И все-таки Клыка что-то грызло изнутри. Сперва подумал, будто опасается он самих речников. Если, допустим, они такие отчаюги, что в темные дела въехали, то вполне могут, например, получив от «пассажиров» семьсот пятьдесят штук, выковырять из них и все остальное. А самих, поскольку они народ нелегальный и ни по каким ведомостям не числятся, спровадить по-тихому в речку. Тоже бизнес. И опять-таки с Марьей может быть все заранее обговорено. Конечно, если люди от фирмы типа Курбаши и Черного, то за такие штучки можно поплатиться кишками, но Клык-то и бабы — ничьи. И еще немало по Руси бегает и плавает таких ничейных-залетных. Жалеть их никто не будет и искать по дну речному — тоже. Конечно, не у каждого в чемодане такая нычка лежит, но ведь и другой товарец пользу приносит. Правда, со всей командой он не познакомился, но Иван-капитан, хотя бы по роже, вообще походил на человека, который чужую башку отвернуть способен.
Но тут Клык подумал, что ежели ребятишки эти и впрямь хотели их замочить, то сделать это могли намного раньше. На фига приводить их на баржу, устраивать на ночлег, одеяла-подушки выдавать? Предложили бы спуститься вниз на самом толкаче, завели бы в каюту или в кладовку, да там бы и шлепнули в упор и в спину. За дизельным грохотом никакой стрельбы ни на реке, ни тем более на берегу не услышат. А ежели товарищи такие нервные, что крови не выносят, так можно еще проще: накидать им кашки или макаронов по-флотски, но с крысидом или стрихнином — мол, кушайте, что Бог послал! — и все еще тише обойдется. Так что оформлять Клыка и его спутниц на тот свет гораздо удобнее было на самом буксире, а не здесь, когда они заперлись и Клык оружием обложился.
В общем, скорее всего не от Ивана-капитана надо было ждать подвоха. А вот от Марьи…
Тут Клыка беспокоили две вещи. Первое — что Марья никаких денег с него не потребовала, хотя знала, что у него пара лимонов имеется. Правда, Клык и сам не предлагал, но все же в особом бескорыстии Муряху еще никто не уличал. Даже если прибывал к ней по разным жизненным обстоятельствам совсем пустой товарищ, то она хоть и не требовала оплоты, но всегда тонко намекала, что все услуги не бесплатны и должок надо будет вернуть, причем с учетом инфляции. И этот должок лучше всего было не задерживать, потому что при всей Машиной слабости и беззащитности у нее нашлись бы знакомые, которые смогли бы должок стребовать. Иногда с такими процентами, что после этого жить не захочется. То, что она Клыку не предложила сразу расплатиться, — ее дело, но то, что она даже не прикинула примерную сумму долга, — непонятно. Либо забыла впопыхах, во что с трудом верится, либо были у нее на то более глубокие соображения. Второе, что не давало Клыку уснуть, — вопрос о том, отчего ж это Марья так дол о моталась, распивая чаи, калякая с капитановой женой и так далее. Не очень это на нее походило. Маша слыла бабой деловой и времени зря не тратящего. Она отродясь не стояла в очередях, всюду имела блат и всегда всюду успевала. Конечно, у нее могли быть всякие иные дела, до которых Клыку не было интереса, но могли быть и такие, о которых ему просто знать не следовало. Например, могла Маша сообщить ментам, что Клык решил поехать в речной круиз с нычкой в чемодане. И фиг бы кто подумал, что это она его заложила, если б его взяли где-нибудь в сотне-другой километров от ее распрелестной блатхаты. Конечно, тут могло быть осложнение с Иваном-капитаном, если он не сам по себе играл, а у кого-то год крылом. Потому что таких подставок в приличном обществе не прощают. Но если Иван, допустим, был сам по себе или ходил прежде под конторой Курбаши, на которую здешнее начальство за что-то обиделось и решило перекрыть ей кислород, то всяко может быть. Могла быть и иная, более хитрая комбинация, которую Марья провернула, скажем, по заказу Штангиста или какого-то иного молодого и перспективного, но пока еще неизвестного широким блатным массам деятеля, для того, чтоб нанести моральный и физический ущерб конкурентам по части криминального бизнеса. При этом пакость, учиненная лично Марьей, отодвигалась как бы на второй план, Клык с бабами становился какой-то разменной монеткой достоинством в одну безвременно ушедшую копейку, а разборки начались бы между большими людьми.
Клык успокаивал себя тем, что сам он лично Марье ничем прежде не навредил, всегда и все оплачивал, ни разу в жизни не дал по уху и сказал ей худых слов куда меньше, чем многие другие. Правда, вчера днем «овцой» обозвал, но сгоряча и не постеснялся извинения попросить. В конце концов, если б Машка обиделась, что он двух фраерих привел, то ей недолго от них и избавиться. Сама что-то там про клофелин брякнула. Может, конечно, и пугала, но с нее станется. На третьей ходке Клыку рассказали историю, как с одной такой же хатки двоих жмуров, проигравших себя, вывезли в контейнерах на мусоровозке, и он вполне мог поверить, что у Маши и троих утилизировали бы не хуже.
В общем, при автомате Клык не ощущал себя бедной овечкой. И сильно сомневался, чтоб его пришли брать темной ночкой. Выгодно, конечно, если не хочешь сам под пулю попасть или жаждешь отловить кого-либо тепленьким-сонненьким, но, с другой стороны, ежели клиент окажется прыткий, сумеет вовремя проснуться, ошарашить парой очередей назойливых посетителей, а потом сиганет с борта подальше в ночную тьму, то ночь не лучшее время для такой работы. Гораздо удобнее — на рассвете. Промучавшийся в приступах бдительности гражданин, увидев первые лучики грядущего дня, может успокоиться и забыться, а когда проснется — если, конечно, дадут проснуться. — то прыгать в речку будет уже поздно. Все помнят, что приключилось с Василием Ивановичем Чапаевым, когда он под пулеметным огнем заплыв устроил. Клык по старой памяти Чапаева уважал, но последний подвиг начдива повторять не собирался.
Исходя из этих соображений, надо было не маяться дурью, не теребить нервишки, а поспать, чтоб утречком быть как штык. Но не получалось никак, не успокаивались мозги, и Клык с досадой ощущал, что благодатное время, которое можно было потратить на сон, все утекает и утекает.
Вера и Надя спали. Сначала они о чем-то шушукались, похоже, по поводу того, простынут они на полу или нет, но потом засопели, отчетливо, но без явного храпа. Сразу чувствовалось, что Надежда за истекший день не приняла ни грамма.
Поворочавшись часок, Клык решил покурить. Машка снабдила его в дорогу десятью пачками «Примы». Тихо, чтоб не лязгать, он отпер засев, вылез на палубу. За кормой бухали машины толкача, светились окна в надстройке и ходовые огни. Впереди, перед носами барж, мерцали красные и белые огоньки бакенов, отражаясь на речной глади. Небо, темно-синее, многозвездное, по краям светлело. Мрачно-расплывчатые, мохнатившиеся лесом, черные берега были почти полностью погружены в темень, лишь кое-где светлячками желтели слабенькие огоньки. В одном месте, совсем рядом с водой приплясывал оранжевый язычок огня — кто-то костерок развел. Может, там и песни пели, но дизеля уж больно хрюкали и разобрать что-либо Клык не мог. В одном месте, на поверхности воды при свете от огней буксира Клык увидел неясный силуэт лодки, на которой какие-то мужики ворочались с сетью. Стало быть, не перевели еще всю рыбу, раз браконьерят.
Клык покуривал, облокотившись спиной о спасательный круг, висевший на надстройке, и усевшись на перевернутое пожарное ведерко. Слева от него были сходни, по ним можно было перебраться на вторую баржу, бортом сцепленную с той, на которой находился Клык. Впереди были два просторных грузовых люка без крышек, но затянутых сверху брезентом. Чего везли — неясно, но, видно, не больно тяжелое. Баржи сидели высоко.
Никак ему не помнилось, куда течет эта река. Он лаже не знал точно, где в нее впадает та самая родная речка, которая протекает мимо Марфуток. Знал только, что сначала будет просто река, потом шлюзы, а после — канал. Какой именно, Клык запамятовал, наверно, имени Москвы, но, возможно, и Волго-Балт.
«Прима» догорела, Клык не почуял, что накурился, и зажег вторую. Сделав пару затяжек, он услышал, что в гулкое громыхание машин буксира вплелся иной звук.