Я прекрасно понимал, что было бы глупо и бессмысленно говорить сейчас Оршошу о чести, о нашей морали, о его собственном будущем. К чему все эти слова, когда сейчас все равно я вызову охрану и отправлю Оршоша на гауптвахту?
Возможно, в тот вечер я был более усталым, чем обычно. Возможно, просто боялся, что, если я оставлю Оршоша в роте, он принесет мне еще много неприятностей. И я решил как можно скорее расстаться с ним.
Закончив дознание, я сам проводил его к военному прокурору, решив, что полностью выполнил свой долг.
В военной прокуратуре с делом Оршоша разобрались очень быстро. Через несколько дней ко мне прибыл военный прокурор. Приехал он утром, когда я был с ротой на полевых занятиях, откуда меня и вызвали в часть.
Прокурор — молодой капитан со строгим лицом — ожидал меня в канцелярии. Как только мы поздоровались, прокурор сразу же приступил к делу.
— Что вы намерены делать с рядовым Оршошем? — спросил он.
Вопрос показался мне странным, так как, сдав Оршоша в военную прокуратуру, я почему-то решил, что навсегда отделался от него. Я направил в прокуратуру материал дознания, приложил к нему карточку взысканий и поощрений Оршоша, то есть, как мне казалось, действовал согласно дисциплинарному уставу.
— А что я должен с ним делать?
Увидев, что я не понял его, капитан продолжил:
— Вы командир роты и, как таковой, несете ответственность за личный состав, не так ли?
— Да, конечно.
— И, несмотря на это, вы удивляетесь, что я хочу знать ваше мнение о дальнейшей судьбе вашего солдата?
— Он вор. Он украл у двух своих товарищей деньги. Пока он был в роте, я отвечал за него. Теперь же, когда он находится в прокуратуре, его судьбу решаете вы.
Капитан несколько секунд молча листал свои бумаги, потом протер стекла очков и сказал:
— Следовательно, если я вас правильно понял, нам надлежит осудить его и посадить на несколько месяцев в тюрьму. Вы полагаете, что на этом и всему делу конец, да?..
— А разве можно поступить иначе? — перебил я прокурора. — Человек, совершивший преступление, должен понести за него соответствующее наказание.
Капитан немного помолчал, а потом спросил:
— Вы хорошо знаете этого человека?
— Да. Он рассказал мне историю своей жизни, — не колеблясь, ответил я.
— И его печальное признание не заставило вас задуматься? А вас не волнует то, что в тюрьме Оршош может стать окончательно погибшим для общества человеком?
— Не мы его толкнули на этот путь, он сам его выбрал…
— Не он один, — сказал капитан. — Вы и сами знаете, что его еще маленьким ребенком толкнули на этот путь. И когда? В первые послевоенные годы, когда жизнь была нелегкой, когда борьба с преступностью велась очень слабо. А ведь Оршош был малолетним ребенком!
— И что же вы теперь хотите делать? — спросил я прокурора далеко не спокойным тоном. — Уж не встать ли нам перед вором на колени и не попросить у него прощения?
— Речь идет не об этом! — осадил меня прокурор, слегка повысив голос. — Каждое преступление влечет за собой наказание. И я к вам пришел вовсе не затем, чтобы оправдывать Оршоша. Я представитель обвинения. Моя обязанность заключается в том, чтобы с помощью закона защищать военную дисциплину и порядок.
— Так в чем же дело?
— Скажите откровенно, вы уверены в том, что в данном случае мы имеем дело с профессиональным, неисправимым преступником?
— Он украл деньги у солдата, а этого, по-моему, нельзя прощать!
— Вы правы! Преступление нужно карать, но вопрос заключается в том, как именно.
— Он украл!
— А потом добровольно признался в этом.
— Но без раскаяния!
Капитан поднял вверх указательный палец и, немного помолчав, тихо спросил:
— А если это не так?
Я не знал, что ответить капитану, а он продолжал:
— Не сердитесь на меня за то, что я вам сейчас скажу. Я моложе вас, по-видимому, менее опытен, но в правонарушениях я разбираюсь лучше вашего. Оршош ребенком стал на путь преступления. Плохие родители воспитали из него воришку, а позже он привык к такой жизни и даже полюбил ее. И вот теперь представьте, что такой вот тип добровольно заявляет о себе, хотя прекрасно знает, что никто его ни в чем не подозревает.
Я задумался над словами капитана, вспомнил, как Оршош пришел ко мне, как дрожащей рукой протянул мне деньги. Я хорошо помню, каким голосом он признался мне в воровстве…
— По закону мы можем его осудить, — говорил капитан. — Но нам с вами сейчас нужно хорошенько подумать о том, не толкаем ли мы Оршоша, осудив его, еще ниже? Что он совершил? Похитил в общей сложности семьдесят форинтов, а затем добровольно заявил об этом. До сих пор у него не было взысканий. Да вы и сами написали в характеристике: «До этого случая никаких нарушений не совершал. Казался честным, трудолюбивым человеком».
— Все так и было. Свои обязанности по службе он выполнял исправно. Солдаты в роте потому и возмутились, что волк рядился в овечью шкуру…
— Ваше сравнение здесь не к месту. Не забывайте о том, что Оршош добровольно признался в содеянном.
Затем прокурор задал мне вопрос о дисциплине в роте, а получив от меня успокаивающий ответ, спросил:
— Могли бы вы сделать из Оршоша честного человека?
Я ждал этого вопроса и не удивился ему. Я видел, что прокурор не считает вину Оршоша настолько большой, что его непременно нужно подвергнуть тюремному заключению. И в то же время я еще не мог свыкнуться с мыслью, что человек, которого возненавидели все солдаты, может вернуться в роту.
Капитан, понимая мое положение, сказал:
— Разумеется, безнаказанно это Оршошу не пройдет. Мы будем просить командира полка, чтобы тот своей властью строго наказал его.
Капитан собрал свои бумаги и пошел к двери, но на пороге остановился и еще раз спросил меня:
— Справитесь вы? Силы у вас для этого есть.
— Постараемся, — тихо ответил я.
Услышав это, строгий прокурор улыбнулся:
— Нелегко вам будет, но нам с вами по роду нашей деятельности положено жертвовать собой ради подчиненных. Зато как приятно будет вспомнить это, если из Оршоша получится честный человек!
Капитан попрощался и пошел по коридору, но, дойдя до конца, остановился и сказал:
— Прежде чем направить его к вам в роту, я сам еще раз поговорю с ним.
Капитан ушел, а я, погрузившись в думы, стоял у стола, растерянный и обеспокоенный.
В этот час рота как раз вернулась с занятий. Солдаты шли строем и дели. И тут я подумал о том, что я-то согласился перевоспитывать Оршоша, а вот что скажут другие, я не знал. Разумеется, как командир-единоначальник, я имею полное право принимать решение один. Это верно, но что я могу сделать один, если мне не будет помогать вся рота? Что будет с Оршошем, если его будут ненавидеть солдаты, если соседи будут отворачиваться от него, если с ним никто не захочет разговаривать, а то еще, чего доброго, на каждом шагу будут попрекать его прошлым?..
Да, я командир, и очень многое зависит от моей воли, но не все вопросы командир может решить только приказом. Я не могу приказать Карикашу, чтобы он здоровался за руку с человеком, который украл у него деньги. Да и Балатони нужно не приказывать, а просить, чтобы он со своими комсомольцами помог мне в перевоспитании Оршоша.
Когда нас выпускали из училища, командир сказал: «Живите и работайте строго по уставам!» Шли годы, и я стал понимать, что от командира требуется нечто большее. Где я найду пункт устава, который подскажет, как мне следует поступить с Оршошем! И я рискнул.
Прокурор сказал, что мы должны уметь приносить жертвы. Но согласится ли с этим лейтенант Вендель, командир взвода Оршоша? Что скажет командир отделения Ленер, когда солдат Оршош придет к нему и доложит о своем прибытии? А без них что я могу сделать?
В коридоре уже слышались шаги солдат. В канцелярию вошли офицеры — командиры взводов.
— Приговорили его? — спросил Вендель.