Дайскэ сделал паузу, потом взглянул на несколько сконфуженную Митиё и спросил весьма дружелюбно:
— Что скажете, Митиё-сан, о моих рассуждениях? Хорошо ведь, что я такой легкомысленный и беспечный?
— Не понимаю, беспечный вы или просто чуждаетесь людей. А ещё я думаю, что во многом вы притворяетесь.
— В чём же это?
— Слышишь? — обратилась Митиё к мужу. — Он спрашивает в чём.
Хираока молчал, упёршись локтями в колени и положив на руки подбородок. Потом, не проронив ни слова, пододвинул к Дайскэ чашечку. Дайскэ так же молча её принял. Митиё налила им сакэ.
Дайскэ поднёс чашечку к губам и решил прекратить спор. Он собственно, не затем пришёл, чтобы навязывать Хираоке свои взгляды или выслушивать его рассуждения. Дайскэ прекрасно понимал, что пути их никогда не сойдутся, и попытался перевести разговор на житейские темы, чтобы и Митиё могла принять в нём участие, но это ему не удалось.
Хмелея, Хираока становился упрямым. Выпятив побагровевшую грудь, он выпалил:
— Интересно! В высшей степени интересно! У тех, кто ведёт каждодневно изнурительную борьбу за существование, нет возможности размышлять о подобных вещах. Нищая там Япония или слабая, за работой не помнишь об этом. Мир разлагается, а ты этого не замечаешь, трудишься. Нищета Японии, нравственное падение — об этом могут болтать лишь праздные люди, вроде тебя, те, которые не находят себе применения в жизни, а наблюдают её лишь со стороны. Словом, те, у кого есть время разглядывать себя в зеркале. Человеку занятому некогда заниматься своей внешностью.
Очень довольный, Хираока перевёл дух, уверенный в том, что силой своих аргументов убедил противника. Дайскэ невольно улыбнулся. Тогда Хираока добавил:
— Был бы ты стеснён в средствах, пошёл бы работать. Но ты обеспечен, вот и занимаешься красивой болтовнёй.
Дайскэ почувствовал раздражение и прервал Хираоку на полуслове:
— Работать — это прекрасно, только не ради пропитания. Труд в высоком смысле этого слова не имеет ничего общего с трудом ради куска хлеба.
Хираока с горечью во взгляде пристально посмотрел на Дайскэ.
— Почему же это? — спросил он.
— Почему? Да потому, что труд во имя существования и труд во имя труда — вещи разные.
— Говори проще. Твои умозаключения мне недоступны. Они слишком похожи на логические построения.
— Я хочу сказать, что честно работать ради пропитания просто невозможно.
— По-моему, как раз наоборот. Забота о куске хлеба прибавляет рвение.
— Рвение — возможно, но не честность. Когда ты говоришь о «работе ради пропитания», что ты считаешь целью: пропитание или работу?
— Конечно, пропитание.
— Вот и суди. Если пропитание — цель, значит, работа — средство. И, работая, человек, естественно, будет думать о том, как бы прокормиться с наименьшей затратой сил. В этом случае совершенно безразлично, что делать и как. Только бы заработать на хлеб. Верно? Содержание труда, его направленность, сама последовательность процессов регламентируются не тобой, а кем-то другим. И такой труд иначе как нравственным падением не назовёшь.
— Всё это теории… Право… Что же дальше?
— Попробую привести один весьма тонкий пример. Ода Нобунага[17] нанял как-то знаменитого повара, но был разочарован поданными блюдами и долго его распекал. Тогда повар вместо изысканных блюд стал кормить хозяина второразрядными и даже третьеразрядными и с тех пор неизменно получал похвалы. Работая ради пропитания, повар принёс в жертву кулинарное искусство, верно? Потерял профессиональное достоинство. Что же это, если не нравственное падение?
— Но у него не было выхода. Его бы прогнали!
— В этом-то и дело. Работать серьёзно можно лишь из интереса, когда не нуждаешься ни в пище, ни в одежде.
— В таком случае труд в высоком смысле этого слова только для избранных, таких, как ты. Тем более ты должен работать не покладая рук. Верно, Митиё?
— Конечно!
— Кажется, мы пришли к тому, с чего начали. Недаром говорят, что спорить вредно, — сказал Дайскэ, почесав в затылке. На этом спор их кончился.
7
Дайскэ залез в ванну.
— Приятная вода, сэнсэй, или ещё немного подогреть? — просунул голову в дверь Кадоно. В подобных случаях он часто проявлял заботу.
— Хорошая, — ответил Дайскэ.
— Хорошая? — откликнулся Кадоно, возвращаясь в столовую. Дайскэ усмехнулся, ему очень нравилась манера Кадоно отвечать. Дайскэ вообще на многое реагировал по-особому, не так, как другие, что порой причиняло ему неудобства. Однажды на похоронах он едва не расхохотался, увидев приятеля в траурном кимоно, который шёл за гробом отца, опираясь на палку из зелёного бамбука[18]. В другой раз он буквально измучился, сдерживая смех, когда взглянул на собственного отца в самый разгар нравоучений. Дайскэ никак не мог отделаться от ощущения, что банщик в бане, который немилосердно тёр ему спину, египтянин. Пока у Дайскэ не было ванны, он ходил в общественную баню неподалёку, и этот банщик, истый японец, каждый раз выскакивал ему навстречу со словами: «Давайте я вас помою».
Как-то Дайскэ прочёл о том, что Вебер[19] произвольно изменял ритм биения собственного сердца, то ускоряя его, то замедляя. Дайскэ, у которого и без того была привычка постоянно проверять работу сердца, захотелось последовать его примеру. Он с трепетом дважды, а то и трижды на день производил эксперимент, но когда ему показалось, что он уже близок к цели, вдруг испугался и перестал экспериментировать.
Спокойно плескавшийся в воде Дайскэ случайно поднёс руку к левой стороне груди, но, едва услышав живительное «тук-тук», вспомнил Вебера и вылез из ванны. Усевшись на деревянной решётке, он стал рассеянно смотреть на свои ноги, и тут началось нечто невероятное. Дайскэ вдруг показалось, будто ноги не являются частью его самого, будто они нечто совсем постороннее, к тому же грубое и бесстыдное. До сих пор он не замечал, что они так уродливы, даже смотреть противно. Местами волосатые, с синими венами — странные какие-то существа.
Дайскэ снова залез в ванну, и тут ему пришло в голову, что, может быть, Хираока прав, что у него в самом деле слишком много свободного времени для всякого рода размышлений. Поглядевшись в зеркало после ванны, он опять вспомнил Хираоку и стал бриться. Отражаясь в зеркале, лезвие холодно поблёскивало, и от этого у Дайскэ по коже забегали мурашки. Ещё немного, и ему начнёт казаться, что он смотрит вниз с очень высокой башни. Дайскэ кое-как покончил с бритьём и, направляясь в столовую, вдруг услышал, как Кадоно сказал служанке:
— А у сэнсэя неплохо получается!
— Ты о чём? — Дайскэ остановился и посмотрел на Кадоно.
— О, вы уже из ванны. Так быстро! — не отвечая, воскликнул Кадоно. Дайскэ не стал повторять вопрос, прошёл в кабинет и сел в кресло отдыхать.
«Так и заболеть недолго, если всё время утруждать мозг всякими странными мыслями, — лениво подумал Дайскэ. — Может быть, отправиться в небольшое путешествие? По крайней мере, это оттянет на время вопрос женитьбы». Но тут вдруг оказалось, что его, как ни странно, беспокоит судьба Хираоки, и он отказался от возникшего было плана. При дальнейшем размышлении он обнаружил, что дело тут не столько в Хираоке, сколько в Митиё. Но это не показалось ему хоть сколько-нибудь безнравственным. Напротив, весьма приятным.
Дайскэ познакомился с Митиё лет пять назад, ещё в бытность свою студентом. Отпрыск семьи Нагаи, он знал многих женщин, выезжавших в свет. Однако скромная, сдержанная, даже немного замкнутая Митиё ничем на них не походила. Она была младшей сестрой Суганумы, приятеля Дайскэ и Хираоки, с которым они вместе учились.
Суганума происходил из префектуры, расположенной вблизи Токио. Проучившись год, он привёз из провинции младшую сестру, чтобы, как он объяснил, дать ей образование. Он съехал с квартиры, которую снимал, и вдвоём с сестрой они обзавелись домом. Девушке было лет восемнадцать, она только что окончила гимназию на родине и всё ещё носила кимоно, какие носят школьницы в провинции. Спустя некоторое время она поступила на женские курсы.
17
Ода Нобунага (1534–1582) — политик и военачальник, вёл войны, направленные на объединение Японии под властью центрального феодального правительства.
18
Предполагалось, что сын от горя обессилел и потому идёт, опираясь на палку. Один из похоронных обычаев.
19
Вебер Эрнст Генрих (1795–1878) — немецкий психолог и физиолог.