Одере, а также в низовьях Вислы. В принципе, на каждом из этих направлений могли пригодиться наши корабли. Вопрос был, однако, в том, удастся ли вовремя вывести их куда надо.

Как известно, после Висло-Одерской операции еще потребовалась серьезная подготовка к завершающим сражениям. Необходимо было не только подтянуть отставшие при стремительном наступлении тылы и средства усиления, перебазировать на новые аэродромы авиацию, наладить коммуникации, но также и предупредить контрудары противника по флангам фронтов, резко выдвинувшихся вперед, разгромить угрожавшие этим флангам вражеские группировки. На берлинском направлении наступила в феврале оперативная пауза.

Сколько она продлится и хватит ли времени выдвинуть корабли на новые водные рубежи, мы не знали. Но днепровцам надлежало быть готовыми помочь сухопутным войскам по любому из возможных вариантов боевого взаимодействия.

Начальник гидроотдела капитан 2 ранга Н. Ф. Новоселов доложил Военному совету собранные им сведения о реках и каналах, лежавших на пути к Берлину. По этим предварительным данным, все они, кроме некоторых участков среднего течения Вислы, содержались у немцев в зарегулированном, то есть судоходном состоянии. Труднопреодолимых перекатов как будто не было нигде, но реки и каналы пересекались десятками мостов, многие из которых, если не все, вероятно, окажутся взорванными. Расчистка проходов на фарватерах, как и восстановление выведенных из строя шлюзов, могла занять немало времени. Все это должно было выясняться по мере продвижения наших войск.

Мы зафиксировали мнение Военного совета, что боевые действия флотилии возможны одновременно в полосах трех наступающих фронтов: 1-го Белорусского — в среднем течении Одера с выходом на канал Гогенцоллернов, ведущий к Шпрее, 1-го Украинского — тоже на Одере, в районе Бреслау, и 2-го Белорусского — в низовьях Вислы и в прибрежных водах Данцигской бухты.

Кораблей для этого у нас хватало (хотя иметь побольше бронекатеров или других артиллерийских кораблей было бы нелишне). На центральное, берлинское, направление мы намечали двинуть 1-ю Краснознаменную Бобруйскую бригаду, на Вислу — 2-ю Краснознаменную Лунинецкую бригаду, в верховья Одера — отдельный дивизион, преобразуемый в 3-ю бригаду (с подачей кораблей из Пинска в район Бреслау по железной дороге).

Предполагаемые районы развертывания бригад подлежали обследованию, как только станет возможным, рекогносцировочными группами. Их мы сформировали заблаговременно. Группу с самым ответственным заданием — проверить возможность прохода кораблей с Вислы на Одер для действий на берлинском направлении — возглавил начальник оперативного отдела капитан 2 ранга Е. С. Колчин, в ее составе были начальник гидроотдела Н. Ф. Новоселов, начинж И. Л. Белявский. В тот же день, когда наши войска вышли к Одеру у Кюстрина, группа направилась туда.

Через шесть суток Колчин и его помощники доложили о результатах обследования. На водном пути из района Варшавы на Одер — по Висле, Бромбергскому каналу, рекам Нетце (Нотец) и Варте — они насчитали 48 взорванных мостов. А вместе с действующими переправами, не приспособленными для пропуска кораблей, нанесли на карту 75 препятствий, для преодоления которых требовались инженерные работы. Шлюзы на канале гитлеровцы не взорвали — то ли не успели, то ли еще надеялись сюда вернуться.

По подсчетам Белявского, два саперных батальона, если их теперь же выделит фронт, могли бы справиться с расчисткой всей трассы к вскрытию Буга и Вислы (уточненный прогноз обещал это к 10–15 марта). На переход кораблей, учитывая шлюзование и другие неизбежные задержки, следовало планировать 20–25 дней. Получалось, что выйти к Кюстрину флотилия могла бы 7-15 апреля.

Эти цифровые выкладки были изложены в донесении маршалу Г. К. Жукову. Не зная, как планируется дальнейшее наступление, трудно было даже гадать, что решит командующий фронтом. Военный совет допускал, что нам могут сказать: в апреле флотилия на Одере уже никому не понадобится и потому нет необходимости занимать сейчас инженерные части расчисткой каналов и рек.

Тем временем в порядок дня встала новая задача. Около 10 февраля Одер в среднем течении — за сотни километров от нашей зимней стоянки на Буге — уже начал очищаться ото льда. И сразу же воздушная разведка обнаружила между Кюстрином и Штеттином какие-то суда, которые были предположительно классифицированы как речные боевые корабли противника. Начальник штаба фронта сообщил об этом нам.

До тех пор у нас не было сведений о существовании на Одере немецкой военной флотилии. Однако нельзя было исключить, что гитлеровцы за последнее время создали там какие-то корабельные формирования, вооружив гражданские речные суда или использовав десантные баржи вроде тех, какие они посылали в прибрежные районы Черного моря. Такие баржи с сильной артиллерией вполне могли действовать и на большой реке.

Командование фронта в данном случае ничего от нас не требовало. Но если на Одере, ставшем на какое-то время передним краем, действовали вражеские корабли, надо было сделать все, чтобы для борьбы с ними там побыстрее появились наши корабли. Сразу вспомнился разговор в Москве с вице-адмиралом Ставицким, предвидевшим, что на реках, куда еще не успеют выйти соединения флотилии, целесообразно использовать трофейные плавсредства. Искать их теперь, очевидно, имело смысл на Варте — притоке Одера, тоже уже очищавшемся ото льда.

Наркому ВМФ была послана телеграмма с просьбой санкционировать формирование в составе флотилии отдельного дивизиона канонерских лодок из трофейных судов. Офицер штаба, ответственный за организацию дивизиона, капитан 3 ранга А. И, Усынин подобрал в затонах Варты четыре дизельные баржи, которые были пригодны для установки на них — по два на каждой — 85-миллиметровых орудий нашего зенитного артдивизиона, способных бить не только по воздушным целям.

Командиром дивизиона был назначен И. М. Плёхов, теперь уже капитан-лейтенант, командовавший до этого отрядом бронекатеров. Артиллерист плёховского отряда старший лейтенант С. П. Хватов стал у него начальником штаба и одновременно — флагартом. Командирами канлодок назначались лейтенанты, передавшие в соответствии с новыми штатами свои бронекатера старшинам. Головную канлодку принял отличившийся во многих боях лейтенант С. И. Малов. Машинные команды и рулевых-сигнальщиков подобрали с разных кораблей.

Усынин и Плёхов уложились в жесткий срок, данный им на переоборудование трофейных барж и подготовку дивизиона к боевым действиям. Канлодки, стоявшие в районе Ландсберга, после проверки штабом флотилии подняли 12 марта советский Военно-морской флаг. Они получили названия родных или памятных нам рек: «Припять», «Печора», «Донец», «Нарев».

К тому времени выяснилось, что донесения воздушной разведки о немецких военных кораблях на Одере были ошибочными. Но новый дивизион артиллерийских кораблей мы сформировали не напрасно.

Выходим на Одер

Вернемся, однако, на месяц назад.

13 февраля начальник штаба фронта сообщил, что маршал Г. К. Жуков приказал начальнику инженерных войск обеспечить к началу ледохода на Висле возможность прохода кораблей флотилии по всему водному пути до Одера. Надо ли говорить, как обрадовало всех нас такое известие! Распоряжение командующего фронтом проясняло наши перспективы на берлинском направлении. Оно означало, что к решающим боям за Берлин днепровцы могут и должны поспеть. И что маршал Жуков считает это нужным.

Пришло время подписать давно уже подготовленную директиву Военного совета «О перенесении боевой деятельности Краснознаменной Днепровской флотилии на территорию Германии». Директива предназначалась для командиров бригад и дивизионов. Она ориентировала в особенностях обстановки, определяла вероятные боевые задачи, к которым следовало быть готовыми, и возможные формы взаимодействия с наступающими войсками фронта на территории противника.

Командованию флотилии пора было осмотреть вслед за рекогносцировочной группой всю трассу предстоящего перехода кораблей, иметь ясное представление о каждом ее участке. Вместе со мной и членом Военного совета отправились к Одеру знакомые уже с этим маршрутом Белявский и Новоселов, а также начальник ВОСО Кобылинский. Для связи с ФКП, где старшим оставался начштаба Балакирев, взяли с собой рацию, установленную на автомашине.

До Бромберга (ныне польский город Быдгощ) ехали берегом Вислы, потом повернули на запад, двигаясь вдоль канала, соединяющего бассейны Вислы и Одера. По мокрым от февральской слякоти дорогам, по которым теперь следовали подкрепления наступающим войскам, двигался нам навстречу пестрый, оттесняемый на обочины поток людей. Кто шел пешком, кто ехал на чем мог. Слышалась речь то польская, то русская. Это возвращались домой те, кого оккупанты угнали в фашистское рабство. А сколько их еще ждало освобождения там, за Одером!..

Бросались в глаза скопления, завалы брошенной гитлеровцами техники — где разбитой и искореженной, где совсем целой на вид. В городке Солец, еще не доезжая Бромберга, у приземистого складского здания привлекли внимание конусообразные ящики, напоминавшие что-то знакомое, связанное с флотом. Остановили машину, подошли. Надпись на ящиках «Научные сельскохозяйственные приборы» явно была маскировкой. Вскрыли один — так и есть! Ящики содержали гирокомпасы известной фирмы «Аншютц» для подводных лодок. Каждые два ящика — комплект для одного корабля. На складе и около него насчитали ровно сто ящиков — ценнейшее навигационное оборудование для пятидесяти подлодок! Должно быть, гирокомпасы отправлялись отсюда на верфи Данцига (Гданьск) или Эльбинга (Эльблонг).

Находка была такой, что я решил донести о ней через нашу походную рацию Наркому ВМФ. Из Модлина был вызван караул для охраны склада.

А в Бромберге, в здании учреждения, ведавшего перевозками по каналу, обнаружили полезную для нас документацию об устройстве канала, о водном режиме связанных с ним рек.

За два дня обследовали все шлюзы, не переставая удивляться их исправности. Действовал и гидравлический судоподъемник, построенный взамен старого пятиступенчатого шлюза и считавшийся крупнейшим гидротехническим сооружением довоенной Германии. Найдя какой-то катерок, мы ввели его в громадное стальное «корыто», вмещавшее суда общим водоизмещением до четырех тысяч тонн, и Исаак Львович Белявский, став к пульту управления, за несколько минут поднял нас на 120-метровую высоту.

То, что отступавшие гитлеровцы не успели вывести из строя судопропускные устройства канала или не получили санкций на это от своего начальства, было большой удачей для нас. Благополучно обстояло дело и с глубинами: промеры показывали, что они достаточны для всех кораблей флотилии.

Но в той поездке я собственными глазами увидел сорок восемь взорванных мостов и почти три десятка действующих переправ, не рассчитанных на пропуск кораблей. И особенно остро почувствовал, насколько зависим мы от разворотливости армейских саперов. А они к работе на канале и реках еще не приступали — видно, имели еще более спешные дела…

О результатах своей рекогносцировки водного пути на Одер я доложил 23 февраля в Бринбауме начальнику штаба фронта. М. С. Малинин заверил, что у начальника инженерных войск генерал-полковника инженерных войск А. И. Прошлякова саперов достаточно, и направил меня к нему для согласования практических вопросов.

Генерал-полковник Малинин вручил мне письменное боевое распоряжение на передислокацию флотилии с началом ледохода в район Кюстрина. Это касалось теперь как 1-й, так и 2-й бригады кораблей.

Особый разговор был об отдельном дивизионе (будущая 3-я бригада). Его корабли, которые пока вырубались изо льда и ставились на кильблоки на берегу Пины, с самого начала намечалось использовать в полосе 1-го Украинского фронта — в районе Бреслау и ниже по Одеру, а возможно, также и на впадающей в Одер реке Нейсе. Но невдалеке от ее устья (уже в полосе 1-го Белорусского фронта) начинался 90-километровый канал Одер — Шпрее, и теперь Малинин высказал мысль, что там силы флотилии могут оказаться нужнее, чем где-либо еще. Однако перебрасывать корабли на это направление, он считал, еще рано. И я получил указание готовиться к отправке эшелонов из Пинска сперва в Познань, с тем чтобы место спуска кораблей на воду определить потом. (Городом и крепостью Познань, где упорно сопротивлялся окруженный фашистский гарнизон, войска фронта овладели как раз в тот день, когда мы находились в Бринбауме.)

В Модлин возвращались уже ненадолго. Еще во время обследования Нетце и Варты Балакирев сообщил о поступившем от фронтового командования распоряжении перенести ФКП флотилии на территорию Германии, дислоцировав его не далее ста километров от штаба 1-го Белорусского фронта. Для размещения ФКП до выхода кораблей на Одер выбрали городок Дризен, в 80 километрах от Кюстрина и устья Варты.

Знакомясь с районом Дризена, мы сделали довольно любопытное открытие. Вблизи городка над рекой и над всей ее поймой возвышались какие-то сооружения, похожие на опоры моста. На лодке добрались до одной из опор. И тогда увидели врезанную в бетон бронированную дверь и амбразуры. Похоже, это был дот. А между «быками» обнаружили квадратные щиты. Белявский первым догадался: «Это же сегментные затворы плотины!» Потом Новоселов раздобыл трофейные документы, из которых явствовало, что закрытие затворов плотины подняло бы уровень Варты на три метра, в результате чего один берег затоплялся на два километра, а другой на десять. Вот какими были гитлеровцы. Собирались брать Москву и Лондон, а в ста с небольшим километрах от Берлина готовились затоплять немецкую землю… Однако что-то, видно, помешало.

До вскрытия Западного Буга оставалось не более трех недель. Подготовленность экипажей 1-й и 2-й бригад к боевым действиям сомнений не вызывала. Мы заботились, чтобы за зимнюю стоянку, хоть и недолгую, не утратили навыков прежде всего огневики. Был оборудован учебный артиллерийско-минометный полигон. Много внимания уделялось огневой подготовке командиров бронекатеров — старшин по званию, командовавших до того сторожевыми катерами и тральщиками.

Радовала активность офицеров на занятиях, посвящаемых опыту действий на Березине, Припяти и Буге. Разбирались как удачи, так и ошибки, промахи, не обходя и допущенные командованием бригад, штабом флотилии. В Военном совете было единое мнение, что нужен именно такой подход к собственному опыту — непредвзятый, без замазывания недостатков.

О том, к чему обязывает переразвертывание на реки Германии, шла речь на партийных и комсомольских собраниях. На них выступали член Военного совета П. В. Боярченко, начальник политотдела В. И. Семин и я. Замечательный боевой настрой матросских коллективов прибавлял уверенности и нам.

В политико-воспитательной работе вставали в порядок дня новые задачи. С перенесением действий флотилии на территорию противника еще больше значила политическая бдительность, готовность ко всяким неожиданностям. И в то же время советские воины были призваны гуманно, великодушно отнестись к мирным жителям Германии, помнить, что Красная Армия несет немецким трудящимся освобождение от фашистской чумы.

На малых кораблях люди наперечет, и исход боя может зависеть от любого члена экипажа. В политработе на флотилии всегда соблюдалось правило доходить до каждого человека, а уж теперь — тем более. Как обычно перед трудными боями, непосредственно на кораблях работали все политотдельцы бригад и флотилии.

Из молодых политработников — они составляли у нас большинство — успели заслужить высокий авторитет заместитель начальника политотдела 2-й бригады капитан-лейтенант В. В. Шеляг (прервавший с началом войны учебу на первом курсе Военно-политической академии имени B. И. Ленина) и пропагандист политотдела флотилии старший лейтенант В. И. Ачкасов. Василий Васильевич Шеляг впоследствии стал контр-адмиралом, долгие годы занимал ответственные должности в Главном политуправлении и Военно-политической академии, ныне доктор философских наук, профессор. Доктор исторических наук капитан 1 ранга Василий Иванович Ачкасов — видный военный историк.

Гораздо больше, чем бригады, уже испытанные в боях, заботил командование флотилии отдельный дивизион, зимовавший в Пинске. Почти не уступая бригадам по числу кораблей, он даже превосходил любую из них по огневой силе, насчитывая 16 бронекатеров, в том числе отряд новейших двухбашенных, три плавбатареи. Но большинство этих кораблей вошло в строй уже после освобождения Пинска и в боях еще не участвовало.

Командиром дивизиона был капитан-лейтенант Н. М. Лупачев, офицер, заслуживший повышение смелыми действиями на Припяти, начальником штаба — старший лейтенант Н. М. Попов, еще более молодой офицер, а заместителем командира по политчасти — капитан 3 ранга И. Н. Завернин, ветеран флотилии. Они энергично готовили дивизион к боевым действиям и переброске кораблей в новый район. В помощь им штаб флотилии откомандировал флагманских специалистов, в том числе флагмеха C. Г. Ионова, флагарта Н. И. Солейникова, начальника связи Ф. И. Мальца (подполковник Федор Иванович Малец, знакомый читателю по дунайской главе, был назначен на Днепровскую флотилию после того, как В. А. Баранова перевели в наркомат).

Съездили в Пинск и мы с членом Военного совета. Дивизион Лупачева, начинавший уже грузиться на платформы, прошел инспекторскую проверку. На кораблях, еще не поднятых на берег, провели стрельбы. Видно было, что за короткий срок сделано немало. А испытание боем ждало на Одере.

Весна уже давала о себе знать и в устье Буга. Еще 1 марта была отмечена подвижка льда на Висле в районе Варшавы. Оперативная группа штаба во главе с капитаном 1 ранга Балакиревым отбыла в Дризен развертывать там ФКП. Расчистка проходов для кораблей на почти 300-километровом пути от Бромберга до Кюстрина постепенно продвигалась.

Наверстывая опоздание, командование инженерных войск фронта направило на трассу более 1200 саперов и военных строителей. Основные работы, в том числе и на Висле, производились частями 27-го управления оборонительного строительства резерва Верховного Главнокомандования под руководством главного инженера управления А. И. Краснобаева.

К середине марта окончательно решилось, что корабли, перебрасываемые из Пинска, будут действовать на Одере в районе Фюрстенберга, а затем выдвигаться на канал Одер — Шпрее. Белявский и Кобылинский, выбиравшие место спуска кораблей на воду, предложили маленький речной порт Одерек в нескольких десятках километров от устья Нейсе. Съездив туда, я удостоверился, что затон у Одерека пригоден для первоначальной стоянки кораблей, прибрежные заросли обеспечивали их маскировку.

Через Познань, где составы переводились на другую колею, корабли Лупачева, снабженные всем необходимым для боевых действий, двинулись тремя эшелонами к Одеру. А из Ландсберга пошли к Кюстрину только что поднявшие флаг канонерские лодки Плёхова.

Для бригад, зимовавших на Буге, командующий фронтом назначил срок сосредоточения в районе Кюстрина — 10 апреля. Единственным, что могло задержать их выход, были двигатели. Моторы с 40 бронекатеров и сторожевых катеров, изношенные форсированной работой на мелководье, пришлось отправить в декабре на капитальный ремонт. И лишь в первых числах марта они были возвращены отремонтированными. Устанавливая моторы, моряки сутками не выходили из корабельных отсеков. За два дня до того, как ледовая обстановка позволила начать переход, флагманский механик доложил, что двигатели на всех кораблях опробованы.

Вечером 17 марта капитан 1 ранга Лялько получил приказание с утра выводить свою бригаду из затонов. Днем позже должна была выходить 2-я бригада. Лед на Буго-Нареве стал рыхлым, неопасным для корабельных корпусов, а Висла ниже Варшавы уже очистилась.

Однако еще до выхода на Вислу перед кораблями возникло новое серьезное препятствие. И надо признаться — непредвиденное.

До той поры все наши навигационные затруднения на Западном Буге были связаны с его маловодностью. Прогнозы не предвещали значительного подъема воды и ранней весной. Поэтому не вызывало опасений то, что в низовьях Буго-Нарева, у Нового Двура, где гитлеровцы взорвали большой железнодорожный мост, появился спешно построенный новый. Запас высоты под этим временным мостом представлялся достаточным для прохода кораблей.

Но весна нагрянула дружная, довольно обильные в тот год снега растаяли прямо на глазах. И с началом ледохода вода стала быстро прибывать. За считанные часы, пока корабли шли среди льда до Нового Двура, уровень ее поднялся очень заметно.

Комбриг Лялько, шедший на головном бронекатере, опытным глазом определил: под мостом уже вряд ли пройдешь. Движение бригады было приостановлено. Измерения, произведенные с катера-«малыша», показали, что от поверхности воды до мостовых балок — 265 сантиметров. А надстройки бронекатера поднимаются над водой на 273. Между тем вода продолжала прибывать. Не могли пройти под мостом и плавбатареи.

Посоветовались с армейскими инженерами, ведавшими эксплуатацией моста. Первой мыслью было — нельзя ли разобрать пролет над фарватером? На проводку обеих бригад хватило бы двух часов. Инженеры отвечали, что разобрать, конечно, можно, если будет приказ. Но такой приказ вряд ли дадут: разборка и сборка займут около суток, а по мосту, сами видите, идут состав за составом…

Мост, расположенный в тыловом районе двух фронтов, имел большое значение для них обоих. Я поспешил на ФКП в Дризен, к прямым каналам связи. С кораблями, остановленными выше Нового Двура, находились член Военного совета Боярченко и начальник штаба Балакирев.

Как выяснилось, вывести из действия на сутки новодвурский мост не мог своею властью даже командующий фронтом — перевозки по нему контролировались Генеральным штабом. Надежды на то, что развести мост разрешат, становилось все меньше. Да и нельзя было ждать. Паводок на Висле, пока только начинавшийся, мог создать новые осложнения. А продолжавшийся подъем воды в Буго-Нареве все сокращал просвет между поверхностью реки и мостовыми конструкциями.

Выход из положения искали общими усилиями. Убрать корабельные надстройки, демонтировать боевые рубки, орудийные и пулеметные башни? Нет, это не годилось. Потребовался бы чуть не месяц, чтобы потом снова все смонтировать. Оставалось другое — предельно увеличить осадку кораблей.

Ветераны Сталинграда помнили, как бронекатера, снабжавшие армию Чуйкова, принимали на борт столько боеприпасов, что погружались по иллюминаторы, и ни один не перевернулся, пересекая Волгу. Теперь проще всего было бы притопить корабли, приняв водяной балласт. Однако механики опасались, что в корпусах, ослабленных заделанными пробоинами, не выдержат переборки и вода зальет моторы. Другим возможным балластом был речной песок. Лялько категорически возражал против засыпки его без мешков — потом не отчистишь отсеки, песчинки попадут в механизмы. Но интенданты доставили несколько сот мешков, и загрузка кораблей началась.

А сперва проверили на одном из бронекатеров, как будет он, осев по иллюминаторы, вести себя на неспокойной, вспученной паводком реке. И поняли: для надежности следует спаривать катера, как уже делали при переправе армии на Березине.

Как ни увеличивали осадку, первая пара бронекатеров, буксируемая «малышом», прошла под мостом впритирку — зазор над рубками составлял около сантиметра. А подъем воды хоть и замедлился, но продолжался. На палубу каждого катера стали ставить по нескольку десятков матросов. Они руками упирались в мост, и это позволяло еще немного притопить корабль.

Мешки набивали мокрым песком днем и ночью. Нужно было спешить, иначе все могло оказаться напрасным. В конце концов катера прошли мост. А на плавбатареях все-таки пришлось снимать и потом вновь устанавливать орудия.

Весенний сюрприз Буга задержал нас у Нового Двура до 27 марта. Зато дальнейший переход совершался быстрее ожидаемого. На канале действовали все шлюзы. Проходы через взорванные мосты были расчищены на совесть. Наши зенитчики и роты берегового сопровождения (к тому времени их было уже две) следовали за кораблями.

К вечеру 6 апреля бригада Лялько сосредоточилась вблизи Кюстрина, в пяти километрах от линии фронта. Через сутки подошла бригада Митина. Переразвертывание обеих бригад на реки Германии удалось закончить, несмотря на все осложнения, за три дня до срока, установленного маршалом Жуковым.

С Буга флотилия вышла в составе ста кораблей. Но на Одер пришло 94 вымпела. Шесть бронекатеров под командованием старшего лейтенанта А. А. Николаева, два из которых имели на вооружении эрэсы, проследовали дальше по Висле, держа курс в только что освобожденный Данциг. Теперь они по распоряжению Главморштаба вошли в состав Балтийского флота.

С 9 апреля отряд бронекатеров старшего лейтенанта Николаева, оперативно подчиненный коменданту 161-го укрепрайона, поддерживал огнем сухопутные части в устье Вислы и на побережье Балтики. В последний день войны катерники высаживали десант для перехвата отходивших фашистских войск. С благодарностью за отличное выполнение боевых заданий отряд вернулся после победы в состав нашей флотилии.

Ко времени выхода 1-й и 2-й бригад в район Кюстрина в Одерек прибыли и разгрузились два эшелона с кораблями отдельного дивизиона Лупачева. Последний эшелон ожидался через двое суток, и принимались меры, чтобы разгрузить его в течение одного дня.

Всего на Одере вместе с вступившими в строй канлодками сосредоточивалось более ста тридцати советских кораблей.

Вперед, на Берлин!

7 апреля меня вызвали на КП фронта. К командующему фронтом пошли вместе с генерал-полковником Малининым. Маршал Г. К. Жуков встретил приветливо:

— Ну что, моряк, досталось кораблям? А все-таки доползли уже чуть не до Берлина!

Начальник штаба фронта изложил основные положения проекта директивы, адресованной командующему Днепровской флотилией и командующим 5-й ударной, 8-й гвардейской и 33-й армиями. Для совместных действий с каждой из них мы должны были выделить по бригаде кораблей. Малинин подчеркнул, что нужно очень быстро согласовать порядок взаимодействия со всеми тремя армиями.

Тут же вспомнили, что с 8-й гвардейской армией генерал-полковника В. И. Чуйкова, бывшей 62-й, многие наши корабли, входившие тогда в Волжскую флотилию, вместе воевали еще под Сталинградом.

— Значит, старые знакомые, — сказал Георгий Константинович. — Это хорошо.

Директива, тут же подписанная маршалом Г. К. Жуковым, окончательно определяла место флотилии в боях за Берлин.

Из трех армий, с которыми нам предстояло взаимодействовать, две — 5-я ударная и 8-я гвардейская — входили в главную ударную группировку фронта, которой предстояло наступать с кюстринского плацдарма, и, таким образом, к ней подключались две бригады днепровских кораблей. 33-я армия, для содействия которой предназначалась наша 3-я бригада (отдельный дивизион Лупачева во фронтовых оперативных документах стал именоваться бригадой еще до того, как это узаконил приказ Наркома ВМФ), наносила вспомогательный удар на левом фланге фронта.

Директива командующего фронтом выделяла среди боевых задач флотилии содействие переправам наступающих войск и прикрытие этих переправ, в том числе от нападения речных кораблей противника и от мин. Сведения о присутствии в бассейне Одера немецких военных кораблей пока не подтверждались, однако гитлеровцы, мобилизуя все свои ресурсы, могли вооружить и какие-то речные суда, как могли ввести в действие и мины любого типа.

В директиве оговаривалось, что задачи, которые будут ставить бригадам кораблей командармы, должны согласовываться с командующим флотилией. Смысл тут был в том, чтобы общевойсковой начальник, недостаточно знакомый с возможностями кораблей, не потребовал невыполнимого. Начальник тыла и начальник инженерных войск фронта обязывались содействовать флотилии при проходе через мосты и временные переправы. На водных путях, ведущих к Берлину, предвиделось много препятствий. Но переправы, связывавшие правый берег Одера с кюстринским плацдармом, с самого начала по распоряжению, отданному генерал-полковником Малининым еще в феврале, строились «горбатыми» с расчетом на пропуск кораблей.

Итак, Днепровская флотилия должна была поддерживать одновременно три наступающие армии. Мне требовалось побывать у каждого командарма. И хотелось представить им командиров корабельных бригад.

Правда, к командарму 5-й ударной генерал-полковнику Н. Э. Берзарину пришлось поехать без капитана 1 ранга Лялько, бригада которого выделялась для содействия этой армии: в тот день, 8 апреля, Степан Максимович выводил свои корабли к линии фронта.

Николай Эрастович Берзарин, очень общительный, темпераментный, молодой для своего поста и звания (ему было едва за сорок, хотя курчавая его голова успела поседеть), увлеченно рассказал о боевой задаче армии: ей планировалось овладеть в Берлине районом правительственных кварталов, в том числе имперской канцелярией. Разговор шел у цветного крупномасштабного плана Берлина. В полосе наступления армии было много голубых пятен и линий — озера, протоки, извилины Шпрее.

— Берега Шпрее в черте города одеты в бетон, высота стенок до пяти метров, мостов мало, — говорил Берзарин. — Понтонными средствами тут обойтись трудно, нужны более активные способы форсирования. Чем можете помочь?

Я охарактеризовал корабли, составляющие бригаду Лялько. Командарм сразу заинтересовался полуглиссерами.

— Говорите, скорость до тридцати пяти километров, есть пулемет и может брать по десять — двенадцать бойцов?.. А габариты корабля какие, сколько весит?

Узнав, что вес полуглиссера 1,2 тонны, длина 7 метров, а ширина 170 сантиметров, он оживился:

— Постойте, постойте! А их нельзя погрузить на автомашины? Скажем, на «студебеккеры»? — И тут же позвонил начальнику бронетанкового отдела. Выслушав его, обернулся ко мне: — Говорит, что можно! Сколько их в бригаде? Ну что ж, так и запишем в боевое задание!..

Так зарождался замысел, осуществление которого помогло советским войскам быстрее продвинуться к центру фашистской столицы.

У командующего 8-й гвардейской армией генерал-полковника В. И. Чуйкова (его КП, как и КП Берзарина, располагался за Одером, на левом крыле кюстринского плацдарма) были в тот же день с командиром 2-й бригады Митиным. Василий Иванович держался просто, вспоминал Сталинград.

— Там я просил корабельного огонька у «Волги». А тут какой у вас позывной? «Одер»?

— «Днепр», — ответил я.

На КП 8-й гвардейской мы застали командующего артиллерией армии генерал-лейтенанта Н. М. Пожарского, с которым тут же договорились о порядке включения кораблей в общую систему огня. Капитан 2 ранга Митин остался в штабе дорабатывать с операторами проект приказа о боевой задаче его бригады.

А я отправился в 33-ю армию, в район Гроссена, недалеко от Франкфурта-на-Одере. По пути заехал в Одерек за Н. М. Лупачевым.

Николай Михайлович, только что ставший капитаном 3 ранга, конфузился оттого, что армейцы считают его командиром бригады, тогда как приказа о преобразовании еще нет. Его вообще смущало повышение в должности, хотя оно мало что меняло в его положении, — такой уж был у Лупачева характер. В боевой обстановке смел и тверд, рост и сложение богатырские, голос не заглушить и пушкой, а вот иметь больше служебных прав не стремился.

Командующий 33-й армией генерал-полковник В. Д. Цветаев принял нас вместе с членом Военного совета армии генерал-майором Р. П. Бабийчуком. Командарм сказал, что поддержке речной бригадой рад, тем более что тут, на фланге фронта, сил не так много, как на центральном участке.

Докладывая о составе и возможностях соединения Лупачева, я упомянул, что оно хоть и самое молодое у нас, но по числу стволов сейчас самое сильное. Бронекатеров почти столько, сколько в двух других бригадах, вместе взятых, есть дальнобойные плавбатареи, а также дивизион канлодок — переоборудованных трофейных барж.

Один такой дивизион под командованием капитан-лейтенанта Плёхова пополнил бригаду Митина. А это был уже второй: еще четыре немецкие баржи вооружили 100-миллиметровыми морскими орудиями, предназначавшимися для новых плавбатарей, понтоны к которым где-то задержались и опаздывали. Дивизион вверили смелому и энергичному капитану 3 ранга Зинину — на командной должности он мог себя показать (и действительно показал) лучше, чем на штабной.

Дальнобойность плавбатарей и орудий канлодок, а также вооружение минометных катеров генерал-полковник оценил. В штабе армии, сказал он, продумают, как лучше использовать эту огневую силу. Понравилось Цветаеву и то, что бригаде кораблей, взаимодействующей с армией, мы придаем всю нашу морскую пехоту — две роты берегового сопровождения, насчитывавшие 600 активных штыков и имевшие пулеметные и минометные подразделения.

Весь следующий день Военный совет флотилии, офицеры штаба и политотдела провели на кораблях 1-й и 2-й бригад. Флагманские специалисты еще раз проверяли, каждый по своей части, состояние техники, знание личным составом обязанностей. Мне и Боярченко надо было поговорить с командирами дивизионов, отрядов, а особо — с командирами бронекатеров — старшинами, сменившими лейтенантов. После проверок их подготовленности хотелось почувствовать, как они настроены, насколько уверены в себе.

С выходом на огневые позиции у кюстринского плацдарма корабли переводились на боевую готовность номер один. Наверное, это понятие, всегда многозначащее, теперь с большим, чем когда-либо, правом могло быть отнесено и к состоянию самих людей. Все настроили себя, внутренне мобилизовались на последнюю, решительную битву подходившей к концу войны. Никто еще точно не знал, когда начнется эта битва, но все понимали — теперь уже очень скоро.

Думалось о том, что еще надо сделать до неизвестного пока «Ч» — дня и часа начала наступления. И о том, кому из командиров, встречающих этот час в новых должностях, с иными, чем прежде, обязанностями, необходимо уделить больше внимания.

А перестановки в командных кадрах после прошлой кампании произошли немалые. Были они не только на бронекатерах, но и на сторожевых катерах и тральщиках. Да и в звене отрядов и дивизионов.

Еще при форсировании бугских перекатов получил тяжелейшую травму и надолго выбыл из строя капитан 3 ранга Александр Иванович Песков. В командование гвардейским дивизионом вступил капитан 3 ранга К. В. Максименко, возглавлявший до этого дивизион плавбатарей. А свое прежнее «хозяйство» он передал капитану 3 ранга А. И. Кузнецову, начальнику отдела штаба флотилии, командовавшему раньше, на Волге канонерской лодкой. Хороший артиллерист, Кузнецов тяготел к практической командной работе и теперь нашел свое настоящее место. Так обстояло дело и с капитаном 3 ранга П. С. Зининым, принявшим, как уже говорилось, новый дивизион канлодок. Вместо него начальником штаба 1-й бригады кораблей стал сослуживец комбрига Лялько еще по Амуру капитан 3 ранга Г. С. Грецкий, занимавший такую же должность во 2-й бригаде. А во 2-ю бригаду был назначен сильный, как мы считали (в чем и не ошиблись), штабной работник и волевой офицер из морских пограничников капитан 3 ранга А. А. Комаров, возглавлявший прежде штаб бригады траления, а потом штаб нашей Киевской базы.

В ходе наступления многое требуется безотлагательно решать на месте. Из командиров бригад был наиболее подготовлен к этому, конечно же, Степан Максимович Лялько. В Военном совете пришли к единому мнению, что начальнику штаба флотилии Балакиреву целесообразно находиться теперь в 3-й бригаде, помогая молодому комбригу Лупачеву (работу штаба в отсутствие Балакирева способен обеспечить опытнейший начопер Колчин), а мне — побольше быть во 2-й бригаде у Митина.

Таким образом, боевое управление флотилией строилось на сей раз не совсем обычно. Но необычной была и одновременная поддержка тремя бригадами кораблей частей трех армий, одна из которых действовала на далеком фланге фронта.

12 апреля ФКП флотилии был перенесен на окраину прифронтового Кюстрина. К утру того же дня Лялько и Митин закончили выдвижение артиллерийских кораблей и плавбатарей на назначенные им огневые позиции. Бригады получили от командующих армиями боевые задачи, штабы установили контакт с сухопутными соседями. На передний край отправились наши корректировщики. На всех направлениях совместных действий с наземными войсками была развернута более разветвленная, чем когда-либо прежде, система связи. Бригады кораблей впервые имели взводы связи.

Службы нашего тыла, возглавляемого полковником Степаном Никифоровичем Кузьмичем, вовремя обеспечили соединения всем необходимым, хотя снабжение шло издалека — из Пинска и Киева. Успели подтянуть и судоремонтные средства. Начальник техотдела инженер-капитан 3 ранга А. В. Вешняков, в ведении которого они находились, зарекомендовал себя еще в прошлогоднюю кампанию отличным организатором срочного «лечения» кораблей, получивших повреждения в боях.

Выслушав мой краткий доклад по ВЧ о том, что развертывание сил флотилии у кюстринского плацдарма закончено, начальник штаба фронта М. С. Малинин поинтересовался, какое у моряков настроение.

— С нетерпением ждем, — ответил я, — когда прикажете наступать!

— Теперь уже недолго ждать, потерпите, — обнадежил Малинин.

Тем временем «студебеккеры» увезли одиннадцать полуглиссеров — отряд лейтенанта Калинина — в район сосредоточения частей 9-го стрелкового корпуса генерал-майора И. П. Рослого, которому командарм 5-й ударной придал эти легкие корабли.

Дивизион катеров-тральщиков 1-й бригады — об этом попросил командарм Берзарин — включился в наведение новых переправ: требовалось буксировать к ним мостовые конструкции. Работы велись днем и ночью, часто под бомбежками. Пятнадцать днепровцев, отличившихся здесь, первыми на флотилии за время Берлинской операции удостоились боевых наград еще до начала наступления. Начальник инженерных войск армии особо отметил действия экипажа старшины 1-й статьи Филиппа Вопилова. Его тральщик, хорошо помогая мостовикам, вдобавок сбил два фашистских самолета.

Вновь побывав у Лупачева, я удостоверился, что он разворачивается энергично. Задачи у него были интересные: сначала — огневые, а затем — брать Фюрстенберг, прорываться в канал Одер — Шпрее… Перед наступлением, получив по телеграфу приказ из Москвы, я объявил капитану 3 ранга Лупачеву и его замполиту капитану 3 ранга Завернину, что их дивизион преобразован в 3-ю бригаду речных кораблей, а они стали соответственно комбригом и начальником политотдела.

В дивизионах, отрядах, изготовившихся к бою, зачитывались обращения Военного совета фронта и Военного совета флотилии. Где-нибудь поблизости от позиций кораблей, замаскированных в прибрежных зарослях, моряки собирались на короткие митинги. Так бывало и на берегах Березины, Припяти, а теперь горячие матросские клятвы выполнить до конца свой воинский долг звучали у Одера. И всем хотелось повторить слова, ставшие нашим боевым девизом: «Днепровцы, вперед, на Берлин!»

В каждом подразделении выступал кто-нибудь из восьми моряков, на форме которых недавно засияли Золотые Звезды Героев.

7 марта 1945 года звание Героя Советского Союза было присвоено командиру нашего первого десантного отряда младшему лейтенанту Николаю Чалому — посмертно, а также заменившему его главному старшине Геннадию Попову и еще девяти морским пехотинцам — Владимиру Канарееву, Владимиру Кириллову, Леониду Куколевскому, Галляму Мурзаханову, Михаилу Пономареву, Николаю Сикорскому, Александру Столярову, Григорию Тупицыну и Александру Фирсову. Кириллову и Мурзаханову, уволенным по состоянию здоровья в запас, предстояло получить награды на родине. Остальные восемь моряков продолжали службу на флотилии — в ротах берегового сопровождения и в составе корпостов корабельных соединений, и незадолго до берлинской битвы я вручил им от имени Президиума Верховного Совета СССР ордена Ленина и Золотые Звезды.

Газета флотилии «Красный днепровец» напомнила в те дни о подвигах героев, познакомила с их делами молодых моряков. И уже то, как встречали бывалых воинов на митингах перед новыми боями, говорило о воодушевляющей силе их примера.

14 апреля войска, развернутые на кюстринском плацдарме, начали разведку боем — одним усиленным батальоном от каждой дивизии первого эшелона, а на некоторых участках и более крупными силами. В связи с этим перед флотилией были поставлены дополнительные задачи. 8 бронекатеров 1-й бригады поддерживали огнем батальоны 9-го стрелкового корпуса армии Берзарина. В полосе армии Чуйкова бронекатера и канлодки 2-й бригады подавляли огневые точки противника, мешавшие продвижению батальонов 4-го гвардейского стрелкового корпуса.

Вклиниваясь в первую полосу вражеской обороны, атакующие батальоны занимали более выгодные исходные позиции для решительного наступления.

Разведка боем продолжалась и на следующий день. Части 9-го корпуса продвинулись местами на пять километров. Корабли, получая новые целеуказания, переносили огонь все дальше. Одновременно были пристреляны основные цели, назначенные днепровцам по плану артподготовки перед общей атакой пехоты. Корабли участвовали также в прикрытии переправ через Одер, где тоже хватало горячей боевой работы. Отряд катеров ПВО старшего лейтенанта Н. М. Вайтюляна (бывший командир оставшегося на Пине «Каманина») сбил за два дня 6 фашистских самолетов.

К вечеру 15-го орудийная канонада стихла. Как стало потом известно, это сбило гитлеровцев с толку: они уже было решили, что наша крупномасштабная разведка боем перерастет без всякой паузы (так было в Висло-Одерской операции) в генеральное наступление, и стали выдвигать к переднему краю резервы, которые вскоре попали под огонь небывалой еще плотности и силы.

У нас все чувствовали, что затишье предгрозовое и до начала наступления на Берлин остаются, очевидно, считанные часы. Я представлял, как должен быть занят в этот вечер начальник штаба фронта, и все же решился позвонить ему и попросить разрешения прибыть на три-пять минут. Генерал-полковник Малинин обычно безотказно принимал меня с такими краткими докладами, быстро решая возникшие вопросы, а попутно что-то советовал, в чем-то ориентировал.

— Приезжайте, жду, — ответил Михаил Сергеевич.

Через полчаса я был у знакомого уже, обвитого плющом домика на окраине маленького городка недалеко от Кюстрина. Адъютант сразу же пригласил к генерал-полковнику.

Докладывал я предельно сжато, но Малинин стал спрашивать о разных деталях, и я понял — можно не так уж торопиться. Потом он сказал, что командармы и комкоры довольны первыми стрельбами моряков на Одере. Михаил Сергеевич был как-то подчеркнуто спокоен. Таким он становился, наперекор всем обстоятельствам, именно тогда, когда на фронте начинались важные события. Меня всегда восхищало его умение так организовать работу фронтового штаба, что в самые напряженные моменты дело шло будто само собой.

Генерал-полковник дал указания, касавшиеся действий флотилии уже в ходе наступления, не назвав, однако, никаких сроков. Я встал, собираясь уходить, — пять минут истекли.

— Погоди, Виссарионыч, — остановил меня Малинин. — На корабли еще успеешь. Людям и на войне когда-то нужно поговорить не только о срочных делах.

Он поднялся из-за стола, прошелся по комнате и остановился у распахнутого окна — было уже тепло, как у нас в мае.

— Весна пришла, — негромко заговорил Михаил Сергеевич. — И какая весна! Осталось шестьдесят километров до Берлина… А у меня все еще стоит перед глазами лето сорок первого, фронт под Смоленском, Ельня, потом бои под Москвой, Сталинград… До чего же было тяжело, как дьявольски силен был враг!..

Малинин вспоминал, как в начале войны, еще в звании полковника, был начальником штаба мехкорпуса, как познакомился с назначенным командиром этого корпуса Рокоссовским… Они провоевали вместе, не разлучаясь, почти три с половиной года — до того как Рокоссовского перевели на 2-й Белорусский. Задумчиво глядя в окно, Михаил Сергеевич говорил и о более далеком — о двадцатых годах, о службе в знаменитой тогда Московской, Пролетарской дивизии… Усталое лицо его потеплело, исчезла обычная суховатость. Начальнику штаба фронта, известному неистощимой работоспособностью, волевому, подчас крутоватому, наверное, понадобилось чуть-чуть расслабиться, снять скрытое внешним спокойствием невероятное напряжение, которого потребовала подготовка грандиозной операции (и должно было вновь потребовать управление ею). А я, быть может, нечаянно оказался подходящим для него собеседником. Крупнейший армейский штабной работник, с которым мне доводилось соприкасаться по службе (после войны генерал армии М. С. Малинин стал первым заместителем начальника Генерального штаба), безгранично мною уважаемый, открывался для меня в тот вечер какой-то новой стороной своей недюжинной натуры.

Взглянув на часы, Малинин протянул мне руку и без всякого перехода, так, будто я уже знал, каким будет следующий день, сказал:

— Надеюсь, ваши матросы завтра не подкачают.

Затем он подвел меня к занимавшей всю стену карте, показал указкой перекресток двух дорог и распорядился:

— Сегодня ночью, в четыре ноль-ноль, будьте вот тут. В машине не должно быть никого, кроме вас и водителя.

Вопросов задавать не полагалось, но я догадался: это приглашение на НП фронтового командования.

Вернувшись к себе на ФКП, я поочередно соединился с командирами всех трех бригад кораблей. Лялько, Митин и Лупачев подтвердили, что у них все «на товсь».

С армиями, наносящими главный удар

Ночь на 16 апреля была безлунной, и Федор Нагорнов вел машину чуть не на ощупь. Миновав несколько КПП, прибыли с запасом в десять минут к указанному Малининым перекрестку и встали у обочины. Точно в четыре ноль-ноль рядом притормозили две машины. Из одной высунулся, подсветив фонариком, адъютант генерал-полковника. После обмена паролями раздалось негромкое «За нами!», и мы поехали дальше.

Остановились среди густого леса. Углубляясь в него, прошли с автоматчиками охраны по узкой дорожке. Начальника штаба фронта встретила группа генералов, и все начали подниматься по крутой деревянной лестнице на вышку.

Глаза уже привыкли к темноте. С площадки на самом верху угадываются очертания Одера. Передний край примерно в двух километрах. Дальше — сильно укрепленный рубеж Зееловских высот, вторая полоса немецкой обороны.

Вокруг удивительно тихо. Только зуммерят время от времени телефоны. Малинин принимает последние доклады, коротко отвечает на них. Перед пятью часами смолкает и связь. Тишина становится абсолютной, давящей.

В пять ноль-ноль по московскому времени (тут, под Берлином, стояла еще глубокая ночь) эту тягостную тишину взорвал оглушающий грохот. Я наблюдал уже немало артподготовок, но того, что разразилось теперь, пожалуй, не смог бы представить, если бы не видел и не слышал этого сам. Только армии Берзарина и Чуйкова имели 65 артполков и 12 артбригад, да еще минометные полки, гвардейские минометные части. Плотность артиллерии на направлении главного удара, который наносили четыре общевойсковые армии, превышала двести стволов на километр, а на участках прорыва приближалась к тремстам.

Но и в этом громе тысяч орудий я вскоре стал различать знакомый голос наших дальнобойных плавбатарей — их позиции были невдалеке от фронтового НП. И оказалось, характерный голос морских орудий выделило не только мое, привычное к нему ухо.

— Кто это тут бухает так гулко? — расслышал я вопрос Михаила Сергеевича Малинина.

— Моряки стараются… — ответил, опередив меня, кто-то из находившихся на вышке артиллеристов.

— Это те, что работают на Берзарина?

— Так точно, на него.

Артподготовка длилась всего 20 минут. За это время в полосе главной ударной группировки фронта было выпущено до полумиллиона снарядов и мин. А ночные бомбардировщики, проходившие над нами волна за волной, наносили удары по третьей и четвертой линиям траншей противника, по его артиллерийским позициям и расположению штабов. Оборона врага подавлялась на глубину шесть-семь километров, на некоторых участках — до десяти.

Разрывы на вражеских позициях слились в море огня. Но и оно тускнело за поднявшейся стеной дыма и пыли. Когда был подан сигнал к атаке, на нашей стороне вспыхнули мощные зенитные прожекторы. Направленные теперь не в небо, а на передний край противника, они ослепляли еще уцелевших там гитлеровцев и освещали путь поднимавшимся из траншей советским солдатам. А перед ними покатился вперед вал артиллерийского огня. Картина была потрясающая…

Потом установили, что артподготовка вывела из строя на разных участках от 30 до 70 процентов живой силы врага в первой и второй траншеях. На НП фронта доносили: местами наша пехота, поддерживаемая танками, смогла одним рывком, не встречая сильного сопротивления, продвинуться на полтора-два километра. Однако и такие удары, какие уже обрушились на оборону противника, не сломили ее до конца, и постепенно она оживала. В стереотрубу было видно, как там, где движутся наши войска, все гуще вспыхивают разрывы немецких снарядов и мин. В атаку на всех доступных обзору участках вводилось все больше наших танков. Бои за Одером разгорались жестокие, упорные.

С вышки фронтового НП было видно многое, а доклады и распоряжения, которые я слышал, позволяли представить почти весь ход событий. Но оставаться на НП слишком долго я не мог и того, что происходило, когда стало совсем светло, уже не видел.

Отпуская меня, Малинин сказал:

— Морякам, вероятно, придется поработать на генерала Белова. Указания получите.

61-я армия генерал-полковника П. А. Белова, с которой днепровцы взаимодействовали на Припяти и расстались после освобождения Пинска, находилась на правом фланге фронта. О совместных с нею действиях флотилии в Берлинской операции до того речи не было. Но само собой разумелось, что по ходу событий наши задачи могут и будут корректироваться.

Поддерживать огнем части 9-го корпуса армии Берзарина и 4-го гвардейского корпуса армии Чуйкова, помогая им взламывать оборону противника, наши корабли и плав-батареи смогли с позиций у кюстринского плацдарма в течение семи часов. Надежная связь с корректировщиками, находившимися в передовых подразделениях наступающих корпусов, позволяла быстро переносить огонь на новые цели.

Но вот и эти цели оказались за пределами дальности огня корабельной артиллерии. На КП бригады Лялько позвонил командующий артиллерией 9-го корпуса П. М. Игнатьев. Он поблагодарил за точность и эффективность «флотского огонька». Высокую оценку действий корабельных артиллеристов командующий артиллерией подтвердил затем в письме Военному совету флотилии. На боевой счет пушкарей двух бригад кораблей занесли 17 уничтоженных и подавленных артиллерийских и минометных батарей противника и много других пораженных целей.

По представлению командования корпуса были удостоены ордена Красного Знамени флагарт 1-й бригады капитан-лейтенант Н. И. Климец, командир корпоста бригады старший лейтенант А. Н. Телепаев (он корректировал огонь кораблей с переднего края с такой же виртуозностью, как в Пинске), помфлагарта бригады капитан 3 ранга Б. А. Молодцов, управлявший огнем плавбатарей и канлодок, и другие наши артиллеристы.

В числе днепровцев, причастных к выполнению первых в Берлинской операции огневых задач, были Герои Советского Союза старшины Владимир Капареев и Николай Сикорский. Они вместе со старшиной Е. Слепневым и старшим краснофлотцем К. Авхадиевым наводили проводную связь между кораблями и корректировщиками и, отвечая за ее исправность, многократно сращивали под вражеским обстрелом перебитые провода. Так обеспечивалось устойчивое управление огнем кораблей.

А катера ПВО старшего лейтенанта Вайтюляна продолжали вахту у переправ, по которым сплошным потоком двигались за Одер включаемые в наступление войска. Господство в воздухе было за нашей авиацией, но отдельные группы фашистских бомбардировщиков прорывались к переправам. Большинство их сбивали армейские зенитчики. Однако и наши катерники прибавили еще 16 вражеских самолетов к шести, уничтоженным за прошлые два дня.

16 апреля начала боевые действия и бригада капитана 3 ранга Лупачева. Три плавбатарей, шестнадцать бронекатеров, четыре канонерские лодки и четыре минометных катера поддерживали с огневых позиций ниже устья Нейсе перешедшие в наступление части 33-й армии. На небольшом плацдарме на левом берегу Одера севернее Фюрстенберга, на высокой трубе электростанции, был развернут очень важный для бригады корректировочный пост.

Лупачев вел бой вдалеке от остальных бригад флотилии. Но с ним находился наш начштаба Балакирев. В 3-ю бригаду отправился также и член Военного совета Боярченко, Там, на левом фланге фронта, действовало около трети всех наших кораблей. И канал Одер — Шпрее, начинающийся у Фюрстенберга, мог оказаться более верным путем к Берлину, чем канал Гогенцоллернов (Одер-Хавель), хотя бы уже потому, что пересекался меньшим количеством мостов.

В штабе флотилии не раз спорили о том, какая бригада имеет больше шансов дойти до Шпрее или выйти на эту реку первой. Но нельзя было полагаться даже на самые свежие сведения о состоянии каналов: положение могло измениться не только за день, но и за час.

Отнюдь не исключалось, что противник произведет на обоих каналах такие разрушения, которые сделают их непроходимыми надолго. Тогда часть кораблей, очевидно, могла бы, если понадобится, подняться по Одеру выше, в район Бреслау, еще находившегося в руках врага, а остальные (кроме отряда полуглиссеров, продвигавшихся к Шпрее о армией Берзарина) действовали бы на Нижнем Одере, в полосе 2-го Белорусского фронта. Связь с его штабом у нас не прерывалась.

Вскоре подтвердилось, что именно о таком использовании основных сил Днепровской флотилии, если им нельзя будет двигаться к Берлину, думали старшие морские начальники. Мы получили телеграмму из Главного морского штаба, требовавшую безотлагательно изучить условия плавания в низовьях Одера, а также в районе Померанской бухты.

Вечером генерал-полковник Малинин позвонил по ВЧ:

— Так вот о работе с Беловым. Прежде всего надо помочь ему форсировать Одер. Очевидно, потребуется и дальнейшее содействие. Связывайтесь с ним, договаривайтесь и действуйте. О пропуске кораблей через переправы указания будут даны.

Двум бригадам, высвободившимся у кюстринского плацдарма, в любом случае предстояло начать следующим утром движение вниз по Одеру, и корабли были к этому готовы. Но теперь надо было идти уже не до канала Гогенцоллернов, а несколько дальше, к устью Альт-Одера (рукав Одера, пролегающий западнее и выглядящий как самостоятельная, довольно широкая река), на правый фланг 1-го Белорусского фронта. Таким образом, флотилия развертывалась на всю ширину его полосы, и требовалось внести коррективы в организацию боевого управления. Сохранив пока ФКП под Кюстрином, я приказал развернуть к утру ВПУ в Гюстебизе, на полпути к устью Альт-Одера.

Задача на переход формулировалась как прорыв: на многих участках Одер оставался линией фронта — левый берег еще удерживался противником. Но больше всего осложнений вызвал все-таки проход через переправы, наведенные к нашим заодерским плацдармам. Свободно пройти под «горбатыми» мостами мешал многим кораблям высокий уровень воды, а прервать движение войск не всегда позволяла боевая обстановка. Вдобавок переправы и подходы к ним подвергались налетам вражеской авиации, от которых надо было укрывать корабли, а при повреждениях мостов — ждать, пока саперы расчистят фарватер. Бригады продвигались без потерь, но невероятно медленно.

Обогнав корабли, я приехал 18 апреля на КП 61-й армии у городка Редорф. Поздоровавшись, командарм П. А. Белов сказал:

— Подавайте корабли как можно скорее.

Я доложил, где находятся корабли и что их задерживает. А меня познакомили с положением на правом фланге фронта. 61-я армия перешла в наступление 17 апреля, и ее передовые отряды вели бои за Одером, где был захвачен небольшой плацдарм. Но на соседних участках закрепиться на левом берегу Одера пока не удавалось. Враг оказывал ожесточенное сопротивление, оборона одерского рубежа была усилена здесь полками фашистской морской пехоты. Армия Белова нуждалась в быстроходных и маневренных средствах форсирования широкой тут реки.

Заверив, что мы делаем для этого все возможное, я был, однако, не в состоянии назвать точный срок подхода кораблей — не от нас он зависел. А обе бригады смогли дойти в назначенный район еще позже, чем можно было надеяться, — лишь к 22 апреля.

За это время в ходе Берлинской операции произошло много больших событий. Еще 17 апреля 8-я гвардейская армия Чуйкова и 1-я гвардейская танковая армия Катукова овладели Зееловскими высотами. В битву за Берлин включились главные силы 1-го Украинского и 2-го Белорусского фронтов. Темпы продвижения войск на основных направлениях (сначала отстававшие от запланированных) нарастали. 21 апреля на центральном участке 1-го Белорусского фронта был прорван внешний оборонительный обвод Берлина и части трех армий, в том числе 5-й ударной Берзарина, ворвались на окраины города, завязали там уличные бои.

Судьба фашистской столицы решалась, естественно, не на флангах фронта. Но Берлинская операция была битвой не за один город, а за полный, окончательный разгром гитлеровской Германии, и на направлениях вспомогательных ударов борьба, особенно вначале, шла тоже жестокая и упорная. Если бы корабли поспели на правый фланг быстрее, они смогли бы сделать для армии Белова больше. Однако работы морякам тут еще хватило, и наиболее активное содействие частям 61-й армии — в устье Альт-Одера и у канала Гогенцоллернов — потребовалось, когда Берлин был уже окружен.

К боям в этом районе я вернусь. Сначала, думается, следует рассказать о том, что происходило раньше и ближе к Берлину.

Днепровцы на Шпрее

Где бы ни находился в те дни, мысли то и дело обращались к маленькому подразделению флотилии — отряду полуглиссеров лейтенанта Калинина. Вот уж кто из днепровцев был в гуще самых главных событий, а затем и прямо на острие удара, направленного к центру Берлина!

С отрядом Калинина, продвигавшимся на машинах в боевых порядках 9-го стрелкового корпуса, были посланы помначштаба 1-й бригады кораблей старший лейтенант В. П. Серегин и помначполитотдела бригады по комсомольской работе лейтенант Г. С. Суворов. Серегин, являвшийся также офицером связи флотилии при 5-й ударной армии, регулярно доносил о движении полуглиссеров.

Раза два-три звонил по ВЧ командарм Берзарин, который после первой нашей встречи у него на КП разговаривал со мною как со старым знакомым:

— Салют, адмирал! Ваш флот плывет со мною. Правда, пока по суше, но скоро спустим на воду.

В районе расположенных под Берлином озер части 5-й ударной армии обошлись без кораблей, — оказалось, озера выгоднее обойти, чем форсировать. 22 апреля на моей рабочей карте значилось, что машины с катерами находятся в лесопарке Плантервальде у берлинского предместья Карлсхорст. Передовые части корпуса И. П. Рослого выходили тут к восточному берегу Шпрее.

С приближением фронта к Берлину многим думалось: быть может, у фашистских главарей все-таки хватит здравого смысла признать себя побежденными, дабы избежать напрасных жертв и разрушения германской столицы? Однако бои на берлинских оборонительных обводах показали — гитлеровская клика намерена драться с Красной Армией до последнего своего солдата. Поступали сведения о том, что на восток перебрасываются соединения вермахта, действовавшие против американцев и англичан.

Говоря об условиях, в которых наступала 5-я ударная армия Берзарина, маршал Г. К. Жуков писал потом в своих воспоминаниях: «Наиболее сложной задачей на первом этапе был штурм сильно укрепленного Силезского вокзала и форсирование реки Шпрее с ее высокими бетонными берегами»[6].

Тут и были введены в действие катера-полуглиссеры, легчайшие корабли нашей флотилии (по основному своему назначению — связные, посыльные, а по материалу, из которого сделаны, — фанерные).

В то время я должен был находиться с основными силами флотилии. За действиями полуглиссеров на Шпрее следил по поступавшим оттуда донесениям, а многие подробности узнал уже потом. Но сейчас постараюсь изложить самое существенное по порядку.

…Поздно вечером 22 апреля командир корпуса И. П. Рослый поставил командирам вышедших к Шпрее дивизий задачу на форсирование реки наступающей ночью. Речь шла о высадке на западный берег десанта с полуглиссеров, и вместе с комдивами были вызваны на корпусной КП старший лейтенант Серегин и лейтенант Калинин. Им запомнились слова комкора:

— От моряков требую действовать стремительно. Особенно при переправе первого броска.

Ширина Шпрее в этом районе около 300 метров. На западном берегу — укрепленные позиции гитлеровцев, много огневых средств в подготовленных к обороне заводских и жилых строениях. Но имелись основания считать, что противник, не видя на восточном берегу, на который вышли наши войска, обычных приготовлений к переправе, не ожидает форсирования ими Шпрее немедленно, с ходу. И надо было максимально использовать те минуты, когда он, может быть, еще не успеет понять, что на реку спускаются в темноте легкие корабли и переправа начинается с ночного десанта.

Для форсирования наметили три участка недалеко один от другого, выбирая места, где в бетонном ограждении реки есть проемы, позволяющие быстро производить посадку и высадку бойцов. Калинин разделил десять полуглиссеров на три группы. Одной решил командовать лично, другую вверил лейтенанту Суворову, третью — старшине 1-й статьи Александру Пашкову, комсоргу отряда.

Во втором часу ночи машины с полуглиссерами начали подходить к реке. Солдаты, выбегая из укрытий, вместе с матросами подхватывали катера на руки (как ни малы, а каждый весил по тонне с лишним), спускали их на землю, а затем на воду. Гитлеровцы заметили, что на восточном берегу что-то происходит, открыли беспорядочный огонь — сначала только из автоматов и пулеметов, стали освещать реку ракетами.

Первым отвалил, приняв на борт 15 разведчиков — абсолютный предел загрузки, — полуглиссер № 111 старшины Михаила Сотникова, на котором пошел и лейтенант Калинин. Вслед за ним стали отходить другие. Полуглиссер Сотникова переправил первых десантников в 01.45 23 апреля. И это время вошло в хронику Берлинской операции как начало высадки 5-й ударной армии на западном берегу Шпрее.

В ту ночь переправлялись передовые подразделения 301-й стрелковой дивизии полковника В. С. Антонова и 230-й стрелковой полковника Д. К. Шишкова. На том берегу они с ходу вступали в бой. Враг пытался пресечь десантирование огнем пулеметов, минометов, орудий. С нашей стороны делалось все возможное для их подавления — этим лично руководил командующий артиллерией корпуса, и временами огонь противника слабел. Но полуглиссеры при всей своей быстроходности и малых габаритах не могли долго оставаться невредимыми, как и их экипажи.

Во время третьего рейса был ранен старшина Сотников. Не выпустив из рук штурвала, он довел корабль до западного берега, высадил бойцов, вернулся за следующей группой… 28-летний коммунист Михаил Трофимович Сотников, бывший тихоокеанец, до службы — комбайнер из Ставрополья, оставался на посту до последних мгновений жизни. Он упал мертвым, когда полуглиссер вновь пересекал Шпрее с солдатами-автоматчиками — через сорок пять минут после начала переправы… Штурвал перехватил и завершил рейс моторист Николай Баранов.

Лейтенант Калинин приказал заменить погибшего старшину старшему краснофлотцу Николаю Филиппову (его катер был неисправен, и он уговорил командира отряда взять его как запасного). Быстро осмотрев «Сто одиннадцатый», Филиппов доложил, что в корпусе много мелких пробоин, есть течь. «Разрешите перевезти в память Сотникова еще хоть пять солдат!» — попросил командира отряда комсомолец Баранов. Его поддержал Филиппов. Лейтенант разрешил взять пять бойцов и миномет. Они были успешно переправлены, и поврежденный полуглиссер продолжал и дальше, только с уменьшенной загрузкой, ходить от берега к берегу.

На исходе ночи в полуглиссер попала мина, ранив нескольких десантников, а моториста — смертельно. Николаю Баранову было 19 лет, из которых три года он провоевал: на фронт ушел 16-летним мальчишкой… Немного позже, разрывом фаустпатрона убило Николая Филиппова, второго за неполных три часа командира этого корабля.

К рассвету на западном берегу находились стрелковый полк в полном составе и подразделения других частей. Они вели тяжелый бой, необходимо было наращивать там наши силы. Но огонь врага угрожал вывести полуглиссеры из строя. Да и потери среди десантников, ничем не защищенных на открытых катерах, были значительны, и командир корпуса временно приостановил десантирование. Бойцы стали ставить дымзавесу. Генерал Рослый сообщил вызванному на его НП лейтенанту Калинину, что к реке подтягиваются танки и самоходные орудия — прикрывать переправу огнем прямой наводки. И вновь потребовал, чтобы моряки, как только будут возобновлены рейсы, действовали с предельной быстротой.

— От этого, — подчеркнул генерал, — зависит успех наступления корпуса.

Весь день 23 апреля переброска войск через Шпрее продолжалась. Отряд Калинина постепенно редел. Катеров, не задетых осколками и пулями, уже не было. Но поврежденные корабли не выводились из строя, если могли держаться на плаву и двигаться. А раненые моряки, перевязанные за время короткой стоянки, шли в следующий рейс. Некоторые старались скрыть свои ранения. Днепровцы видели, как нужны на том берегу подкрепления. Да и знали — командиру отряда некем заменять выбывших.

Две стрелковые роты перебросил через Шпрее полуглиссер № 104 с первоначальным своим экипажем: командир — старшина 1-й статьи Георгий Дудников, моторист — старший краснофлотец Александр Самофалов (это они обеспечивали разведку под Сероцком). Старшине было 30 лет, мотористу всего 19, но он уже стал отличным специалистом и подтверждал это на Шпрее, быстро устраняя повреждения в двигателе. Полуглиссер, имея на борту десантников, загорелся от фаустпатрона. Экипаж и солдаты потушили пожар. Старшина Дудников, сильно обожженный, успешно завершил рейс. А на обратном пути — новое попадание фаустпатрона, и старшина был убит. Моторист Самофалов довел катер до берега и, ликвидировав последствия пожара, еще раз возвратил корабль в строй. Через несколько часов был убит и Самофалов. Но «Сто четвертый» еще мог действовать.

Геройски закончил свой последний рейс старшина Александр Пашков, командир полуглиссера № 116 и одной из трех групп отряда. Его катер попал под огонь крупнокалиберного пулемета, вероятно только что выдвинутого к реке. Пашкова ранило в руку. А ему надо было не только доставить на берег солдат, но и подавить огневую точку, опасную для двух других кораблей группы, для всего участка переправы, за который старшина отвечал.

Передав штурвал мотористу Борису Бочкареву, Пашков бросился к пулемету и заставил замолчать вражеский. Но ранен был уже и моторист, а старшина — повторно, в другую руку. Бочкареву запомнилось, как Пашков крикнул солдатам: «Ничего, ребята, берег близко!» — и навалился на штурвал, уткнулся в него головой. И как у самого берега, разжав зубы, которыми вцепился в штурвал, выдохнул: «Брешь, матроса не возьмешь!»

Когда десантники уже прыгнули на берег, Пашков был сражен фаустпатроном. Бывалый моряк-североморец, он к началу войны служил последний год срочной. Пошел добровольцем в морскую пехоту. Раненный под Старой Руссой, попал из госпиталя на Волжскую флотилию, а с нее на Днепровскую. И вот закончил свой путь на Шпрее…

Убитых или тяжело раненных старшин заменяли матросы. Полуглиссером № 107 стал управлять и переправил около пятисот десантников 19-летний краснофлотец Владимир Черинов. Становились к штурвалам и офицеры. Более десяти рейсов совершил старший лейтенант Серегин, помначштаба бригады. Помогая Калинину, он брал в свои руки непосредственное руководство переброской войск на особенно трудном в данный момент участке. И успевал каждые два часа доносить по армейской связи о положении на переправе и состоянии отряда.

Вновь позвонил по ВЧ Николай Эрастович Берзарин:

— Я был на НП у Рослого и видел, как действуют ваши ребята. Спасибо за них! Будем представлять на Героев!..

На плацдарм, захваченный на западном берегу Шпрее, надо было переправлять все больше и больше бойцов, а также орудия, танки, боеприпасы. Обстановка позволила спустить на воду понтоны, составить из них паромы, и теперь полуглиссеры стали использоваться в качестве буксировщиков. Конечно, они не могли при этом пересекать реку с прежней скоростью, но все равно такой способ переброски войск и техники был наиболее быстрым.

А гитлеровцы все еще пытались ликвидировать наш плацдарм. На одном из участков на набережную прорвались самоходные орудия «фердинанд». Прорыв приостановила наша артиллерия. Фашистскую пехоту сразу же удалось отсечь от самоходок. Однако момент был напряженный, и в эти минуты еще раз отличился экипаж полуглиссера № 117 — старшина Григорий Казаков и моторист Виктор Черников, уже перевезшие более четырехсот бойцов.

Посреди реки находился паром с танком Т-34 и группой автоматчиков. От прямого попадания танк загорелся. Лейтенант Гавриил Суворов, понимая, что на тридцатьчетверке вот-вот начнет рваться боезапас, бросился на катер, только что подошедший к берегу, и приказал Казакову идти к парому спасать людей.

Вплотную подвести деревянный катер с бензиновым двигателем к парому, где бушует пламя, — огромный риск. Командир танковой бригады с берега крикнул танкистам, чтобы те прыгали в воду. Но лейтенанта Суворова опасность не остановила (не сомневаюсь, что старшина Казаков и сам действовал бы так же, не окажись лейтенанта рядом). На полуглиссер приняли с парома раненых, а затем и всех остальных, подобрали и тех, кто был уже в воде. И успели отойти за мгновение до того, как танк взорвался. На берегу моряки попали в объятия танкистов, благодаривших за спасение товарищей.

Появление за Шпрее советской артиллерии и танков обеспечивало уверенное отражение вражеских контратак. Плацдарм постепенно расширялся. В воспоминаниях маршала Г. К. Жукова отмечается, что 23 апреля наибольших успехов в штурме Берлина добился именно 9-й стрелковый корпус. А к утру 24-го на плацдарме, увеличившемся до двух с половиной километров по фронту и до двух в глубину, находились уже две стрелковые дивизии и танковая бригада. К исходу дня корпус Рослого, продвигаясь дальше, овладел территорией Трептов-парка.

Отряд лейтенанта Калинина продолжал переправлять части корпуса через Шпрее и в этот день, и на следующий, но уже в более спокойной обстановке. Никто в отряде не вел учет сделанному — было не до того. Но штаб корпуса потом удостоверил: на полуглиссерах и на буксируемых ими паромах перевезено 16 тысяч бойцов, 600 орудий и минометов, 27 танков, сотни повозок с боеприпасами и другими грузами…[7] Моряки отряда участвовали в наведении понтонной переправы, вели разведку приречных кварталов Берлина, поддерживали связь между дивизиями и полками. Боевую работу на Шпрее отряд заканчивал, имея в строго всего 16 человек.

В каждом бою бывают счастливые солдаты, которых «пуля не берет». Бывают и такие корабли. Некоторые полуглиссеры совершили до ста рейсов через Шпрее, не имея серьезных повреждений и потерь в людях.

Одним из таких оказался «Сто пятнадцатый», которым командовал старшина 1-й статьи Михаил Зеленер, москвич, призванный из запаса, давно отслуживший срочную на Северном флоте, а мотористом на нем был краснофлотец Валентин Кулешев — 18-ти лет отроду, но уже два года провоевавший на речных флотилиях. Трое суток пересекали они почти без отдыха опаленную боем реку, перевезли сотни бойцов на борту полуглиссера и еще больше — на буксируемых понтонах. Они же помогли пулеметным огнем отбросить гитлеровцев от реки, подойдя к западному берегу в момент вражеской контратаки. А когда работа на переправе закончилась, старшина доложил командиру отряда, что корабль готов к выполнению новых боевых заданий. И лейтенант Калинин прошел на этом полуглиссере по Шпрее в глубь Берлина, где советский Военно-морской флаг не развевался еще никогда.

У нас на флотилии находился писатель Леонид Сергеевич Соболев, еще раз приехавший к днепровцам в разгар боев за Берлин. Хочется привести здесь строки, написанные им в те дни:

«Я горжусь Днепровской флотилией, которая пронесет в будущее имена своих героев… Я горжусь их кораблями, маленькими катерами и тральщиками, на которых шло в бой отважное племя моряков. И десятки, сотни погибших моряков-героев, оживших в моей памяти, нетерпеливо вглядываются в германскую землю, досадуя, что сковывает их ноги холодная смертельная тягота, и завидуют живым, кто нынче на кораблях Днепровской флотилии рейс за рейсом гоняет их по Шпрее дерзким флотским набегом, прямо в лоб на орудия и пулеметы, выбрасывает десант в центральные кварталы фашистской столицы!»

Все днепровцы, обеспечивавшие форсирование Шпрее, были удостоены боевых наград. Большинство их я уже назвал, рассказывая о действиях отряда. Назову и остальных моряков, входивших в состав экипажей полуглиссеров: Филипп Роговой, Николай Рыбкин, Григорий Алавердьян, Николай Федоров, Борис Францев, Николай Косинов, Ефим Кусков, Николай Пеньков, Заполин.

Старшинам и краснофлотцам Николаю Баранову, Георгию Дудникову, Григорию Казакову, Александру Пашкову, Александру Самофалову, Михаилу Сотникову, Николаю Филиппову, Владимиру Черинову и лейтенанту Михаилу Калинину Президиум Верховного Совета СССР присвоил звание Героя Советского Союза. В представлениях к высшей награде, исходивших от армейского командования, было сказано: «Обеспечивал частям 5-й ударной армии вторжение в центр Берлина».

Семеро из этих моряков стали Героями Советского Союза посмертно. Надеть свою Золотую Звезду довелось лишь лейтенанту Калинину и старшине Казакову.

Капитан 2 ранга запаса Михаил Михайлович Калинин умер несколько лет назад. Григорий Петрович Казаков здравствует поныне. После увольнения в запас старшина не расстался с кораблями, много лет плавал на рыболовецких судах в Охотском море, потом стал китобоем. Не усидел на берегу и выйдя на пенсию, пошел шкипером на черноморскую плавлабораторию научного института.

Чтобы не прерывать рассказ о форсировании Шпрее, я пока не касался развернувшихся тем временем действий днепровцев на других участках Берлинской битвы. Но прежде чем перейти к ним, забегу еще дальше вперед.

В мае, вскоре после окончания войны, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков проводил разбор Берлинской операции, на который пригласили и командование Днепровской флотилии. После доклада генерал-полковника М. С. Малинина выступали командармы, командиры соединений. Было предоставлено слово и командиру 9-го Краснознаменного Бранденбургского стрелкового корпуса. Поднявшись с места, Герой Советского Союза генерал-лейтенант Иван Павлович Рослый обратился к председательствующему:

— Разрешите мне, товарищ маршал, прежде чем начать свое выступление, поблагодарить наших славных моряков, без героической помощи которых вверенный мне корпус не смог бы выполнить поставленную задачу.

Генерал повернулся в нашу сторону и поклонился старинным русским поясным поклоном. Глубоко взволнованные и понимающие, конечно, что не к нам лично относится этот поклон, мы с Боярченко и Балакиревым встали и ответили комкору тем же.

Такой минуты не забыть никогда!

Поддерживая фланги фронта

24 апреля, когда полуглиссеры вторые сутки переправляли через Шпрее войска, штурмовавшие центр Берлина, стало значительным днем также и для бригады капитана 3 ранга Лупачева.

Перед этим корабли бригады уже десятки раз открывали огонь по заявкам частей 33-й армии. Готовясь к атаке на Фюрстенберг и к прорыву в канал Одер — Шпрее, Лупачев провел бронекатерами и подразделениями морпехоты разведку боем с захватом «языков».

Наведываясь в молодое соединение, которое только под Берлином и начало воевать, я с каждым разом убеждался: в бои оно втягивается организованно. Хорошо было налажено управление огнем. Продолжал действовать, как ни пытался враг его ликвидировать, корректировочный пост на трубе электростанции, связанный и с огневыми позициями кораблей, и с частями на переднем крае. Команду храбрецов, сидевших на 86-метровой трубе, возглавлял старший лейтенант А. А. Жуков. (Как выяснилось, лазил к ним на «верхотуру» и Константин Михайлович Балакирев. Таков уж был наш начальник штаба!)

Активно использовалась приданная бригаде морпехота. Роты берегового сопровождения находились на заодерских плацдармах, а плацдарм, что южнее Фюрстенберга, был полностью вверен одной из них.

Генерал-полковник Цветаев, с которым я вновь встретился, прямо сказал: он рассчитывает, что Фюрстенберг моряки смогут взять в основном собственными силами. Планировалось, правда, взаимодействие со 119-м укрепрайоном, созданным тут, когда наши войска стояли на Одере в обороне. Но уровцы могли участвовать лишь в артподготовке — пехоты у них не было.

Днепровцам лишь один раз пришлось самостоятельно, ударом с реки, брать укрепленный населенный пункт — село Дорошевичи на Припяти. Теперь же шла речь о городе, хоть и небольшом.

Командарм Цветаев приказал овладеть Фюрстенбергом 24 апреля. Бои за Фюрстенберг 3-я бригада фактически вела уже накануне. Решающий же этап боя оказался быстротечным. После основательной артподготовки, проведенной кораблями совместно со 119-м УРом, две роты берегового сопровождения пошли в атаку с северного к южного плацдармов на подступах к городу. А дивизион бронекатеров старшего лейтенанта С. Р. Городницкого с десантом (и разведкой на полуглиссерах) двинулся от устья Нейсе на прорыв вдоль удерживаемого врагом берега.

Наибольшее сопротивление встретила рота старшего лейтенанта А. Минина — та, которой сначала командовал капитан Старостин, павший в одном из последних боев на Буго-Нареве. Она наступала с южной стороны, где упорно оборонялись эсэсовцы, и морские пехотинцы прокладывали себе путь рукопашным боем. Корабли же чуть не застряли между обломками взорванного моста, где севший на камни бронекатер загородил проход для остальных. Но матросы, как не раз бывало в подобных случаях, спрыгнули за борт и под сильным обстрелом с берега на руках продвинули катер вперед.

Обеспечить согласованность ударов с разных направлений в целом удалось. Морская пехота ворвалась в город одновременно с севера и юга. Вовремя подоспели и бронекатера, высадившие десантников в городской черте на стенку начинающегося здесь канала Одер — Шпрее. Хорошо поработала поддерживающая артиллерия — корабельная и укрепрайона. Противник дрогнул, стал отходить. На подступах к Фюрстенбергу выбыли из строя убитыми и ранеными 60 моряков, а в коротких уличных боях потерь уже почти не было.

В 9 часов утра Балакирев и Лупачев донесли, что над Фюрстенбергом поднят советский Военно-морской флаг, В телеграмме содержалось и другое радостное известие: «Корабли бригады вошли в канал Одер — Шпрее и начали продвижение на запад, к Берлину…»

На следующее утро, пользуясь отсрочкой операции в устье Альт-Одера, я приехал оттуда в Фюрстенберг. Городок от боев почти не пострадал. Разумеется, больше всего меня интересовало состояние канала. Взорвать судоподъемник гитлеровцы не успели, однако впереди были рухнувшие мосты, завалы. Продвинуться по каналу корабли смогли пока недалеко и уже отставали от войск, наступавших по суше.

Инженерные подразделения успели обследовать трассу канала до линии фронта. У местечка Мюльрозе, где работал головной отряд расчистки, экипажи кораблей трудились вместе с саперами. Моряки рвались к Берлину, как рвался к нему каждый боец на любом участке битвы, кипевшей на десятки километров вокруг. В Берлине, где пятый день шли самые упорные бои этой битвы, нашлись бы цели и для морских орудий, стоявших на наших кораблях. Но сколько времени займет расчистка канала, никто пока не знал.

Гитлеровское командование вряд ли было в состоянии полностью скрыть от своих солдат даже на относительно отдаленных от Берлина рубежах то, что столица Германии квартал за кварталом переходит в руки Красной Армии. И, очевидно, уже ни геббельсовская пропаганда, ни гестаповский террор не могли больше заставить немецких солдат упорно сражаться всюду.

Когда в штабе 61-й армии обсуждался план совместных с флотилией действий в районе между устьем Альт-Одера и каналом Гогенцоллернов (для днепровцев, как оказалось, последних боевых действий под Берлином), начальник штарма А. Д. Пулко-Дмитриев, помню, сказал:

— Готовимся всерьез, как положено. Хотя сильного сопротивления противника, признаться, уже не предвижу.

Мы тоже готовились «как положено», не позволяя себе рассчитывать на легкий успех. Приказ маршала Жукова предписывал флотилии поддержать с утра 27 апреля двумя бригадами кораблей возобновлявшееся после паузы наступление 61-й армии и в зависимости от обстановки содействовать ей высадкой десанта на северный берег канала Гогенцоллернов. После решения, принятого командармом Беловым, задачи флотилии конкретизировались. Одна бригада кораблей должна была перебросить через Одер в районе города Шведт часть сил 234-й стрелковой дивизии, которым затем предстояло, продвигаясь на юго-запад, обойти с тыла укрепленный пункт гитлеровцев Лунов. Другая бригада высаживала десант из канала южнее Лунова, с расчетом на выход десантников в тылы врага с противоположного направления.

Переброска войск через Одер возлагалась на 2-ю бригаду кораблей при огневой поддержке 1-й, а высадка десанта из канала — на 1-ю. С 24 апреля 2-й Лунинецкой Краснознаменной бригадой командовал капитан 2 ранга Алексей Андреевич Комаров, занимавший перед этим должность начальника штаба и успевший отлично себя зарекомендовать.

По окончательному варианту операции десантировать через Одер нужно было один стрелковый полк со средствами усиления (кораблей, сосредоточенных теперь в этом районе, хватило бы для переправы хоть целой армии). И все же задача бригады Комарова представлялась более сложной, чем высадка десанта из канала.

Водный рубеж — довольно широкий, и пересекать его предстояло не напрямик. Путь кораблей с войсками составлял около десяти километров. Левый берег по-прежнему обороняла фашистская морская пехота, которая, как рассказал командир 234-й дивизии полковник А. И. Селюков, сумела отразить первые попытки форсировать Одер на этом участке. Дело было, правда, несколько дней назад, когда гитлеровцы еще могли надеяться, что устоит Берлин, а средства форсирования были менее надежные, чем наши корабли, еще не успевшие сюда подойти.

Для высадки войск теперь выделялось 11 кораблей — бронекатера, тральщики, сторожевые катера и сверх того три полуглиссера для разведки и связи. Во главе всей группы Комаров поставил командира 1-го Пинского дивизиона бронекатеров капитана 3 ранга И. П. Михайлова.

Капитан 2 ранга Комаров и полковник Селюков, которые перед совместными действиями разместили рядом, у городка Цеден, свои НП, предусмотрели как будто все, хорошо продумали координацию действий корабельной и полевой артиллерии. Но для сосредоточения у селения Нидеркрэнир (здесь производилась посадка войск) группе кораблей предстояло преодолеть сильно простреливаемый участок реки. Для этого выбрали самый темный час ночи, однако полная скрытность прорыва практически исключалась.

Корабли были обнаружены противником через час после начала движения. До выхода из зоны обстрела оставалось еще 20 минут. Значительная дистанция между кораблями, соблюдавшаяся с самого начала, снижала эффективность вражеского огня, а ответным огнем кораблей удалось подавить десятка полтора дзотов, ближайших к урезу воды. Но без потерь не обошлось. Два сторожевых катера и полуглиссер лишились из-за полученных повреждений хода, и течение вынесло их к прибрежной дамбе. На этих кораблях было убито два человека, в том числе командир отряда сторожевых катеров лейтенант Алексей Лоза, и несколько ранено.

Дамба, у которой оказались катера, находилась на виду у противника, и он продолжал их обстреливать. Командир одного из сторожевиков — коммунист главный старшина Каштанов — принял на себя командование всеми поврежденными кораблями. Он организовал вынос раненых в защищенное место на берегу и оборону кораблей от возможной попытки их захвата. Моряки поклялись, что, пока они живы, этому не бывать.

Держать оборону у дамбы понадобилось не очень долго — помощь подоспела еще до утра.

А о самой высадке полка 234-й дивизии один старший начальник отозвался потом так: «Сделано быстро, четко, по-флотски лихо». Так оно, должно быть, и выглядело. Через 2 часа 45 минут, после того как первые корабли отвалили от правого берега, полк занял намеченный для захвата плацдарм, имея там все необходимое для развития наступления — орудия и минометы, боеприпасы, повозки с лошадьми. Чтобы все это в кратчайший срок переправить, конечно, нужны были четкость и слаженность действий, да и моряцкая сноровка. И все же высадка, предваренная надлежащей артподготовкой (снарядов было вдоволь), далась, по сравнению со многими другими, довольно легко.

Генерал Пулко-Дмитриев не ошибся: сильного сопротивления противник не оказал даже на том участке, оборону которого он недавно укреплял. Бригада Комарова выполнила 27 апреля боевую задачу без каких-либо потерь, кроме понесенных при ночном прорыве.

Почти одновременно с тем, как у Шведта высадился с кораблей Комарова стрелковый полк, бронекатера бригады Лялько с десантом из других частей 61-й армии прорвались в канал Гогенцоллернов. Прикрывавшая вход в него система огневых средств частично была уничтожена или подавлена еще раньше, когда обеспечивалось продвижение кораблей вниз по Одеру, а окончательно парализована при артподготовке прорыва в канал. Десант был успешно высажен в назначенном месте, у Хохензаатена. Тральщики, вошедшие в канал вслед за бронекатерами, начали массированную переброску войск и техники с южного берега на северный.

А на следующее утро стремительное развитие событий прервало контакт с сухопутными соседями. Блокировав последние очаги сопротивления гитлеровцев у Альт-Одера, не имевшие уже существенного значения, армия Белова быстро продвигалась вперед, преследуя отходящего врага и постепенно отдаляясь от канала.

28 апреля в этом районе наступила тишина. 2-я бригада, которой больше нечего было делать у устья Альт-Одера, поднялась к каналу Гогенцоллернов, чтобы продвигаться вслед за вошедшей в него бригадой Лялько.

На головном сооружении канала выделялась броская надпись «Нихт анкерн!» («Якорей не бросать!») — первое из встречавшихся немецких предписаний, которые мы рады были бы соблюсти, пройдя канал без остановок. От Хохензаатена, места высадки последнего десанта, до Берлина не более 60 километров по прямой, да и по каналу и реке Хавель, соединяющей его со Шпрее, — всего около ста.

Но чтобы корабли продвигались, нужна свободная вода. Канал же перегораживали взорванные мосты и переправы, поврежденные шлюзы. Постепенно выяснилось, что таких препятствий на 100-километровом пути до Берлина около сорока.

Прибывшие на канал представители командования инженерных войск ознакомились с обстановкой. И нам дали понять, что нет возможности немедленно направить сюда силы и средства, достаточные, чтобы в экстренном порядке сделать канал проходимым.

И все же мы еще надеялись поспеть в Берлин. Под руководством флотильских инженеров личный состав кораблей начал прокладывать путь собственными силами. В ход пошло все, чем располагали и что могли раздобыть, — тол и автоген, кирки и лопаты. Команды матросов, расчищавшие завалы после подрывников, сменялись каждый час. Некоторые преграды задерживали надолго, другие удавалось преодолеть быстрее. Втянувшиеся в канал корабли понемногу продвигались вперед. С берегов их охраняла морская пехота (после взятия Фюрстенберга роту старшего лейтенанта Минина перебросили на канал Гогенцоллернов).

На левом фланге фронта, на канале Одер — Шпрее, дорогу к Берлину пробивали моряки 3-й бригады. Эта бригада также утратила соприкосновение с противником, отстав от наших войск, наступавших по суше. Но там путь до Шпрее был короче и препятствий меньше. Боярченко и Балакирев сообщали: «Созданы еще четыре подрывных партии. Работы по расчистке взорванных мостов ведутся круглые сутки… Полагаем возможным, что в ближайшее время головной отряд кораблей войдет в район боевых действий…»

Расчистка обоих каналов набирала темны. За работами было кому присмотреть, и я предложил Петру Васильевичу Боярченко, приехавшему из Фюрстенберга, съездить в Берлин, где приводил себя в порядок отряд полуглиссеров лейтенанта Калинина — следовало проверить, в каком он состоянии после выполнения боевой задачи на Шпрее.

Выехали из Бад-Фрейенвальде рано утром 30 апреля вместе с писателем Леонидом Сергеевичем Соболевым, который продолжал собирать материал о флотилии. Это был день ожесточеннейших боев в центре Берлина. Шел штурм рейхстага, части армии Берзарина пробивались к имперской канцелярии. Но в предместьях, через которые мы въезжали в город, стало уже тихо. Жители куда-то попрятались, не забыв вывесить в окнах все, что нашлось белого, — простыни, наволочки, куски ткани. Показалось удивительным, как много на этих берлинских окраинах неповрежденных домов — не то что в Новороссийске, Сталинграде, Варшаве…

Потом пошли кварталы с рухнувшими и искореженными зданиями, с воронками на мостовой, с не убранными еще после уличных боев трупами. Порученец старший лейтенант Василий Бойко, уже разведавший дорогу, уверенно подсказывал водителю Федору Нагорнову, где куда повернуть. А мы сидели в машине молча. Наверное, каждому еще нужно было осознать, что это и есть тот город, дойти до которого мы клялись, когда бои шли под Москвой и на Волге. Фашистская столица была в агонии — где-то еще отчаянно сопротивлялась, где-то уже вывесила белые флаги.

Полуглиссеры стояли, тесно прижавшись борт к борту, на затишном участке Шпрее под прикрытием небольшого мыска. Над каждым — наш боевой Военно-морской флаг. На набережной выстраивается в шеренгу небольшая группа моряков. У некоторых забинтована голова или на перевязи рука, но выглядят браво, улыбаются. Лейтенант Калинин, сильно хромая и опираясь на блестящий немецкий палаш (невысокому Калинину он хорошо заменяет палку), подходит с рапортом.

В строю шестнадцать старшин и матросов — половина первоначального состава отряда. Все они совершали рейсы через Шпрее с начала до конца десантирования, и вот, на счастье, — живы. Но в этом строю они представляют и своих товарищей, которых тут нет. Обращаясь к ним, я чувствую, как трудно сейчас отделить живых от павших — отряд встает перед глазами таким, каким мы проводили его в бой.

Обстановка — не для длинных речей. От имени Военного совета я поблагодарил героев форсирования Шпрее за все, что они сделали, сказал, что Краснознаменная Днепровская флотилия гордится ими как своим славным авангардом, пронесшим флаг нашего флота к центру Берлина, и что их подвиг не забудется никогда. Предложил почтить минутой молчания память павших…

Распустив строй, рассаживаемся на траве и нагретых солнцем камнях у стоянки полуглиссеров, и я прошу участников форсирования Шпрее рассказать, как все было. Приглушенно доносятся звуки уличных боев, идущих в нескольких кварталах отсюда. А тут тихо журчит Шпрее, переставшая уже быть трудным водным рубежом, — ничем как будто не примечательная река, совсем не широкая, с расплывшимися на спокойной воде пятнами мазута…

Беседа налаживается не сразу — матросы стесняются говорить о себе. Старший лейтенант Серегин и лейтенант Суворов — оба они тоже здесь — помогают наводящими вопросами. Старшина Григорий Казаков вспоминает, как снимали экипаж загоревшегося посреди реки танка. Многие говорят о павших товарищах. Особенно об Александре Пашкове, о последних его минутах, когда он с перебитыми руками вел катер, зубами вцепившись в штурвал. Комсорг был душою отряда и самой своей смертью показал, что значит выполнить воинский долг до конца.

Рассказы моряков пробуждают в памяти слова популярной еще до войны песни: «Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой». Вот уж поистине так! Полуглиссеры никогда не укомплектовывались каким-то отборным личным составом. Конечно, ими командовали опытные старшины, но совсем молодых матросов здесь было больше, чем, например, на бронекатерах. Однако, посланные туда, где воинский долг потребовал коллективного подвига, они его совершили.

Пообедав с матросами, садимся на полуглиссер. У штурвала — лейтенант Калинин. С нами также Серегин и Суворов. Идем к Карлсхорсту, к месту десантирования 9-го корпуса — теперь оно уже в тыловом районе. Офицеры, отвечающие за переброску войск, показывают участки трех групп, на которых был разбит отряд. И на каждом пересекаем Шпрее по маршрутам огненных рейсов тех ночей и дней.

Отряд Калинина, хотя и поредевший, практически готов к выполнению новых боевых задач.

К вечеру я возвратился на ФКП, находившийся в районе канала Гогенцоллернов, а член Военного совета Боярченко — на канал Одер — Шпрее. Сразу же проинформировали друг друга о положении дел. На канале Гогенцоллернов корабли 1-й и 2-й бригад прошли все шлюзы, а по километрам — две трети пути до Шпрее. Но впереди еще не менее десятка завалов. Бригаде Лупачева на канале Одер — Шпрее оставалось пройти меньше. Ранним утром 1 мая Боярченко телеграфировал: «Если завтра Берлин не падет, 3-я бригада достигнет черты города».

В то первомайское утро над рейхстагом уже развевалось Красное знамя. И это означало, что последние очаги сопротивления в фашистской столице продержатся, по всей вероятности, уже не дни, а часы.

«А если все-таки не часы, а дни?» — спрашивал я себя. Мы делали все от нас зависящее, чтобы Днепровская флотилия, участвовавшая в Берлинской операции на нескольких участках фронта, помогла сухопутным войскам и непосредственно в городе — не только отрядом полуглиссеров, но и своими главными силами.

Винить себя было не в чем. И не мы одни не поспевали к последним боям в Берлине. На подходах к нему находилось немало войск, которые, как и мы, вступили бы в бой на территории города, окажись сопротивление врага еще сильнее. Однако возникал чисто практический вопрос: нужно ли еще вести с таким напряжением расчистку водных путей? Для выхода на Шпрее одной бригаде кораблей требовались сутки с небольшим, двум другим — по крайней мере вдвое больше. Понадобится ли сухопутным войскам боевое содействие флотилии в Берлине 3–4 мая? Ведь не престижа ради, не для того лишь, чтобы «показать флаг», долбили матросы не покладая рук каменные завалы.

Но с падением рейхстага враг оружия не сложил, бои в Берлине не прекратились. Правда, к тому времени переговоры о сдаче берлинского гарнизона уже начались, но мы знать об этом не могли. И расчистку каналов продолжали.

Приказано выйти на море

Во второй половине дня 1 мая майор Н. Ф. Васильев, докладывавший телеграммы и донесения, появился со своей папкой и предупредил: «Вне всякой очереди!»

Нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов объявлял своим приказом решение Верховного Главнокомандования — Днепровскую военную флотилию передать в оперативное подчинение командующему 2-м Белорусским фронтом для действий на Балтийском море в районе острова Рюген и предписывал немедленно начать перебазирование в Штеттин (Щецин). Едва успел прочесть телеграмму, как пришла вторая: о том же самом — от Военного совета 1-го Белорусского фронта.

Итак, поворот на 180 градусов! Пушки, не разряженные до конца по Берлину, может быть, разрядим на Балтике!

Возможность выйти на море вообще-то виделась давно. В январе я докладывал наркому соображения об использовании части сил флотилии в Данцигской бухте, об этом велась переписка с Главным морским штабом. Тогда кончилось тем, что у нас забрали и передали на Балтику шесть бронекатеров. А теперь сразу подумалось, что идея переразвернуть на Балтику всю флотилию исходит именно от К. К. Рокоссовского, и при встрече на следующий день он это подтвердил.

Войска 2-го Белорусского вышли широким фронтом к морю, надо было очищать от гитлеровцев острова, косы. Балтийским кораблям преграждали путь в этот район минные поля. Маршал Рокоссовский был в курсе наших предложений об использовании в прибрежных водах речных кораблей. И когда днепровцы чуть не остались напоследок без боевой работы, он с помощью Генерального штаба еще раз получил нашу флотилию в оперативное подчинение.

Действовать требовалось быстро. Между тем член Военного совета Боярченко и начштаба Балакирев находились в Фюрстенберге. В штабе флотилии очень недоставало Колчина (Евгений Семенович лежал в госпитале, подорвавшись с машиной на мине). Но уже через час после получения приказа, поставившего перед днепровцами новые задачи, бригады, пробившиеся к Берлину по каналу Гогенцоллернов, начали поворачивать на обратный курс.

3-я бригада подошла к Берлину по каналу Одер — Шпрее настолько близко, что не было смысла ее возвращать. (Принять участие в последних боях в городе ей, правда, тоже не пришлось. Бригаду оставили в подчинении 1-му Белорусскому фронту для противоминной обороны на реках и перевозки войск.)

За боевыми бригадами должны были двинуться в Штеттинский залив и Померанскую (Поморскую) бухту тыловые службы: долго ли, коротко ли там воевать, а без них не обойтись. Все корабли требовалось буквально на ходу подготовить к плаванию по морю (а как серьезно следует к этому отнестись, я помнил еще по переходу дунайцев в Одессу). Но больше всего заботило, как бы не слишком задержаться у низководных переправ. До устья Одера их было около тридцати.

На исходе ночи подоспели из Фюрстенберга Боярченко и Балакирев, и через час мы с членом Военного совета были уже в пути в Дамбург, где находился КП 2-го Белорусского фронта.

Константин Константинович Рокоссовский спросил, уверены ли мы, что корабли флотилии и их личный состав способны действовать на море — конечно, вблизи берегов, между островами. Я ответил, что за людей спокоен: почти все старослужащие на морях плавали, да и молодые не подведут, а офицеры кончали военно-морские училища. Речным кораблям на морской волне придется трудно, но делаем все возможное, чтобы выдержали. Доложил также, что у нас практически нет средств борьбы с морскими минами. Поделился опасениями насчет задержек у одерских переправ. Маршал обещал, что начальник инженерных войск позаботится, чтобы нас пропускали побыстрее.

Начальник штаба фронта генерал-полковник А. Н. Боголюбов (с ним мы познакомились еще в ноябре сорок третьего под Киевом) подготовил краткую директиву. Нам приказывалось к утру 6 мая перебазировать флотилию в небольшой порт Пелитц (Полице) к северу от Штеттина.

— Остальное уточним, когда придут корабли, — сказал Рокоссовский. — К тому времени станет виднее, чем сможете помочь фронту.

Вечером вернулись на ФКП, где до завершения переразвертывания оставлялась оперативная группа. Две бригады кораблей, выйдя из канала Гогенцоллернов, ждали, пока разведут для них переправу у Фиддихова.

За полчаса до полуночи в Москве прогремел салют в честь взятия Берлина — его гарнизон капитулировал. В приказе Верховного Главнокомандующего, который особенно торжественно прочел Юрий Левитан, в перечне отличившихся войск, были вновь названы днепровцы — и флотилия в целом, и бригада Лялько, представленная в боях на Шпрее отрядом Калинина.

Берлин пал, не существовало уже Гитлера, но это еще не означало конца войны. Остатки фашистской армии удерживали разобщенные территории на севере и юге Германии. В северной приморской полосе с развитой системой береговой обороны и укрепленными островами было достаточно мест, пригодных для длительного очагового сопротивления (не без расчета, может быть, и на какую-то помощь извне). И днепровцам на кораблях, спускавшихся по Одеру, говорилось: не рассчитывайте, что нас встретят белыми флагами, идем туда, где еще возможны упорные бои и любые неожиданности.

4 мая был получен приказ наркома: всемерно ускорить движение к Штеттину с ближайшей задачей поддержать войска 2-го Белорусского фронта в захвате военно-морской базы Свинемюнде (Свиноуйсьце) и острова Рюген.

Бригады Лялько и Комарова сосредоточились в Пелитце почти на сутки раньше назначенного срока — к полудню 5 мая. Но прав был маршал Рокоссовский, сказав, что задачи будем уточнять, когда корабли придут. Гарнизоны Свинемюнде и острова Рюген уже капитулировали. Боевые действия на побережье в районе Штеттина также закончились.

Зато уже здесь, у Штеттина, еще до выхода в залив дала о себе знать подстерегавшая корабли минная опасность. От мощного взрыва донной мины погиб, мгновенно скрывшись под водой, катер-тральщик № 140.

На следующий день, по согласованию со штабом фронта, корабли перешли в более удобные пункты базирования у впадения Одера в залив. Здесь бригаду Лялько догнали ее полуглиссеры, действовавшие на Шпрее. Вновь погруженные на «студебеккеры», они были по приказанию генерал-полковника Берзарина, ставшего военным комендантом Берлина, прямо оттуда доставлены к устью Одера. Километрах в двух от стоянки бригады их спустили на воду, и славные катерки кильватерной колонной прошли мимо всех кораблей, экипажи которых построились на верхних палубах, как положено при торжественной встрече отличившихся в бою.

Даже в тех высоких военных инстанциях, где принималось решение направить флотилию в Померанскую бухту, не могли точно знать, сколько дней еще продлится война. Не могли знать и мы, спеша к Штеттину, что ни высаживать десанты, ни поддерживать войска огнем уже не потребуется.

Потребовалось другое — помочь войскам обследовать, прочесать, освоить и взять под контроль обширный приморский и островной район, где еще скрывались мелкие и не очень мелкие группы гитлеровцев; где можно было внезапно попасть не только под пулеметную очередь, но и под огонь замаскированных орудий; где надо было разоружать брошенные огневые точки, обезвреживать мины и фугасы, обнаруживать и брать под охрану склады боеприпасов и делать еще многое другое.

Едва ли не главной формой конкретной помощи армейцам стала разведка таких мест, куда легче подобраться по воде, чем по суше, или вообще можно попасть только с моря. В разведку иногда посылались целые группы кораблей, готовые, если понадобится, вступить в бой. Серьезных столкновений с остатками сил противника, впрочем, не происходило. А вот всякого рода неожиданностей было немало.

Командиру 2-й бригады было приказано обстоятельно обследовать район порта Свинемюнде, где оставалось еще много неизвестного и откуда по ночам пытались прорываться на мелких плавсредствах прятавшиеся где-то гитлеровцы. Разведотряд в составе трех бронекатеров и двух тральщиков возглавил капитан 3 ранга И. П. Михайлов, а в качестве представителя политотдела бригады с ним пошел капитан-лейтенант В. В. Шеляг.

Тральщики шли одним маршрутом, бронекатера — другим, с тем чтобы потом соединиться при входе в небольшой, еще не обследованный канал, ведущий из Штеттинского залива в море. Внезапно тральщики были обстреляны с берега — к счастью, безрезультатно. Однако огневую позицию, откуда било орудие крупного калибра, засечь не удалось. А затем в том же канале моряки, едва веря своим глазам, обнаружили огромный боевой корабль.

Изготовив к бою пулеметы (оружия посильнее на борту не было), головной тральщик приблизился к стальной громадине, на которой не замечалось никакого движения. Капитан-лейтенант Шеляг с группой матросов поднялся на борт немецкого корабля, заглянул во внутренние помещения, в боевую рубку. Людей на корабле не оказалось. Это был недостроенный тяжелый крейсер «Лютцов», местонахождение которого до того оставалось неизвестным.

А на внешнем рейде Свинемюнде стоял еще один большой корабль, которого накануне вечером там не было. Капитан 3 ранга Михайлов опознал по силуэту старый линкор «Шлезиен», числившийся в гитлеровском флоте учебным, но сохранявший все вооружение. Имелись сведения, что днем раньше он был атакован балтийскими летчиками, получил прямое попадание крупной бомбы и, возможно, лишился потом хода. В бинокль различался поднятый на линкоре фашистский флаг. Но находилась ли на борту команда? А если находилась, то намеревалась ли открывать огонь? Посовещавшись, Михайлов и Шеляг решили, что первый продолжит разведку в районе порта, а второй — на ближайшем участке побережья.

Шеляг не встретил там ни одной живой души. А когда возвращался с берега на рейд, еще издали увидел, как три бронекатера строем фронта шли полным ходом к линкору — шли как в атаку, хотя их трехдюймовки были бесполезны против его брони, а линкор мог разнести их одним залпом. Но Иван Платонович Михайлов по наблюдениям, которые все время вел, да, очевидно, и по интуиции уверился, что линкор безлюден. И горячий характером командир не стал ждать…

Как потом выяснилось, команда покинула линкор ночью, уйдя на катерах и шлюпках к лежащим западнее островам. Михайлов построил на палубе «Шлезиена» своих катерников, сорвал с флагштока фашистский флаг и торжественно поднял на трофейном корабле наш советский. Кстати сказать, этот эпизод запечатлел на пленке известный кинооператор Роман Кармен — он выходил с бронекатерами Михайлова в разведку.

Происходило это 8 мая. А в ночь на 9-е по кораблям, рассредоточенным в районе Штеттинского залива, прокатилась стихийная эстафета неурочной побудки. Моряков подняла на ноги не команда с вахты, не сигнал тревоги, а переданное всеми средствами связи известие о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. В ночное небо взметнулись ракеты и трассы пулеметных очередей, где-то ударили и орудия. Никто не приказывал открывать эту пальбу, но никто и не останавливал ее — надо было дать разрядиться людям.

Многое вспомнилось в День Победы. Потоком пошли поздравления. Одним из самых дорогих была для меня телеграмма с Дальнего Востока — от капитана 2 ранга в отставке Петра Андреевича Сюбаева, первого моего командира.

10 мая моряки Днепровской флотилии продолжили боевую работу по наведению порядка в Померанской бухте — эта работа не могла прекратиться сразу с окончанием войны. И не обходилась без потерь. В первый день мира подорвался — опять на донной мине — тральщик, на котором шел командир дивизиона капитан-лейтенант Алексей Михайлович Королев, погибший вместе со всем экипажем.

Советская Родина отмечала своих сынов, отстоявших ее свободу и независимость. Удостаивались наград армии и дивизии, полки и корабли, бойцы и командиры. За боевое содействие войскам 1-го Белорусского фронта в Берлинской операции Краснознаменная Днепровская флотилия была награждена орденом Ушакова I степени. 1-я Краснознаменная бригада речных кораблей стала именоваться Бобруйско-Берлинской, дивизион бронекатеров капитана 3 ранга И. П. Михайлова был преобразован в гвардейский. Более чем тысячу днепровцев, отличившихся в последних боях, ждали боевые ордена, многих — повышение в званиях. К тому, что уже известно читателю о дальнейших судьбах героев этой книги, могу добавить, что в недалеком будущем стали контр-адмиралами К. М. Балакирев, С. М. Лялько, Е. С. Колчин, И. Г. Блинков, а затем и А. А. Комаров.

В июне взвод днепровцев — сорок матросов и старшин, имевших по нескольку боевых наград, отбыл в Москву для участия в Параде Победы. Присутствовать на параде были приглашены мы с Петром Васильевичем Боярченко.

То, что я пережил 24 июня 1945 года на Красной площади, слилось воедино с самым незабываемым за всю войну. Появление на площади командовавшего парадом маршала К. К. Рокоссовского и принимавшего парад маршала Г. К. Жукова высветило в памяти все встречи с ними, переполняя гордостью за то, что посчастливилось воевать под началом таких полководцев. А в первых шеренгах сводных полков 1-го и 2-го Белорусских фронтов шли командармы, командиры корпусов и дивизий, с частями которых плечо к плечу сражалась наша флотилия. Всколыхнули и потрясли душу трубы гигантского оркестра, грянувшего глинковское «Славься, русский народ!». И непередаваемо было ощущение того, как у тебя на глазах входят в историю грозным предостережением всем врагам Родины те минуты, когда под барабанную дробь падали к подножию Ленинского Мавзолея знамена разгромленных фашистских полчищ…

Взвод днепровцев — командовал им ветеран боев на Березине и Припяти в сорок первом и под Берлином в сорок пятом капитан 3 ранга Максименко — прошел под волнующий ритм «Варяга» в составе сводного полка Военно-Морского Флота вместе с балтийцами, североморцами, черноморцами, дунайцами. Парад отразил то, что было незыблемым на войне: флот — в едином строю наших Вооруженных Сил, речные флотилии — в строю флота.

Закончить воспоминания хочется строками из передовой статьи, появившейся вскоре после Победа в нашей военно-морской газете «Красный Флот». Статья озаглавлена: «Краснознаменная Днепровская флотилия». С той поры она мною хранится.

«…Днепровцы сознавали, что в битве за последнюю фашистскую твердыню они представляли весь наш флот, и показали себя достойными выпавшей на их долю чести. Они доблестно пронесли советский Военно-морской флаг к самому центру Германии. Впервые в истории военные корабли нашей Родины появились на Шпрее… В боях за Берлин днепровцы использовали весь накопленный ранее опыт, сочетая доблесть и отвагу с высоким воинским мастерством. Нынешняя война показала и со всей силой подтвердила, что корабли могут оказать весьма значительную помощь сухопутным войскам, действующим в приречных районах. И опыт днепровцев — лучшее тому свидетельство»[8].

Фотоиллюстрации

Ю. П. Бирин и П. А. Сюбаев.

В. И. Толстик.

Амурский монитор «Красный Восток», 1934 год.

И. А. Прохоров.

Ф. И. Образко.

А. М. Жуков.

Дунайский монитор «Железняков», июнь 1941 года.

Ф. В. Тетюркин.

В. А. Кринов.

И. К. Кубышкин.

Замаскированный бронекатер меняет огневую позицию.

Командование Днепровской военной флотилии на борту штабного корабля «Каманин». Слева направо: К. М. Балакирев, В. В. Григорьев и П. В. Боярченко. Припять, июль 1944 года.

А. И. Песков.

И. Г. Блинков (фото послевоенных лет).

С. П. Хватов.

Г. М. Обушенков и С. М. Лялько.

И. М. Плёхов (первый справа) с командирами бронекатеров его отряда. Слева направо: А. А. Николаев, Г. И. Захаров, М. Д. Жиленко. Березина, 1944 год.

Е. С. Колчин и В. И. Кобылинский.

В. В. Шеляг (фото 1945 года).

Герой Советского Союза В. Г. Канареев.

Герой Советского Союза Г. П. Попов.

Герой Советского Союза А. Е. Самофалов.

Бронекатер № 92 на вечной стоянке на набережной Пинска.

Герой Советского Союза А. Т. Куликов.

Герой Советского Союза Н. П. Чалый.

Герой Советского Союза Г. Г. Дудников.

И. Н. Завернин.

А. А. Комаров.

К. В. Максименко.

Перед боями за Берлин. На снимке: Герои Советского Союза А. Н. Столяров, М. П. Пономарев, А. В. Фирсов, Г. А. Тупицын, Н. О. Сикорский, Л. Д. Куколевский. Справа от них — командующий флотилией В. В. Григорьев и начальник политотдела В. И. Семин.

Бронекатер перед открытием огня у кюстринского плацдарма. Одер, апрель 1945 года.

Днепровцы на Шпрее в Берлине. Полуглиссеры принимают на борт десантников. 24 апреля 1945 года.

П. Е. Федосеев.

Герой Советского Союза М. М. Калинин.

Герой Советского Союза Г. П. Казаков.

Герой Советского Союза Н. А. Филиппов.

Герой Советского Союза М. Т. Сотников.

Герой Советского Союза А. П. Пашков.

1

Сообщение Совинформбюро за 27 июня 1941 г.

2

Крылов Н. И. Не померкнет никогда. М., 1984, с. 16.

3

ЦВМА, инв. № 7715, с. 26.

4

Кузнецов Н. Г. Курсом к победе. М., 1975, с. 300.

5

Кузнецов Н. Г. Курсом к победе. М., 1975, с. 300.

6

Жуков Г. К. Воспоминания в размышления. М., 1974, т. 2, с. 351.

7

См.: Воробьев Ф. Д. и др. Последний штурм. М., 1975, с. 231.

8

Красный флот, 1945, 19 мая.