Наверно, мрачная рожа Клыка Надю убедила. Убедила в том, что при попытке к бегству он будет беспощаден. Но никак не убедила в том, что он представляет официальные органы.
— Ну ладно, — сказала Надежда, — раз гражданин начальник строгий, придется ждать. А Марья Иванна эта, подполковник ваш, случайно не за милицией пошла?
— Нет, — ответил Клык, но уверенности у него в этом уже не было. Ой, сколько народа в нынешнее время поменялось! Добровольных стукачей, конечно, поубыло, но если за вознаграждение — мать родную продадут, не постесняются. А что, если Машины шашни с участковым не просто отмазной характер имеют, а на взаимном интересе строятся? Мало ли таких случаев бывало? На самой хате не возьмут, да и вообще брать не будут, просто отпустят подальше на десяток кварталов и пристрелят. Может быть, даже тогда, когда он отправится на этот самый буксир или толкач, по посредничеству Маши. А что, если вообще нет никакого капитана, никакого буксира?
Надежда капала на мозги, а Вера помалкивала. Ей отчего-то казалось, что Надин выпендреж — прямое следствие вагонных похождений. И неожиданное возвращение недоверия к «капитану» — это всего лишь маленькая месть за то, что тот воспользовался не только Надиной, но и Вериной слабостью. Когда Вера вспоминала, что и как там, в вагоне, происходило, у нее начинали уши гореть. Просто сдурели все. Какие-то животные чувства прорвались. Ведь надо было хотя бы слово сказать, и, наверно, ничего бы не было. Но не только не сказали, а еще и в раж вошли… Надежда всю неделю страдала до этого, у нее чувство стыда вообще в дефиците. Но она-то, Вера, которая все время гордилась тем, что не разменивается на мелочи, — и так размякла! Но виноват не Гладышев, а Надька. Как там у Шолохова: «Сучка не захочет, так кобель не вскочит»? Конечно, Надежда могла бы себе и больше позволить. А Вере куда деваться было на этом пятачке между ящиками? Они бы трахаться стали, а она — мучиться? Нет уж, хорошо еще, что все так обошлось, как выражаются медики, «мануальными и оральными контактами». По крайней мере после таких случаев на аборты не ходят. Хотя все равно стыдно.
— Так как же мы будем в Москву добираться, товарищ капитан? На специальном самолете? — прищурилась Надя.
«Заводит она его, заводит! — подумала Вера. — Специально, чтобы он именно с ней говорил и вообще обращал на нее внимание. На самом деле ей и на мужа, и на детей наплевать, а если напоить ее сейчас, то она и смерти не испугается, лишь бы этот мужчина достался ей на пять минут. Наверно, быт бы другой вместо этого капитана, все было бы точно так же».
— Там видно будет, — уклончиво ответил Клык, заметив, что мадам Авдохина глазками стреляет. — Начальство решит, как нас отправить: по воздуху, по земле или по воде.
До Клыка тоже стало доходить, что Надежда больше кокетничает, чем говорит всерьез. Если б он сейчас был на отдыхе, то покрутить с ней не отказался бы, но ведь дело-то и впрямь серьезное. Чтоб добежать при желании до отделения милиции и пригнать сюда группу быстрого реагирования, Марье вполне хватило бы времени. «Вдруг патруль, облава, заштормило море… Ты не плачь, Маруся, я вернуся вскоре!» — так, что ли, пел любимый герой Клыкова детства бандит Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке»? В лутохинском клубе этот фильм раз двадцать показывали. Там все было весело и хорошо конч; лось. А вот кончится ли хорошо здесь? В этом Клык пока сомневался. И потому Надеждины трюки его не развлекали, а злили.
— В общем, так, гражданки, — сказал он сурово. — Просьба соблюдать спокойствие и лишних вопросов не задавать — все равно не отвечу. К двери не подходить, повторяю для тугодумов. Находиться в отведенной комнате. Можно посещать кухню, ванную, туалет. В остальные помещения не соваться. Полотенца в гардеробе вашей комнаты, хозяйкино — не трогать. Все.
— Такой строгий, — вздохнула Надежда, — не то что ночью… А ведь небось жена думает, что он где-нибудь в Штатах Штирлицем работает…
— Я не женат, — сказал Клык. — Не то что некоторые.
Вере показалось, что он как-то излишне сверкнул глазами. И воображение — а оно у Веры как у человека творческого труда было богатое — тут же нарисовало какую-то сложную жизненную драму, где действовали: офицер, у которого служба — превыше всего, не очень красивый лицом, но настоящий герой в душе (его Вера представляла себе в виде «капитана Гладышева», правда, несколько облагороженного, менее грубоватого и более внимательного к дамам); его жена, мещанка и самка (почему-то эту роль в своем ненаписанном сценарии Вера с удовольствием предоставила бы Надежде), жутко ревнивая, но сама насквозь лживая и греховная; какая-нибудь скромная, но мужественная девушка, которая очаровала этого офицера, но сама не подозревает об этом. На последнюю роль она после некоторых колебаний утвердила! себя. Поэтому она вышла из кухни и отправилась в| комнату, где улеглась на диванчик, закинув руки за голову. Там она стала продумывать сюжетные ходы, мизансцены, кульминацию, развязку — что там еще! бывает? Постепенно ее повлекло в дрему, а потом и вовсе сморило. То ли от сытости после голода, то ли от недосыпа прошедшей ночи. Наглухо сморило, будто в омут бросило. И проспала она до самого вечера, ничего не слыша и ничего не чуя. Мир как-то обходился на это время без ее участия, все своим чередом шло.
В Боснии бомбили, в Таджикистане стреляли, в Чечне постреливали и торговались, в Москве воровали, в Архангельске пили. Соня и Люба еще не доехали, и Греков был еще жив. А его коллега Иванцов в это время сидел в кабинете Главы областной администрации.
НА КОВРЕ
Нет, конечно, Иванцов сидел не на ковре, хотя ковер — просторный, красных тонов, оставшийся от бывшего обкома — в кабинете имелся. Иванцов сидел на симпатичном резном стуле, обитом гобеленовой тканью, за длиннющим столом для совещаний, придвинутым торцом к просторному столу Главы. Сам хозяин восседал в капитальном кресле., подозрительно похожем на трон. Над высокой кожаной спинкой на стене висел резной герб города, давшего название области, который был пожалован ему государыней Екатериной II аж в 1791 году. Прежде, когда тут был кабинет первого секретаря обкома, на этом месте висел портрет Ленина.
При Советской власти Иванцов сподобился побывать в этом кабинете только два раза. Один раз — когда получал орден Трудового Красного Знамени, другой — когда, будучи замом облпрокурора, а 1990 году докладывал на бюро обкома о ходе работы по реабилитации незаконно репрессированных. Сам областной тогда приболел, вот Иванцову и пришлось три часа париться в приемной, пока наконец дошла его очередь. Ночь не спал, мучился, помнится. Все боялся что-нибудь не то сказать. А срамотищи вышло не больше чем на десять минут. Доложил основные цифры, порадовал товарищей тем, что все, кого в 1937-м и иные годы по разным причинам шлепнули, теперь могут спать спокойно и большинству из них можно даже вернуть доброе имя вместе с партбилетами. Товарищи приняли к сведению, постановили «одобрить» и сказали, что Иванцов свободен.
Нынешний Глава тогда сидел скромненько и тихенько за столом заседаний, где-то пятым или шестым от стола первого секретаря. Его тогда поругивали, мол, либеральничает, принял в КПСС слишком много интеллигентов, в райсовет выборы провалил, пропустил каких-то там неформалов-диссидентов. Но зато пресса нахваливала. В общем, когда в России Президента выбрали и провозгласили независимость самой от себя, к нему пригляделись и после августа — выдвинули. Партбилет он еще загодя сдал.
А поскольку Иванцов с ним еще по району был знаком, то и Виктора Семеновича не забыли. Кабинет Иванцову достался не такой просторный, конечно, законных полномочий у облпрокурора тоже было не столько, сколько у Главы, но вот по фактической роли в делах области Семеныч значил не намного меньше. Не место красит человека, а человек — место.
Тем не менее Глава считал наоборот. Так же, как в те дни, когда он был сидоровским первым секретарем, а Иванцов — районным прокурором, Главе хотелось поруководить и понаправлять. Конечно, времена были не те и сказать напрямки: вот этого — посадить, а вон того — отпустить — он уже не мог. Впрочем, он и раньше так говорил редко. Все-таки партбоссом он стал уже в спокойно-застойные времена, когда казалось, что политические дела стали жуткой редкостью, и даже всяких там правозащитничков предпочитали не сажать, а отправлять по дурдомам или просто выкидывать на любезный их сердцам Запад. Если в Москве время от времени еще и припаивали кому-нибудь 70-ю статью в прежней редакции за антисоветскую пропаганду и агитацию, то здесь, в провинции, политические дела шить просто побаивались, даже ежели человек был явной контрой. Почему? А потому, что потом могла объявиться какая-нибудь комиссия и проверить, как у тебя в области обстоит дело с идеологическим воспитанием. Поскольку это такая сфера, где любой козел может найти недоработку или просто ее придумать, то связываться не хотелось. Вот был, к примеру, еще в 1981 году случай, когда по району ходил какой-то добровольный странник-пустынник или как его там и убеждал, что ему-де Богородица явилась и поведала, что большевикам скоро конец придет. Отловили — чистая 70-я. Надо судить и сажать. А отсюда, из области, позвонили — низзя. Только что-нибудь уголовное. Ну, организовали заявление, что у такого- то мужика в Лутохинском сельсовете пропал баран. И трех алкашей нашли, которые показали, что видели, как этот самый странничек его в лес волок. И сделали этому провозвестничку божьему статью 144, часть 1, по которой вкатили два года.