Всплыла и еще одна деталь. При обыске на квартире сгинувшего Берджесса обнаружили некие письма, вроде бы содержащие секретную информацию. Нашелся и свидетель, подтвердивший, что почерк неизвестного автора напоминает почерк Кернкросса. Но Джон сумел доказать, что никакой секретности бумаги не содержали. Это всего лишь записки, которыми обменивались между собой госслужащие. И тут Кернкросс «припомнил»: письма написаны аж в 1939 году. В результате обошлось без ареста, однако с государственной службы Кернкросса быстро уволили.
Он залег на дно — то ли уехал в родную Шотландию, то ли за границу, что было сомнительно, ибо это еще больше насторожило бы МИ-5. Скандал со сбежавшими в СССР Берджессом и Маклином затихал, потом вдруг разгорался нежданно ярким пламенем. А Кернкросс всё пережидал, не появлялся на людях. Где-то скрывался. Умение не вылезать, затаиться — тоже важное для разведчика качество. Вильям Фишер — Рудольф Абель в своих рекомендациях юному поколению нелегалов вспоминал, что иногда этот уход в себя, полное исчезновение могло в силу обстоятельств продолжаться и полгода, и дольше.
Всё же настойчивый и смелый связник Юрий Модин отыскал подопечного. Приблизился к нему сзади и громко, а как было иначе при некоторой глухоте Джона, назначил место и время встречи. «Карел» кивнул. Он понял и пришел.
К тому времени в Центре осознали: отношения с Кернкроссом пора прекращать. Навсегда. Ему было решено предоставить некую сумму, которая позволила бы относительно безбедно прожить года полтора-два. «Карел» на последней встрече высказал предположение: о его членстве в партии знали немногие, значит, выдал кто-то из близких. Следователям он объяснил свое раннее увлечение марксизмом ошибками молодости, юношеским максимализмом. Заверил связника, что никаких видимых ошибок не допускал. С Берджессом и Маклином несколько лет прямых связей не поддерживал. У контрразведки нет против него ничего конкретного. Так, подозрения, домыслы. И намерен он держаться твердо.
Перед тем как произнести последнее прощай, связник передал Джону Кернкроссу пакет с деньгами. Тот кивнул, положил конверт в карман. Эпопея подошла к концу.
Разведке оставалось ждать, как будут развиваться события, и не дрогнет ли Кернкросс на неизбежных допросах. Ведь он столько знал. Под угрозу попадал самый ценный из «пятерки» — Ким Филби. Расколись «Карел» (ему, как и Энтони Бланту, в обмен на сотрудничество со следствием обещали иммунитет от судебного преследования), и Филби попал бы в положение безвыходное.
Что же произошло с Кернкроссом в дальнейшем? Пишу лишь то, о чем уже сообщалось в различных книгах о Кембриджской пятерке, в том числе и в «Очерках истории российской внешней разведки», в некоторых воспоминаниях Кима Филби и в работах последнего связника Кернкросса Юрия Ивановича Модина. Не претендую на полную достоверность. Ведь в отличие от Филби и Бланта, Джон Кернкросс был фигурой непубличной. От встреч с журналистами уклонялся, дав лишь в конце жизни два-три довольно невнятных интервью.
После разрыва с разведкой последовали новые допросы. Следователь Уильям Скардон, ни на чем расколовший помимо нашего ценного атомного источника Фукса и нескольких других, с советской разведкой связанных, был мастером своего дела. Однако, судя по тому, что Филби в конце концов так и не арестовали, Кернкросс хранил молчание. Или, по крайней мере, сумел не дать никаких конкретных показаний против Кима. Остается гадать, была ли заключена сделка со следствием. Я как историк разведки могу лишь высказать сугубо личное мнение: похоже, да. Единственным видимым последствием стал отъезд Кернкросса из Британии. Можно предположить, что «Карел» признался в работе на советскую разведку в военные годы и на том остановился. Иначе его вряд ли бы выпустили. После этого его видели в Канаде, где по некоторым данным он трудился преподавателем. Потом вернулся в Европу — в Риме полиглот Кернкросс работал в международной организации под эгидой ООН. Его личная жизнь складывалась удачно. Всегда окруженный молодыми спутницами, одиночества он не испытывал.
После бегства Филби из Бейрута в 1963 году Кернкросса снова подвергли допросам. МИ-5 разобралась в том, что за информацию он передавал в Москву. Судебному преследованию он не подвергся, что подтверждает предположение о предоставленном судебном иммунитете.
В середине 1960-х Кернкросс переехал во Францию. Там в Нормандии поселилось немало его соотечественников, соблазненных невысокими, по сравнению с Великобританией, ценами на недвижимость.
В начале 1990-х знакомые французские журналисты гово-рили мне, работавшему тогда собственным корреспондентом в Париже, что «можно попытаться съездить на побережье, если один бывший русский шпион согласится дать интервью». Как стало ясно позднее, речь шла о Кернкроссе, который тогда уже был раскрыт как Пятый. Но что-то не сложилось. Кернкросс тихо жил в Провансе. В 1981 году неугомонная премьер-министр Маргарет Тэтчер вдруг со свойственной ей излишней экспансивностью взорвала тишину. Некоторым образом нарушив обещание о судебном иммунитете, она заявила в парламенте, что Кернкросс был завербован советской разведкой.
Умело избегая просьб журналистов о встречах, Кернкросс всё же был вынужден согласиться на пару встреч с настойчивой прессой. Ответы его были туманны, не конкретны. Французам, кстати, он счел возможным поведать немножко больше, чем соотечественникам. Так, он заявил, что, возможно, придет день, когда люди поймут, почему молодой англичанин, обладающий интеллектом, решился на такое.
Из всей Кембриджской пятерки один лишь Кернкросс оказался долгожителем. Он скончался в 1995 году, дожив до восьмидесяти двух лет.
На склоне дней он писал работы по истории любимой французской литературы. Случайно ли, что человек, первым псевдонимом которого было имя великого француза Мольера, закончил свой путь в этой жизни изданием многолетнего исследования «Гуманизм Мольера»?
Теперь о личности более яркой — Энтони Бланте — «Тони», «Джонсоне», «Яне». Блант, родившийся в 1907 году и почивший в 1983-м, — одна из наиболее загадочных, хотя и публичных фигур Кембриджской пятерки.
Вот кто преуспел в жизни. Он был аристократом, выдающимся ученым — искусствоведом-академиком и литератором, Хранителем королевских галерей и профессиональным британским контрразведчиком. А еще, что для нас самое главное, Энтони Блант многие годы успешно, бескорыстно и активно работал на советскую разведку.
Блант был ценен тем, что помимо всего прочего поставлял политическую, подчас стратегическую информацию. По существу сэр Энтони и вершил политику, а его выводы о прошедших событиях и предсказания о грядущем читали на Лубянке раньше, чем в Форин Оффисе.
По материнской линии Блант состоял в родстве, правда далеком, с королем Георгом VI. Мать Энтони была двоюродной сестрой графа Страфмора, дочь которого леди Элизабет Бой-ес Лайон вышла замуж за короля Георга VI. То есть Блант являлся и родственником поныне здравствующей королевы Елизаветы II.
Его отец Артур Воган Стэнли Блант — священник, один из столпов англиканской церкви — человек строгих, даже суровых взглядов. Словно по наследству они передались и сыну Энтони.
Около пятнадцати лет юный Энтони провел в Париже, где работал отец. Естественно, выучил французский. А сама атмосфера города искусств приобщила его к живописи. Ее изучение превратилось для него в страсть, профессию, любимое дело жизни.
Понятно, что перед потомственным аристократом Блантом легко открывались любые двери. Сначала привилегированная школа в Мальборо. Затем, в 1926-м, поступление в Тринити-колледж в престижном Кембридже. Блант изучал точные науки. И хотя первый курс окончил с отличием, преуспев в математике, решил заняться совершенствованием французского языка и взяться за немецкий. Здесь его тоже вскоре официально признали лучшим студентом, чье первенство не оспаривалось и не подвергалось сомнению.
На старшем курсе Бланту поручили, как это принято в Англии, тьюторство — опеку над новичками. Высокий, мощный, атлетического сложения тьютор (наставник) внушал уважение студентам начальных курсов. А когда они понимали, какой великолепный ум взял над ними шефство, чувство уважения невольно перерастало в преклонение.