Между прочим, я уже давно заметил, что старший сержант боится идти на какой бы то ни было риск. Родом из простой крестьянской семьи, он пришел в армию, не расставшись со своими крестьянскими привычками и, я бы сказал, крестьянским подходом к людям. Подготовлен он хорошо, но еще не дорос в полном смысле до звания старшины, обязанности которого выполняет. Думаю, что крестьянская психология, которую он впитал в себя с молоком матери, наложила на него свой отпечаток: он очень осторожен, недоверчив и уж если примет решение, то, как правило, не меняет его. Он всегда внимательно вглядывается в лица солдат, словно не доверяет им. Глядя на него, можно подумать, что он один поддерживает дисциплину и порядок в роте. Я не раз пытался разубедить его, но Чордаш упрямо стоял на своем:
— Подождем, посмотрим! До конца года еще далеко, сейчас только начало.
Вот и сейчас он не доверяет Надю. Специально ждал, когда я выскажу свое мнение, чтобы в случае чего умыть руки и сказать: «Я же вам говорил, что с такими нужно быть осторожнее!»
Назначая солдат в наряд, он подолгу думает, потом записывает несколько фамилий и снова останавливается.
— Вранек… — вслух произнес старший сержант.
Я молчал.
— Нет, его назначать нельзя, — произнес он погромче, чтобы привлечь мое внимание.
Я никак не прореагировал на его слова и ждал. Я знал, что самостоятельно он так и не решится назначить Вранека в караул, но меня интересовала причина. Чордаш какое-то время писал, а потом встал и подошел к моему столу.
— Что делать с Вранеком? — тихо спросил он.
— Как вас понимать?
— Назначать его в караул или нет?
— Присягу он принял?
— Да.
— Обязанности часового знает?
— Да.
— Владеть оружием умеет?
— Конечно умеет.
— Тогда в чем же дело?.. Конечно назначайте.
Однако Чордаш даже не пошевелился. Он вопросительно смотрел на меня, а затем сказал:
— Вранек труслив. Он боится темноты.
— Бросьте шутить! Он же взрослый человек!
— И все равно боится.
— Чего?! Кого?! Оставьте, Чордаш, свою чрезмерную осторожность, — сказал я старшему сержанту. Тот обиделся и вышел из канцелярии.
И все же сказанное Чордашем засело у меня в голове. Хоть я и знал, что он может несколько преувеличить, но выдумывать то, чего нет, он, разумеется, не будет. Значит, не без причины Чордаш сказал, что Вранек труслив. Я вызвал к себе командира отделения Чинчу и спросил его:
— Правда, что Вранек боится темноты?
— Правда, — с улыбкой ответил Чинча.
— А почему?
— Я не знаю. Только прошлый раз, когда на ночных занятиях я послал его в дозор, он прибежал обратно, а сам так дрожал, будто за ним гнались.
Позже я узнал, что солдаты, узнав об этой слабости Вранека, не упускали случая попугать его, подшутить над ним. Я невольно вспомнил один случай. Когда я сам был еще молодым солдатом, у нас в подразделении тоже был такой трусишка. Его не любили, над ним смеялись, и довольно зло. Он был чем-то вроде денщика, которого мы, когда нас посылали в караул, заставляли чистить наши сапоги, пугая его словами: «Или ты всем вычистишь сапоги, или пойдешь с нами в караул!»
И он чистил сапоги. Вскоре все привыкли к тому, что он неполноценный солдат. Даже сам командир взвода так думал. Он и из армии демобилизовался, так ни разу и не побывав в карауле.
«Так неужели и Вранеку суждено стать таким же? — задумался я. — Нет, у нас не должно быть ни денщиков, ни лакеев! Раз попал в солдаты, пусть делает все, что и остальные».
— Как быть с Вранеком? — спросил я лейтенанта Крижана, во взводе которого служил солдат.
— В караул его действительно опасно назначать: уж больно он труслив. Чего доброго, сбежит еще с поста, а не то какой-нибудь скандал устроит, — откровенно заявил лейтенант.
— Но нельзя же, чтобы он беззаботно спал в кроватке, когда его товарищи будут стоять на постах, и все потому, что он боится темноты… Пусть и он ходит в караул.
— Ну, хотя бы не сейчас, а в следующий раз, когда я буду начальником караула, — поправился Крижан.
— Я сегодня буду у начальника караула. Пусть Вранека назначат на пост у склада боеприпасов.
— Слушаюсь! — Офицер щелкнул каблуками.
Проверяя состав караула, я предупредил солдат о бдительности. Разумеется, я и словом не обмолвился о том, что им не следует бояться темноты, так как считал, что это само собой разумеется.
Пост у склада боеприпасов был самым отдаленным, располагался он среди леса, километрах в пяти от ближайшего хутора. Кроме часового, в том месте не было ни души.
Вранека назначили в третью смену.
Когда старший сержант Чинча построил смену, чтобы вести ее на посты, я вышел из комнаты начальника караула, чтобы самому проверить смену. Лицо у Вранека покрылось красными и белыми пятнами. Рука, в которой он держал ремень автомата, заметно дрожала.
Снаружи было холодно. Накануне выпал снег, дул ветер. Стояла самая настоящая январская погода.
Караульные взяли оружие. Разводящий повел их на посты.
Я стоял на пороге караульного помещения и слышал, как произошла смена первого, самого ближнего поста.
Вскоре разводящий вернулся с караульными второй смены. Шевелла подложил угля в чугунную печку и достал из кармана фотокарточку сына. Солдаты по очереди разглядывали фото. Миклоши уверял, что малыш нисколько не похож на отца, за что и получил от того шутливую затрещину.
Я тоже хотел было взглянуть на малыша, как вдруг раздался выстрел, за ним другой, а потом длинная автоматная очередь.
— Караул, в ружье! Тревога! — приказал я.
Стрелять мог только Вранек, поэтому мы с разводящим и двумя караульными сразу же направились к дальнему посту у склада боеприпасов.
Когда мы подошли к посту поближе, нас остановил окрик часового:
— Стой! Кто идет?
Самого часового я не видел. Мы подошли ближе, и тогда он вышел из-за толстого дерева.
Я спросил Вранека, что случилось и почему он открыл стрельбу.
— Захрустели ветки… — заикаясь, начал докладывать он. — Я окликнул. Никто не отозвался. Я еще раз окликнул…
Один из караульных, стоявших за моей спиной, хихикнул, но я бросил на него такой взгляд, что он сразу же замолчал.
Сняв Вранека с поста, я вернулся в караульное помещение. Я был так зол, что даже не захотел разговаривать с ним. Шевелла попытался шутить, но, заметив мой взгляд, вовремя остановился.
Я не знал, что же мне делать с Вранеком. Охотнее всего я выгнал бы его из караульного помещения, но на это я не имел права. Нужно было поговорить с солдатом, узнать, чего он испугался.
Очередная смена отправилась на посты, потом ушла и следующая. Нужно было кем-то заменить Вранека, который сначала сидел и грелся у печки, а потом, как ни в чем не бывало, растянулся на топчане. Но я поступил иначе.
Я подошел к нему и потряс его за плечо:
— Вставайте! Оденьтесь и возьмите оружие! Пойдете на пост!
Вранек вскочил. Через несколько минут он ушел на пост со своей сменой.
Я чувствовал, что иду на риск, и потому волновался. Подошел к окну и ждал, что на этот раз выкинет Вранек.
Ветер становился сильнее. Через оконное стекло было видно, как он гнал снежные хлопья, бросал их из стороны в сторону. Волнуясь, я прижался лбом к стеклу и смотрел на голые деревья. Я старался отогнать от себя мысли о Вранеке, а они все лезли и лезли в голову. И тогда я начал потихонечку напевать себе под нос модную песенку, хотя и не любил шлягеров.
Спустя некоторое время ко мне подошел Чинча. Молча он смотрел в окошко на разбушевавшуюся стихию, а затем тихо прошептал:
— Пойти посмотреть, что он там делает? Боюсь, не натворил бы он еще чего.
— Не будем его без нужды опекать, пусть закаляется, — ответил я ему.
Чинча постоял немного рядом со мной, а потом подошел к кушетке и сел. Видимо, в тот момент он думал: «Поступайте как угодно. Я хотел сделать как лучше, но если вы не согласны, дело ваше. Мне все равно».
Командир отделения Чинча не знал, что и меня терзает любопытство. Мне так хотелось узнать, что же сейчас делает Вранек! Стоит ли он, как положено, на своем посту или, быть может…