Переводчик Сталина Бережков в своей книге описал это с любопытными деталями. Предполагалось продолжать работу конференции и весь день 2 декабря. Однако чтобы не застрять в Тегеране, заключительную декларацию согласовали еще на-кануне вечером в большой спешке. От принятой торжественной церемонии отказались. Подписи под декларацией каждый из «Большой тройки» ставил отдельно. Подписывали карандашом, и листок был помятый, не парадный. Он как-то совсем не соответствовал важности документа. Лидеры государств-союзников заявили: «Закончив наши дружественные совещания, мы уверенно ждем того дня, когда все народы мира будут жить свободно, не подвергаясь тирании и в соответствии со своими различными стремлениями и со своей совестью».
Бесспорно, на Тегеранской конференции Сталин переиграл Рузвельта и Черчилля. Отдавая ему дань, как переговорщику, нельзя забывать и о роли разведки. Благодаря ее информации вождь еще до конференции знал все возможные ходы союзников.
Как удалось добиться такого тотального преимущества, пока неизвестно. Ведь не зря же Геворк Андреевич Вартанян говорил, что о Тегеранской конференции широкой публике и сегодня известно далеко не всё. Прозвучали кое-какие обещания рассекретить архивы в 2017 году. Остается ждать.
Тема деликатная. Говорить об этом не совсем принято, да иногда и нельзя. Но вот парадокс. В суперзасекреченной жизни Вартаняна как раз здесь-то — относительная ясность. Его отец Андрей Васильевич Вартанян коммунистом не был. Но когда в 1930 году бывший директор маслобойного завода, оказавшийся каким-то не совсем понятным образом иранским подданным, выезжал из станицы Степной в Иран, он уже был тесно связан с советской внешней разведкой — нелегальной. И связь эта сохранялась до самого его отъезда из Тегерана в Ереван, куда он вернулся в 1953 году, благополучно прослужив в соседней стране два с лишним десятилетия. А дома, в Союзе, еще долго трудился на сугубо гражданской должности. Впрочем, пенсию получал как офицер-чекист.
Да, жизнь Вартаняна-отца — это уже другая история. Всё же упомяну некоторые важные события его биографии. Первые шесть лет в Тебризе Андрею Васильевичу приходилось тяжко. Поначалу подозревали его в связях с советской разведкой. Несколько раз иранцы засаживали в тюрьму — задан. Только доказать ничего не могли.
А большая семья, где четверо детей — двое сыновей и две дочки, мучилась; и за отца страшно, и безденежье жуткое. Тогда на помощь спешила советская резидентура в Иране. Мать, прихватив шестадетнего сынишку Геворка, выходила на тайные встречи. Их подбадривали, давали денег.
Проходило два-три месяца, и, в конце концов, от Вартаняна отвязывались. В 1936 году он с семейством перебрался в Тегеран. Постепенно превратился в коммерсанта со связями и занял довольно высокое положение в обществе.
Крыша была для разведчика надежная. Вербовки, прикрытие засланных в Иран нелегалов, приобретение «железных» документов… Было еще много чего, за что, кстати, Центр практически не платил ни рубля: зачем деньги преуспевающему владельцу кондитерской фабрики, известной на весь Иран? Вся 200-тысячная армянская диаспора уважала Андрея Вартаняна.
Сын видел, чем занимается отец. Лет с десяти понял: он советский разведчик. Иногда Геворк выполнял мелкие поручения — отнести, встретить, припрятать.
И отец тоже знал: сын встал на его путь. Но закон профессии суров. Никаких советов и обменов мнениями. Конспирация не позволяла, у каждого своя работа. Хотя, как вспоминает Гоар Левоновна, Вартанян-старший всё же изредка давал волю чувствам. Зная, что сын выполняет рискованное задание, вышагивал часами около дома, бывало, до самой ночи поджидая Геворка. Но только слышались шаги сына, шуршание шин его велосипеда, и Андрей Васильевич спешил домой: к чему мальчику знать, что отец волнуется, переживает.
Много лет спустя, когда Геворк Андреевич и Гоар работали уже в совсем другой стране, столкнулись они с человеком, у которого оказались документы, приобретенные еще Вартаня-ном-старшим. Сообщили в Центр: здесь появился такой-то, использует паспорт, выданный в Тегеране. Из Москвы успокоили — работайте спокойно, всё в порядке. Значит, наш.
— Но до чего же маленький этот шарик, — удивлялся Геворк Андреевич. — Когда мы приехали однажды в Москву, то увидели того самого человека на проспекте Мира. Идет он прямо навстречу нам с Гоар. Проходит, не поздоровавшись. Мы — тоже. Прошли дальше, оглянулись. Оглянулся и он. Такое вот рандеву. Короче, документы те мой отец добывал для этого человека.
Военного звания у Андрея Васильевича не было, но кадровым разведчиком считать его можно твердо.
— На этот путь меня поставил отец, — говорил Геворк Андреевич. — Нас было два брата и две сестры. Потом все вернулись в Союз, кроме одной из сестер. Она вышла там замуж и, увы, рано ушла из жизни. И все родственники знали, все помогали. Советский Союз был нашей родиной. Ради него мы были готовы на всё. Так нас воспитал отец. Но профессиональным разведчиком стал только я. Было мне тогда 16 лет.
— Четвертого февраля 1940 года я впервые вышел на встречу с советским резидентом, — рассказывал Геворк Вартанян. — Это потом я узнал, что Агаянц Иван Иванович — легендарный советский разведчик. Был он человеком строгим и в то же время добрым, теплым. Долго я с ним работал, до конца войны, пока не уехал он в 1945-м во Францию резидентом. И разведчика из меня сделал он. Занят был, но встречался со мной, натаскивал.
А первое задание — создать группу единомышленников. И я быстро завербовал семерых ребят. Иранцев среди нас не было. Все мы, семеро, примерно моего возраста — армяне, лезгин, ассирийцы… Общались между собой на русском и на фарси, который учили в школе. Сплошной интернационал. И все — выходцы из СССР. Слышали о 1937-м? Родителей почти всех этих ребят из Советского Союза или выслали, или они сами вынуждены были уехать. Но такая у них была тяга, любовь к родине. Давали согласие и подключались к группе без вознаграждений за работу — вербовал я их на чисто идейной основе. Никакой оперативной подготовки у нас не было, и старшим товарищам из резидентуры приходилось образовывать ребят на ходу. Научили вести наружное наблюдение.
В 1941-м к нам подключилась симпатичная школьница. Ее старший брат-армянин был моим другом из «легкой кавалерии». Я года два-три к ней присматривался, очень она мне нравилась. Это Гоар — моя будущая жена. Смелая, ни от каких заданий не отказывалась. А в разведку ее, думаю, привела скорее всего любовь. Тогда ей не было и шестнадцати.
Мы — мальчишки, девчонки, кто еще в школу ходил, кто учебу уже заканчивал. Но Агаянц не побоялся поручить нам следить и выявлять фашистскую агентуру. Руководил у них резидентурой Франц Майер. До этого он работал в СССР, знал русский и по-фарси говорил прекрасно. Типичный немец — рослый, голубоглазый майор-разведчик. Начали следить за ним… До августа 1941-го, до ввода наших войск в Иран, держали его плотно. Хотя он, чтобы сбить с толку, и бороду отпускал, и одежду менял постоянно. Несколько раз вышагивал прямо по центру Тегерана в форме офицера Генштаба иранской армии. Или выходит из его квартиры какой-то незнакомый человек, но мы-то знаем — Майер. Обличье новое, а походку не изменишь.
Но потом он все-таки исчез. Мы отыскали его уже в 1943-м. Отрастил бороду, покрасил хной волосы, работал могильщиком на армянском кладбище. Немцы часто маскировались под иранцев. Те, кто хорошо владел языками, выдавали себя за англичан, американцев, иногда даже за русских.
Конечно, интересовались Майером и англичане, тоже шли за ним по пятам. Люди из посольства, из группы захвата были наготове. Но пока наши запрашивали Центр, арестовали немецкого разведчика не мы, а более проворные англичане и прямо на наших глазах. Где-то мы промедлили, ошиблись. Обидно было страшно. Но всё же и благодаря нашим усилиям одновременно с ним арестовали двух его радистов — двух эсэсовцев — обершарфюрера Хольцапфеля и унтершарфюрера Рокстрока. И тех, кто скрывал Майера, тоже. Не знаю, уж зачем это было нужно известному в городе дантисту агаи Кодси и агаи директору публичной библиотеки Рамазани. А вот Кей-хани, преподававший фарси в посольстве Германии, слыл пособником немцев.