Что я помню о Гайжюнае? Злые туманы и неустанные мелкие, игольчатые дожди. Обескураживающую экспрессивность ночных походов на стрельбы и наэлектризованную атмосферу предвоенного времени. Никто не говорил нам: «Ребята, цельтесь тщательнее, это сохранит вам жизнь». Все происходило обыденнее. Если это промах из автомата, весь взвод облачался в душные резиновые костюмы «ОЗК», натягивал противогазы и в течение ближайшего часа ползал в грязи под плевки и циничные проклятия сержанта. Если промах при стрельбе из БМД – боевой машины десантной, – сержант просто бежал к машине и, открыв люк, долго, с особым смаком, топтался тяжелыми сапогами на голове, слегка защищенной шлемофоном. Если кто-то отставал по дороге на стрельбище – эти десять километров мы всегда бежали, таща в руках и перекидывая друг другу ящики с патронами, снаряды для боевых машин и еще много всякой дребедени – отставших ожидали для отжиманий. И, вдыхая острый запах отработанного дизельного топлива десантных машин, мы учились ненавидеть и презирать слабых. Разумеется, отстававших потом тихо и безжалостно били в казарме. Должен признаться, только там я оценил два года тайных посещений Кременчугской бригады. Они позволили мне преимущественно бить, а не оказываться битым. Порой мне даже доставляло удовольствие замечать сквозь соленую пелену, застилавшую глаза, подрагивающие руки и ноги у многих сослуживцев, несчастные перекошенные лица отставших, слышать свист и хрип при каждом вздохе, видеть быстро застывающую, белую слюну на пересохших губах. А почему я должен был их жалеть?! Чем они занимались до Гайжюная?! Тем более, что офицеры ежедневно напоминали нам: один слабак на войне может стать причиной гибели взвода и даже роты.
Все мы, кроме сержантов, были так называемые духи, то есть молодые солдаты. Мы были, как кролики, посаженные в необычную клетку с заготовленными в ней сюрпризами, находясь под скрытым пристальным наблюдением организаторов небывалого по размаху эксперимента. И все наши неприятности и тяготы жизни на полгода разделялись поровну. Но правда и в том, что моя природная приспособляемость, приобретенная в компании Бурого изворотливость, мгновенная сообразительность и безупречная физическая подготовка быстро привели к лидерству. Когда в расположении роты возникали частые ночные игрища, в которых сержанты занимались одним-единственным делом – подавлением или, как там принято говорить, опусканием всех, я попытался схитрить. Обычно сержанты начинали куражиться часа через два после ухода офицеров. Выставив на стреме одного из своих более молодых по призыву собратьев, они поднимали один или несколько взводов. После отрывистой команды «Обезьяны второго взвода, строиться на подоконнике», мы старательно гнездились там, где указывалось. Затем шли «крокодильчики», при которых руки и ноги упирались в металлические дуги на спинках кроватей, – устоять на распорках больше минуты было нелегко даже мне. «Электрические стулья», когда нужно было присесть у стены, вытянув руки. Конечно же невозмутимое ползанье на скорость в противогазах под кроватями, цирковое «вождение» табуретов по казарме на стертых коленках и даже борьба для увеселения старших товарищей. Мне было довольно несложно терпеть физическую нагрузку вместе со всеми, но явно незаслуженные окрики «быдло!», «овцы!», «уроды!» вскоре стали выводить из себя.
И как-то я сам предложил старшине добровольно выполнить все упражнения лучше или дольше любого бойца или даже сержанта в роте с тем, чтобы превосходством добиться освобождения от ночного идиотизма. Громила, походящий на слегка выбритую и облаченную в военную форму обезьяну в метр девяносто ростом, озадаченно почесал свою широченную грудину. Взглянув на его мужицкую ладонь с продолговатыми, узловатыми пальцами, я уже пожалел о предложении. Но он нашел его забавным. Более того, в ходе ночного представления он предложил всем желающим состязание за право перейти в касту неприкасаемых. К удивлению сержантского сообщества, я и вправду выдержал испытание, не сумев повторить только приседание на одной ноге, но зато легко победив в отжимании, удержании уголка и других статических упражнениях.
Наконец сержанты пошептались, и один из них скинул с себя китель и сапоги. «Спарринг», – постановил старшина, восседая королем-распорядителем у стены. Противник, как выяснилось позже, оказался жителем далекого Благовещенска, где подпольно в роте морской пехоты местного училища осваивал искусство древней корейской борьбы. Говоря проще, он искусно размахивал ногами во все стороны, нанося ими одинаково ловко прямые и боковые удары. Первое ощущение было такое, что это просто боксер с невероятно длинными руками, которые на шарнирах движутся в любых плоскостях. Несколько раз он довольно удачно пнул меня, а раз даже попал своей острой пяткой в печень. Но я выдержал приступ резкой боли, а он отчего-то не воспользовался открывшейся возможностью добить меня. И это его погубило, ведь мне эта победа нужна была в сотню раз больше, чем ему. Расслабившись доступностью мишени, он стал размахивать ногами вольно, работая больше на публику, поддерживая антураж артиста, но не бойца. Во время одной из его атак я внезапно поймал ногу, сделал быстрый подскок, от которого он начал валиться на спину, и ловким, очень коротким, почти невидимым движением нанес ему удар кулаком прямо в солнечное сплетение. Видно, удар оказался точным, потому что он грузно повалился на спину, крепко ударившись при этом затылком о пол. Больше он не поднялся, а я с той ночи стал одним из приближенных к сержантскому составу. И, как водится, кандидатом в сержанты.
Полгода пролетело незаметно, и гигант старшина перед самым отъездом на дембель на вопрос ротного ткнул своим медвежьими пальцем на мою фамилию в списке претендентов-сержантов, которые должны были остаться в Гайжюнае. Так бы оно и случилось, но, нашив на погоны две красные ленточки, я допустил роковой промах. Дело в том, что моя неуемная самооценка, мои несдержанность и нетерпимость к окружающим росли в геометрической прогрессии, как растут ненатуральные, напичканные пестицидами плоды. И когда сержант более старшего призыва отдал мне приказ, показавшийся несовместимым с моим новым статусом, я жестоко и с наслаждением избил его в туалете, проигнорировав даже негласное правило не оставлять следы на лице. Признаюсь честно, я вовсе не планировал бить его по лицу, бить нещадно и так долго, пока меня не стали оттаскивать два других сержанта, прибежавших на шум. В какой-то момент я просто взбесился, меня охватил такой экстатический восторг от причинения боли, что я перестал контролировать ситуацию, мной управлял дьявол.
Еще я хорошо запомнил, как ошарашенный ротный хотел скрыть чрезвычайное происшествие и даже некоторое время откровенно прятал разукрашенного командира отделения в старшинской каптерке – кладовой с узким проходом и стеллажами до потолка. Меня это забавляло, даже потешало. Но в столовой измордованного сержанта приметил дежурный по полку. Эта нехитрая история окончилась совершенно тривиально в кабинете у командира полка. Я подозревал, что командир роты – пустое место в глазах командира полка, но что младшие офицеры в глазах старших являлись откровенным ничтожеством, стало для меня неприятным открытием. Когда я услышал, каким базарным матом полковник поносит капитана, я даже подумал по этому поводу: «Если такие тут обычаи, то почему бы сержантам не бить молодых солдат?» Я, естественно, вообще не воспринимался за человеческое существо, и это тоже был поучительный опыт. «Этого, – командир полка презрительно ткнул на меня пальцем, говоря съежившемуся капитану, – я бы посадил остальным в назидание, а тебя бы, капитан, снял к чертовой матери! Но я уже три года полком командую, и из-за таких выродков никак вылезти из дерьма не удается. Так что, считай, повезло. Отправить гниду куда подальше. Пусть на войне учится уму-разуму». Я с тоской смотрел на его запойные круги под глазами и на желтые, гнилые зубы. Капитан же, нервно моргая, преданно козырял и щелкал каблуками. «Не подозревает даже, как комично, как тупой клоун, выглядит. И это командир сотни удалых десантников», – с тоской подумал я тогда. Для себя же сделал странный, почти противоположный вывод: «Тоже мне, воспитатели, даже наказать меня не способны». Сам того не осознавая, я все больше приобщался к насилию. Мои глаза уже видели много, мое сознание всосало пылесосом все то, с чем хоть раз сталкивался взор. И так же, как в пылесосе грязь и пыль складируется в отдельном мешочке, так все раздражители, познания о насилии и разрушении двуногих существ суммировались и складировались в особом отделе мозга.