Второе задание отделу «С» сформулировали так: искать в Европе ученых — физиков, радиолокаторщиков… которые бы пошли на контакт с нами. Либо приглашать их в Советский Союз, либо договариваться о сотрудничестве там, на месте. И вот это уже — из области мифологии. Европа была опустошена американскими и английскими спецгруппами, которые раньше нас принялись за дело: заманить лучшие европейские умы к себе, использовать в собственных целях обнищавших светил. А не удастся — так за какие угодно деньги буквально перекупать любую атомную информацию. Из советской зоны оккупации Германии все находившиеся в ней ученые моментально перебрались на Запад. Ушли даже с нами до того сотрудничавшие. Но Судоплатову надо было как-то оправдывать существование свое и отдела «С». Требовались акции, почины, громкие имена. Так родилась безумная идея с Нильсом Бором. С высочайшего дозволения и, видимо, по подсказке лично Берии решили отправить к нему целую делегацию работников отдела «С». Узнали, что Бор вернулся в Данию, и поехали.
К собственному удивлению, возглавил группу только-только в отдел призванный доктор наук, физик Терлецкий. Он работал с развединформацией как ученый: сортировал, комплектовал, обобщал.
Но вопросы Нильсу Бору придумал даже не он. Сформулировали их настолько элементарно, были они так просты, что я никак не могу понять, зачем вообще всё это затевалось. Преподнести себя повыгоднее Сталину?
Бор, человек деликатный, интеллигентный, к СССР, как вы отметили, хорошо относившийся, не мог отказать во встрече. Беседы в Копенгагене состоялись. О том, что такое вот рандеву может подставить Бора, Судоплатов, конечно, не думал. А Терлецкий стеснялся, нервничал. Он-то понимал, с какой величиной имел дело. Однако этика этикой, а отказаться выполнить личное задание Берии не осмелился. Вопросы задал через приставленного к нему судоплатовского переводчика. Английским Терлецкий владел неважно.
Насколько же перекрывался нашей развединформацией этот список вопросов Судоплатова, и говорить нечего. Бор ничего ценного не сказал. Отвечал общими фразами. И, на всякий случай подстраховавшись, Бор сообщил о визите советской делегации датчанам. Те — американцам.
— Ничего себе. Это из серии «а мы так не договаривались».
— Но Бору было, что терять. Короче, результат миссии — нулевой. Зато из отдела «С» к Сталину пошло сообщение об умело выполненной операции. Понятно, что ответы Нильса Бора передали Курчатову. И он, досконально в проблеме разбиравшийся, дал всей этой показушной шумихе очень скромненькую оценку. Поездка оказалась бесполезной.
Никакой помощи от Бора, Оппенгеймера и других столь же великих ни Курчатов, ни разведка никогда не получала.
— Владимир Борисович, как у вас сложилась жизнь после войны и командировки в Англию?
— Нормально. В 1948–1950 годах работал в США.
— Почему так недолго?
— Жена заболела. Пришлось ехать в Союз на операцию. С 1956 года был резидентом в США.
— То есть возглавляли всю советскую разведсеть в Штатах?
— Легальную. Шесть лет.
— Почему все-таки вы не генерал?
— В мое время нам звание генерала не присваивали.
— И занимались в Штатах теми же атомными делами?
— И не только. А атомными вопросами мы и сейчас занимаемся.
— Вторая мировая закончилась. Увлечение коммунистическими идеями прошло. Бескорыстные и идейные агенты теперь, наверное, перевелись?
— К сожалению, да. Теперь агентов приходится нанимать и оплачивать. Вера угасла, появился страх перед нами и своей контрразведкой.
— Но и мы сами немало сделали, чтобы от себя отвадить.
— Мы много для этого сделали. Сегодня поиски помощников затруднены. Жизнь внесла поправки в методы, и существенные.
— Но вернемся к вашей первой командировке в Штаты. Вы должны были застать там полковника Абеля?
— Ему полковника тогда еще не присвоили. Понимаете, я был помощником резидента по научно-технической разведке. А нелегальная разведка всегда была и остается табу для всех. Как правило, Центр поддерживает контакт со своими нелегалами самостоятельно. У них собственные каналы связи. Только руководители нелегальной резидентуры знают, что есть конкретно такой нелегал. Единственное, что мне было известно: с человеком, которого вы называете Абель, есть запасная связь на случай, если основная оборвется. Остальное до поры до времени меня не должно было касаться.
— И то же самое относилось к Коэнам, которые во время войны вывезли из Лос-Аламоса чертежи от агента Персея?
— Я знал, чем Коэны занимаются, пока они были в сети легальной разведки. Настоящие разведчики! Сколько они для нас всего добыли! Но я напрямую в контакт с Коэнами не вступал, хотя руководил деятельностью этой группы через моего сотрудника Соколова. Когда Соколов, известный Коэнам под именем Клод, шел на встречи с ними, он докладывал мне. Мы познакомили Коэнов с Абелем, который принял руководство над всей этой группой. Но к тому времени Коэнам пора было спешно покидать Америку, и сотрудничество их с Абелем было недолгим. Бежать в Мексику им помог Клод.
— А как развивалось сотрудничество с Абелем?
— Да, пожалуй, никак. Я работал в Штатах до 1962 года. Арест его произошел при мне. Но к этому времени он на нас уже не замыкался, непосредственно на Центр. Иногда, очень редко, поддерживали с ним связь. Были кое-какие каналы. Передавали деньги, документы — и всё. Не виделся я с ним там ни разу. Мне бы не хотелось развивать дальше всю эту тему. Мои представления несколько отличаются от популярных. Я испытываю к Вильяму Фишеру, взявшему при аресте имя Абель, огромное уважение. Боготворю нелегалов-разведчи-ков. На риск они идут страшный. Любой из них для меня, если хотите, образец.
…Владимир Борисович скончался в 2003 году. Светлая ему память и глубокая благодарность.
ОН СПАС МИР ДВАЖДЫ
Александр Феклисов
В годы войны молодой разведчик Александр Феклисов получил важнейшую информацию об атомной бомбе. А в 1962-м во многом благодаря ему, резиденту советской разведки в США, был урегулирован Карибский кризис.
Начинающий разведчик Саша Феклисов имел поразительную способность сходиться с людьми. И мне, познакомившемуся с Феклисовым в 1993-м, когда ему было под восемьдесят, общение с ним давалось всегда легко. Заходил в его маленькую квартирку на Грузинской и чувствовал себя словно на исповеди. Но не на своей. Наверно, ему хотелось вспомнить, рассказать. И он говорил, впрочем, никогда не называя фамилий своих агентов, которых именовал только «друзьями».
В годы войны Феклисов находился под дипломатическим прикрытием в США. О своем близком Друге, неприметном нью-йоркском инженере с крупного военного завода, всегда рассказывал и с радостью, и с болью. Судьба этого человека сложилась трагически, и, как мне кажется, винил в этом Феклисов себя тоже (а зря). Друг работал на СССР «сугубо на идейной основе». Говорил Феклисову: «Слушай, Александр, эта гадина Гитлер решил перебить всех вас, русских, и нас, евреев. За это мы с тобой его здорово накажем». И поток сведений, который шел от этого инженера, был неиссякаем.
На Рождество Саша купил Другу часы и сладости для семьи. Жена и дети Друга всё время болели, да и жили беднова-то — вчетвером на одну скромную зарплату.
Встретились в баре. Пока выпивали и закусывали, Друг время от времени бросал взгляд на принесенный сверток, который положил на подоконник. Пожурил Феклисова за дорогие, по его мнению, часы и, уходя, забрал сверток из плотной промасленной бумаги. Феклисов понял, что это подарок. На улице Друг вручил его разведчику, пояснив: «Это Красной армии — к Рождеству. Образец нового оружия. Только-только испытано на нашем заводе. Пригодится и нам, американцам, и вам, чтобы бить наци».
Феклисов ужаснулся. А как же конспирация? Друг улыбнулся: «На Рождество даже на моем военном заводе конспирация отменяется. Охранники ведь тоже люди».
Феклисов взял сверток и прогнулся под его тяжестью — каким же образом дотащил его на встречу тщедушный Друг? Пришлось брать такси. В посольство ехать не решился. Дома распаковал подарок… Вскоре «прибор» был доставлен в Москву дипломатической почтой.