— Ну, что тебе сказал врач? — спросил я у Немета.
— Я же тебе говорил, что не болен, — засмеялся сержант. Он показал мне несколько таблеток, которые ему дали в санчасти, и, словно желая окончательно успокоить меня, сунул одну таблеточку в рот.
Тогда я еще не знал, что сержант Немет, попросту говоря, обманул полкового врача. Он так держал термометр под мышкой, что тот не показал повышенной температуры. А врач внимательно осматривал только тех, у кого температура повышена. Он не мог предположить, что сержант скроет от него свою болезнь. Осмотрев горло Немета, врач прописал ему таблетки, но от занятий не освободил.
О болезни сержанта в роте узнали только тогда, когда большинство экзаменов были уже сданы. Оставалось сдать только теорию стрельбы да кросс. Немет на экзамене по теории вел себя как-то странно. Я присутствовал на том экзамене, так как переживал за ребят, хотя все шло успешно.
Когда экзаменаторы вызвали сержанта Немета, он пошел к столу какой-то странной раскачивающейся походкой. Я даже слышал, как один из экзаменаторов тихо заметил: «У этого сержанта не военная походка».
Я глазами сделал знак сержанту, чтобы он выпрямился.
Немет понял мой намек и, когда сел за стол, выпрямился. Когда ему задали вопрос, он сразу же вскочил, чтобы отвечать.
— К чему такая спешка? — удивленно заметил экзаменатор. — Обдумайте спокойно свой ответ, время у нас есть.
Но Немет уже был готов отвечать. Говорил он чуть дрожащим голосом.
Я сначала подумал, что это у него от волнения, и не особенно удивился этому. Он до этого два раза проваливался на инспекторской проверке. Первый раз это произошло на стрельбище. Он, лучший снайпер роты, получил по стрельбе только «удовлетворительно». И все только оттого, что очень волновался. Лежа на огневом рубеже, он чувствовал, что все взгляды сейчас направлены на него. Он так переволновался, что на спине у него проступило темное пятно пота. Ему было стыдно за результаты своей стрельбы. Мы, как могли, утешали его, но он никак не мог успокоиться и в течение нескольких дней ходил замкнутый и молчаливый.
В следующий раз ему опять не повезло: накануне его увезли в госпиталь с подозрением на аппендицит.
И вот теперь сержант Немет никак не хотел упустить последней возможности. Отстрелялся он на «отлично». Практических занятий он не боялся, так как хорошо подготовился.
— Пишта, успокойся! Все идет как надо! — шепнул я ему, уловив дрожь в его голосе.
Немет с трудом улыбнулся. На все вопросы экзаменатора он ответил отлично.
Через полчаса начался кросс. Я беспокоился за нескольких солдат, но отнюдь не за Немета. Очень часто он сам проводил утреннюю зарядку, и я не раз любовался его фигурой и красотой, с которой он выполнял упражнения.
Кросс проводился повзводно. Немет с самого начала возглавил бегущих. Мы, разумеется, и не подозревали, что у него жар и что ему хочется как можно скорее разделаться с последним испытанием. Я и до сих пор не могу представить, как он нашел в себе силы бежать в таком состоянии.
Я пробежал несколько вперед, чтобы в случае необходимости помочь солдатам, которые обычно выбиваются из сил перед самым финишем.
Когда Немет поравнялся со мной, я увидел, что о него градом катится пот.
— Пишта, ты что, плохо себя чувствуешь? — спросил я его и тут только понял, что парень серьезно болен, но бежит.
Я бежал рядом с ним, чтобы в случае необходимости помочь ему. Метрах в двадцати от финиша Немет вдруг пошатнулся. Мне пришлось подхватить его. Один из солдат помог мне.
Добежав до финиша, Немет сразу же обмяк и осел на землю.
— Врача! — закричал я во все горло.
— Ведите его в санчасть, я пошлю за врачом, — сказал мне командир роты.
Когда мы пришли в санчасть, врач уже ожидал нас. Осмотрев Немета, он сразу же вызвал машину «скорой помощи».
Немета доставили в госпиталь с подозрением на воспаление легких. К счастью, это предположение не подтвердилось: просто сержант сильно простудился. Через несколько дней его перевели в полковую санчасть, где Немет начал было уверять, что он совершенно здоров, но на этот раз его никто не хотел слушать.
Пока солдаты, окружив стоявшего в коридоре санчасти Немета, рассказывали ему о торжественной церемонии, я отошел в сторонку, чтобы не мешать им. Когда же прозвучал сигнал на обед и они ушли, я остался с Неметом вдвоем.
— Ты напрасно так рисковал, — пожурил я его.
— Ничего страшного, — улыбнулся он и, немного помолчав, добавил: — Ты же знаешь, что я сержант, а командиру и мне нужно быть рядом со своими солдатами. Они привыкли ко мне, а если бы я перед самой проверкой лег в санчасть, они могли бы потерять веру в себя. Себе я никогда не простил бы этого. Тебе, как секретарю комсомола, нужно это понимать. — И он хитро улыбнулся.
Мне ничего не оставалось, как обнять этого замечательного парня…
И если мне когда-нибудь придется воодушевлять солдат на выполнение трудного задания, я обязательно расскажу им о том, как относился к своим обязанностям сержант Немет.
ОПАСНЫЕ СЕКУНДЫ
— Приходилось ли тебе переживать критические моменты?
— Ты имеешь в виду опасные ситуации?
— Да!
— Как не приходилось, приходилось…
— О чем ты думал в тот миг?
— В опасные для жизни секунды и даже доли секунд времени для рассуждений нет. Действовать нужно, а не рассуждать. Тогда для пилота существует только самолет и больше ничего. Пилот в такой момент остается наедине с техникой и старается подчинить ее себе.
— Тут уж дело случая, а?..
— Нет, не случая. Все зависит от человека, от пилота, от его способностей.
— А если речь идет о жизни?
— Тогда тем более. Даже если пилот совершил незначительную ошибку, может встать вопрос о жизни и смерти. Небольшое замешательство или крохотное упущение может привести к трагедии.
— Ты хоть одну машину разбил?
— Пока еще нет.
— Вот ты говорил, что тебе приходилось попадать в опасные ситуации. Как ты вел себя тогда?..
Этот разговор завел я однажды с подполковником Сигетвари. На мой последний вопрос он ответил не сразу. Достал блокнот, полистал его немного, а потом сказал:
— Я тебе сейчас расскажу несколько случаев из моей жизни…
Однажды выполнял я полетное задание. Когда пошел на посадку, вдруг обнаружил, что у меня не выпускается одна нога основного шасси. Передняя нога и левая выпустились, а правая — нет. В подобном случае инструкция позволяет пилоту катапультироваться. Но я решил иначе: доложил руководителю полетов о случившемся и стал ждать его указания.
Оно вскоре последовало: «Совершить вынужденную посадку». Я сделал круг над аэродромом и посадил машину как ни в чем не бывало, даже не исцарапав обшивки. Через два дня эта машина снова поднялась в небо…
А если бы я тогда потерял выдержку и хладнокровие, то угробил бы, возможно, не только машину, но и себя. Я же действовал так, чтобы сохранить машину…
Был у меня и другой случай, когда шасси заклинило. Создалось сложное положение. Я сумел благополучно выйти из него и, приземлившись, нашел причину. Оказалось, что при замене в гидравлической системе старой жидкости на новую была допущена ошибка: старая жидкость была слита не полностью, а смесь с новой оказалась неоднородной.
Короче говоря, когда шасси у меня не выпустилось, я получил приказ на совершение вынужденной посадки, а это, как известно, дело очень сложное. Тут очень важно, с какой скоростью зайти на посадку, как коснуться земли…
— Ты в ту пору уже опытным пилотом был?
— Ну, допустим… Но и опытный пилот может попасть в сложную ситуацию… А в другой раз летел я с молодым летчиком. Машина шла уже на большой скорости, как вдруг я заметил, что она не набирает высоты. Я спрашиваю летчика: «А почему мы не лезем вверх?» Перепуганный лейтенант мне отвечает: «Ручка-то у вас».
Чувствую, что-то тут неладно. Я сильнее рванул ручку на себя, она поддалась, но далеко не сразу… Самолет я посадил, но это стоило мне немалых усилий. Сели мы на полосу, а с меня пот градом катится.