Глава 1 ЛИТВА. СХВАТКА В ТАВЕРНЕ (1386 ГОД ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА)

«…Никогда не думал, что мне когда-либо придется заботиться о куске хлеба насущного. Раньше пропитание само находило меня, стоило только хлопнуть в ладоши и крикнуть: «Эй, кто-нибудь! А подать сюда жареного-пареного! Да не забудьте открыть бочонок доброго старого вина!» Но времена меняются, злой рок испытывает тела и души человеческие на преданность Господу нашему Иисусу Христу. И все же лишения и трудности — это явления временные, преходящие. Придёт час — и вновь воссияет солнце любви и счастья над моей головой. И в обратном меня никто никогда не переубедит.

Так, размышляя о сущем, неспешно ехал я, бедный студент Роман Глинский, на тощем старом жеребце по кличке Новохудоносор по лесной дороге, превращенной копытами лошадей и колесами повозок в сплошное глиняное месиво.

Шел дождь вперемешку со снегом. Иногда порывами задувал холодный ветер, пронизывая насквозь ветхую одежонку, и мне только и оставалось плотнее прижиматься к разгоряченному конскому телу — моей единственной на данный момент печке.

Не внушало оптимизма и то, что в заплечной котомке, кроме одной-единственной луковицы да щепотки соли, не осталось больше ничего съестного. Но даже эта причина, весьма важная сама по себе, не смогла испортить настроение. Я предался воспоминаниям о том, как вкусно и сытно закусил несколько дней назад, когда друзья из числа студенческого братства провожали меня в дальнюю дорогу и по этому случаю закатили настоящий пир.

Увы, мне не довелось окончить курс наук по достославному лекарскому искусству — перестала поступать плата за обучение от благодетеля нашей семьи — ясновельможного пана Здислава Бельского. Именно в его замке прошло мое босоногое детство. С его детьми — двумя сыновьями и дочерью — я вырос рядом. И все потому, что благородный пан не забывал добра. Мой отец спас когда-то Здиславу жизнь в одном из походов поляков вместе с литвинами на Святую Русь.

А было это так. Отец — тогда слуга князя Смоленского, смотритель его библиотеки — подобрал раненого, истекающего кровью польского воина, выходил и вылечил. Впоследствии Бельский выкупил у одного из своих друзей-шляхтичей своего спасителя, захваченного в плен во время очередного набега на Русь, приблизил его к себе, сделав управляющим в своем замке. Не знаю уж каким образом, но вскоре и вся библиотека князя Смоленского, насчитывавшая около двух сотен древних свитков и рукописных книг, оказалась в руках пана Бельского. И опять моему родителю поручено было заниматься уникальным книжным собранием, дабы привести его в полный порядок.

Я родился через несколько лет после похода на Московию. В польском замке жилось совсем неплохо. Там, вместе с панычами, когда подрос, я изучал воинское искусство и, надо сказать, добился немалых успехов в овладении всеми видами оружия. И все же ратная слава не казалась мне привлекательной. Повзрослев, я все больше и больше времени проводил вместе с отцом, разбирая и переписывая старинные книги. Обучить же русского мальчишку лекарскому искусству задумал сам ясновельможный, видимо, нуждаясь в домашнем враче.

Но стоило мне отбыть на учебу в Варшаву, как начались неприятности, навалились несчастья. Сначала пришло известие о смерти моей матери, а затем и о том, что тяжело занедужил отец… Однако курс наук не отпускал меня из университета.

К большому сожалению, доучиться до конца и получить хотя бы степень бакалавра медицины мне в тот момент так и не удалось. Однажды наш ментор — славный старикан, прозванный студентами за излишнее почтение к мертвым языкам Латинянином, — вызвал меня к себе и заявил, что не намерен более задерживать мою персону в стенах учебного заведения, поскольку денег за мою учебу никто больше не платит.

— Как же так? — удивился я. — Ведь требуемая сумма уплачена за год вперед…

— Увы, этот год уже истек. Так что отправляйся-ка лучше домой да привези еще пригоршню монет…

Большей неприятности я и ожидать не мог! Однако даже это не выбило меня из седла. Я быстро собрался в дорогу.

…Печальное зрелище предстало перед моими глазами, когда я приблизился наконец к цели поездки: старый замок благородной польской фамилии лежал в руинах. Только несметные стаи ворон кружили над некогда величественным сооружением, простоявшим немало веков.

Я соскочил с коня и встал как вкопанный, ничего не понимая. Моя рука сама собой стащила с головы теплый войлочный колпак, как будто я увидел покойника.

Еще долго не мог я заставить себя уехать от разрушенного до основания замка, бродил по его развалинам, но не встретил ни одной живой души, если, конечно, не считать огромных крыс, сновавших между камнями.

Что же могло произойти с обитателями? Куда они все подевались? Именно эти вопросы задавал я себе и не находил ответов. И тогда я решил разузнать о происшедшей здесь трагедии в соседнем городке, где наверняка что-то могли слышать о событиях, столь страшных и непонятных моему разумению.

К городку Майстерат, жителями которого в основном являлись ремесленники, изготовлявшие необходимые для жизни вещи — от простейшей кухонной посуды до великолепных боевых доспехов — я подъехал к самому закрытию городских ворот.

— Эй, путник! — прокричал мне один из стражников. — Поторапливайся, если не хочешь заночевать под стенами.

— Спешу и падаю, — ответил я, подгоняя выбившегося из сил Новохудоносора.

— На таком скакуне быстро продвигаться невозможно, — захохотал второй страж с длинным мясистым носом.

— Но-но! Тот, кто смеет насмехаться над чужим конем, тем самым оскорбляет его хозяина!.. — произнес я, изо всех сил стараясь внушить уважение к собственной персоне.

— Конечно, ясновельможный пан на… захудалой скотине! Мы всегда рады вашей светлости! — прокашлял сквозь приступы смеха носатый и слегка ткнул тупым концом алебарды в круп скакуна, отчего Новохудоносор, привыкший к более почтенному обращению, встал на дыбы и лягнул обидчика так, что тот, гремя доспехами, грохнулся наземь, подавившись собственным гоготом.

Долго ещё были слышны проклятия в адрес этого доброго жеребца, утихомирить которого удалось только в самом центре города. Там я первым делом направился в квартал горшечников, где жил один мой старинный знакомый. Однако застать его дома не удалось. Выяснилось, что он уехал по цеховым делам на север королевства и когда вернется, неизвестно.

Устав от дальней дороги и бесплодных поисков, я завернул в таверну «Рыбий глаз», в которой некогда хозяйничал дядюшка Тадеуш. Раньше мы частенько наезжали сюда с панычами, чтобы отведать здешнее блюдо — запеченного в тесте судака. Это было по тем временам наше любимое кушанье.

Таверна, как всегда, была переполнена пришлым людом, но самого толстого добродушного хозяина на месте не оказалось. Вместо него суетился какой-то подозрительный тип с бегающими свиными глазками на красной физиономии.

— Послушай-ка, любезный! Ты не знаешь, что стало с замком пана Бельского? Того, что в двадцати километрах от вашего города…

— Как не знать? Все знаю! Да только гораздо больше знают вон те господа, сидящие в правом углу. Я их сейчас кликну!..

Мне как-то сразу не понравилась четверка широкоплечих здоровяков, окруживших мою персону со всех сторон. Однако заговорил со мной пятый — низкорослый горбун с нервным дергающимся лицом, ко всему прочему еще и заика.

— Ты к-кто таков? — он нахально наставил на меня грязный корявый палец.

— Ну, это и так видно. Бедный студент. А вот вы кто будете? — спросил я в свою очередь.

— Он еще тут в-вопросы задает?! — взвыл горбун. — С-спрашиваю з-здесь я! 3-запомни это, ч-чертов студиозус!

— Запомню, только не люблю я отвечать незнакомцам на глупые вопросы…

— С-смотри, какой с-смельчак! — хмыкнул заика. — Так ты из з-замка Бельского? Интересно… Пойдем-ка с нами, п-прогуляемся!

— Я не гуляю с незнакомцами!

— Говорю — прогуляемся! Взять его! — приказал коротышка на чистом немецком языке.

— А вот этого я не люблю тем более! — заявил я тоже по-немецки и тут же, намотав на левую руку плащ, выхватил из-за голенища сапога стилет.

Четверка верзил набросилась на меня, как стая голодных псов на бедную лису. Но справиться со мной было не так-то просто, я не забыл уроков, полученных в замке, да и в университете не пропускал ни одного занятия в фехтовальном зале. И потому начал отбивался от врагов весьма успешно, даже рассадив одному бровь и проколов бок второму. И все же силы оказались неравными. Наверное, в конце концов, меня, обезоружили бы и скрутили, если бы не провидение в лице чернобородого воина, до схватки беседовавшего за столом с двумя товарищами, не уступавшими в росте моим обидчикам.

— Эй, господа, вы мешаете вести беседу! — предупредил чернобородый.

— Д-дайте и ему по голове! — заверещал горбун, сплевывая злобную пену с губ.

Он занял выгодное место, забравшись на стол, и только командовал, не ввязываясь в драку.

— Ну-ка, други, поможем молодцу! — вскричал чернобородый по-русски и выхватил из-за пояса короткий меч для ближнего боя.

Оба товарища последовали примеру старшего и без лишних слов бросились на нападавших. Не прошло и двух минут, как я уже спокойно восседал за столом своих новых друзей и уплетал куски жареного каплуна. Противников же наших и след простыл, по крайней мере, тех, кто еще мог передвигаться без посторонней помощи. Двое же навсегда потеряли интерес к грабежу и разбоям, упокоившись у очага.

— Не знаю, как вас и благодарить, — начал я. — Не пойму только, за что меня хотели схватить…

— Я слышал, что ты интересовался замком Бельского, — произнес чернобородый.

— Да. Ну и что? — пожал я плечами, на секунду оторвавшись от жирного куска.

— Этого не следовало делать, потому… — мой спаситель не договорил. — Впрочем, пора отсюда уносить ноги! Чую, скоро тут станет слишком жарко! Наверняка эти крестовые черти побежали за подмогой. Нам лучше убраться из города до наступления темноты подобру-поздорову! А по дороге я расскажу тебе все, что знаю о замке…

Через несколько минут мы были уже возле городских ворот, закрытых на ночь, но стоило только чернобородому что-то прошептать старшему стражнику, как тот тут же приказал выпустить четверку всадников из города. «Ого, — подумалось мне о русиче, — а ведь этот вояка — не простой искатель приключений, раз от одного его слова распахиваются любые двери…»

Когда факельные огни стражи затерялись где-то позади и ночь окутала нас со всех сторон своим покрывалом, спаситель мой произнес:

— Надо переждать. Пусть взойдет луна. Будет сподручнее ехать.

— Так и сделаем, господин сотник, — в один голос ответили оба его друга.

— Ну, ты хочешь знать, что стало с замком пана Бельского? — помолчав, спросил у меня сотник.

— Просто умираю от любопытства… — признался я.

— Его захватили крестоносцы, — сказал чернобородый воин то, о чем я и сам уже начинал догадываться, но ещё не хотел этому верить.

— Как же так? У нас же нет войны…

— У этих собак и в мирное время одно на уме — как бы пограбить… Короче говоря, путем судебных тяжб и подложных документов крестоносцы выжили обитателей, а затем уничтожили и сам замок. Вот и все, мне известное. Тебя же хотели задержать только потому, что чего-то они там не нашли и очень нуждаются в человеке, который хорошо знаком с замком и его окрестностями.

— Зачем им это? И стен-то не осталось… — снова пожал я плечами и развел руками.

— Не знаю. Прежде красивое и величественное было сооружение, — с сожалением вздохнул чернобородый.

— Но и оно развеяно в прах… — я в свою очередь испустил тяжкий вздох.

— Это еще раз доказывает бренность земной красоты и величия. Только Божья душа бессмертна, — объявил воин.

— Так проходит земная слава, — тихо пробормотал я, продолжив мысль своего спасителя.

— Что? — не понял сотник.

— Нет, ничего! Это я так, про себя…

Не согласиться с последним изречением сотника было просто не возможно».

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского).

Глава 2 РУСЬ. КУПЕЧЕСКОЕ СЧАСТЬЕ (1620 ГОД ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА)

На столе оплывала высокая желтая свеча из воска. Статный человек, сидевший за грубым дощатым столом, посмотрел на свое смутное отражение в половинке расколотого венецианского зеркала.

— Книга, — прошептал он слово, ставшее для него в последнее время магическим. Это слово вызывало бурю страстного, не знающего удержу желания, которое налетало на него и закручивало.

Иногда до человека доходило, что он слишком глубоко завяз в этом деле и зря посвятил всего себя без остатка ему, а мог бы, положив усилия на иное, достичь в жизни многого. Но ему и многого мало. Ему нужно было все и по возможности сразу. Огонь алчности просто испепелял его.

Сколько лет продолжалась эта погоня! Сколько сил потрачено! Скольких людей пришлось сменить, как загнанных лошадей, на пути! Скольких он обманул и предал! Но погоня за книгой виделась ему чем-то большим, чем просто благом для себя. Иногда мнилось, что он сходит с ума. В такие моменты человека даже не интересовало, во имя чего все делается. Его влекло одно — достижение цели. А дальше? Далеко он не заглядывал, но знал: после достижения цели всегда появятся новая. И это — сама бесконечность…

Человек обернулся и посмотрел на почерневший от времени образ в красном углу избы. Под ним горела лампадка. Спаситель взирал как-то мрачно, напоминая о том, что давно было забыто — о сострадании, заботе о бессмертной душе…

— Истоптана душа-то. Испоганена.

На миг накатила грусть, но ее тут же смыла привычная мутная ярость. Все будет так, как задумал он. Все будет, как задумал Роман Окаянный!

На его зов в горницу ввалился здоровенный мужик самого свирепого вида.

— Пора! — коротко заявил Окаянный.

— Как скажешь, Роман, — глядя исподлобья, ответил вошедший.

— Ты готов? — окинув оценивающим взглядом помощника, спросил Окаянный.

— К чему готов-то?

— Да все к тому же: кровушку лить православную!

— Это мы завсегда, — заулыбался мужик, кладя руку на топор за поясом.

— Правильно. Иначе какие мы разбойники?

— Истину глаголешь, отец родной, — засмеялся свирепый.

— Иначе какой я Роман Окаянный? — скривил губы в усмешке господин, зная, что его знаменитое имя наводило на всех страх.

* * *

Лука, подняв глаза к небу, истово молился об одном: чтобы смерть в этот день обошла его стороной.

— Пощады, — прошептал он, взывая к своему мучителю, и посмотрел в его темные, холодные глаза, надеясь на милосердие…

Думал ли он, купец Лука, сын Мефодьев, преодолев такой длинный путь, избежав стольких смертельных опасностей и ловушек, что самое худшее ожидает его недалеко от родного дома. Прямо в двух шагах от одного из многочисленных лабазов, доверху набитых богатыми товарами.

В тот год Лука решил попробовать новое дело, пойдя на поводу у своих товарищей. Оно обещало немалый доход, но вместе с тем выглядело очень рискованным, ведь путь лежал на север.

— Не прогадаешь, Лука, — сладкоголосо пели соблазнители.

— А, была не была! Однова живем!.. — махнул рукой Лука, выдвигаясь с караваном.

На дворе стояли холода: до Перми можно было добраться только сухим путем, когда дороги прихватит крепкий морозец, и когда разбредутся по теплым займищам да попрячутся по уютным норам разбойники.

До северных земель добрался Лука с товарищами без особых хлопот. Ну а на месте — такое раздолье для души! Местные цену товарам совсем не знали, и за железный топор без труда можно было столько соболей взять, сколько одновременно в дырку от топорища пройдут.

Возвращались домой купцы в самом добром расположении духа и с хорошим кушем, когда снег и лед уже растаяли. Спустились водным путем по речке Вычегда на Двину, оттуда до Ярославля — рукой подать. Ну, а дальше — столица государства Российского. После такого сурового пути дорога от Ярославля до Москвы казалась сущей безделицей.

Столица приняла их гостеприимно. Позади остались бедствия начала семнадцатого столетия: стольный град поднимался и отстраивался вновь. В него хлынули торговцы не только со всей России, но и со всей Европы: и голландцы, и англичане, ну и, конечно, немцы, странным образом прикипевшие душой к загадочной и становящейся все более родной для них стране.

У одного такого немца, важного, изъяснявшегося по-русски, как ворон каркает, Лука выменял товар с тройной выгодой и только в бороду посмеивался, когда тот объегоренным уходил. Впрочем, кажется, немец посчитал иначе…

Несколько дней купцы пробыли в Первопрестольной и покинули ее, разбогатев еще больше. По родным муромским лесам их обоз, под завязку набитый медной и серебряной посудой, гемпширской каразеей, толстым английским сукном, жемчугом, пробрался без сучка и задоринки, хоть места эти пользовались дурной славой по причине не утихавшего разбойничьего произвола. Потому и стояли вдоль всей дороги кресты над могилами. Еще чертовщиной муромские леса славились, но и тут Бог уберег.

После далекого пути стал Лука богаче в два раза, живот еще больше отрастил, и жизнью своей был доволен вполне. Зажил он в справной избе с сытыми да пригожими бабой и ребятишками. Никогда съестные запасы у него не переводились. К церковной службе купец всегда исправно ходил и Господу поклоны бил. По возвращении ажно пятнадцать рублей в храм пожертвовал, за что батюшка пообещал неустанно его имя пред Богом упоминать, чтоб тот грехи простил да о достатке и доходах его и дальше заботился.

Впрочем, грехов особых за собой Лука не ведал. Ну, разве любил в отъезде за бабами-молодухами приударить, в чем потом сильно раскаивался и на коленях перед образами прощение вымаливал. Он уже давно про себя посчитал, сколько за каждую бабу соблазненную поклонов и свечек положено, так что душа его была спокойна. Что своих же купцов и заморских гостей надуть случая не упускал, любил на грош пятаков выменять — так на то и купеческая жизнь, правила такие. Ну а насчет чрезмерного пристрастия к доброму вину да браге — так это вообще дело Божеское, в Святом Писании недаром сказано, как Иисус в вино воду превращал. Впрочем, хоть и любитель был Лука выпить, но чересчур не увлекался. Вон цены какие, а он прижимистый, привык деньги считать, знал: денежка к денежке идет. Больше всего пить любил он за чужой счет, но таких глупых, кто напоит забесплатно, немного в его жизни встречалось. Притом чем дальше — тем их меньше. С чего бы это?

Тот вечер купец решил провести в кабаке. Сидел Лука за столом и потягивал маленькими глотками брагу, закусывая пирогом с вязигой. Он уже заскучал в одиночестве. Из друзей, приятелей и просто купцов, с которыми можно посудачить о житье-бытье, в кабаке никого не было. С простолюдинами общаться — ниже его достоинства. Один приличный человек — дьяк воеводинский в углу, но к нему на хромой кобыле не подъедешь: гордый, неприступный. А где его гордость, когда от имени хозяина деньгу с простого люда тянет да за чужую монету вино пьет?

Тут-то перед Лукой и возник незнакомец: высок, длинноволос, как положено православному, с окладистой черной бородой. Лука уважал мужиков с густыми бородами. Насмотрелся на многое он за свою жизнь, немало немчуры повидал, что вообще бреется гладко, как колено. Стыдобища-то!.. Одет незнакомец был богато: мягкой кожи сапоги, подбитые гвоздями, роскошные красные штаны с зеленью, синий зипун с длинными рукавами. Вышитый серебром кушак подпоясывал тело, как и положено, под брюхо, от чего чернобородый казался значительным и толстым, хотя на самом деле и не отличался тучностью. За поясом у него торчал кинжал.

Незнакомец сразу понравился Луке — человек достойный, приличный, он принадлежал, похоже, к так любимым купцом людям, которые могут напоить за свой счет.

Чернобородый учтиво поздоровался, попросил разрешения подсесть к столу и примостился напротив Луки, при этом назвав его по имени.

— Откуда, добрый человек, ты меня знаешь? — удивленно вопросил Лука.

— Ты ж ныне знаменитость. Вон какое путешествие пережил, — ответствовал чернобородый.

— Да уж было…

— Наверное, не только товару, но и рассказов разных привез? — поинтересовался незнакомец.

— Это уж завсегда.

— Ну, так расскажи, что на свете белом деется… Э, принесите-ка доброго вина… За мой счет, мил человек! — успокоил незнакомец, встрепенувшегося было купца.

И пошла гулянка. Язык у Луки развязался, он охотно рассказывал о путешествии, не забыв приврать о колдунах, варящих в котлах младенцев, о разбойниках, которые едва не казнили мирных купцов путем привязывания к двум березам, о ведьмином шабаше, якобы собственными глазами виденном. Незнакомец всё подливал и все выспрашивал, но Лука лишь махал рукой и твердил:

— Не, этого я не помню. Про Москву хочешь? А вот такую присказку знаешь? Мать дочку спрашивает: «Кто это идет?» «Черт, мама!» «Ох, хорошо, что не москаль. От черта открестишься, от москаля же дубиной не отобьешься».

— Как ты сказал? Ха-ха, молодец! — подливал купцу хлебного вина чернобородый.

— А про туляков знаешь, как говорят? Хорош заяц, да тумак — хорош малый, да туляк.

— Ха-ха, молодчина!

— А про ярославцев…

С каждой кружкой новый знакомец нравился Луке все больше, а мир вокруг становился все зыбче. Язык у него мел, что помело. Даже государю-батюшке Михаилу Романову досталось за то, что купцов заморских развел:

— Как буду снова на Москве, все царю в глаза выскажу. Пущай попробует не выслушать муромского купца!..

Потом Лука задремал, уткнувшись лицом в наполненное объедками блюдо. Что было дальше, в его памяти сохранилось лишь урывками. Помнил, как сильные руки подняли его, помнил глухие закоулки. Куда-то он шел. Точнее, его вели. А потом — черное забытье.

Очнулся он с трудом. Вынырнул из липкого, мрачного полузабытья. Его трясло и знобило, голова до конца не прояснилась. Потому ужас охватил купца не сразу, а только тогда, когда тот понял, что вокруг сплошная темень, а сам он связан по рукам и ногам. Услышав длинный, протяжный вой лесного хищного зверя, Лука окончательно пришел в себя. Один в ночном лесу!

Веревки, которыми его привязали к дереву, оказались крепкими, и купец, хоть его голова и должна бы быть занята другим, отметил, что товар качества отменного, скорее всего с Волги. Затем ужас накатил на него с новой силой, заставил дергаться, вырываться, но путы только глубже врезались в кожу и доставляли сильную боль. Тогда Лука повис на них и в отчаянии завопил на весь лес:

— Помогите-е-е!

Потом набрал в легкие побольше воздуха и вновь завопил:

— А-а-а!

Тут в кустах что-то затрещало, и Лука, покрывшись в момент холодным потом, подумал: «Ведмедь, не иначе!»

— Я те покажу — орать, — послышался грубый голос. — Замолчь, гадюка подколодная, не то враз кишки выпущу. Приказано, чтоб тихо стоял и не вякал. Цыц, поганка!

В голосе ощущалась такая нешуточная угроза и злоба, что Лука подумал — этот свирепый тип, пожалуй, не лучше, чем ведмедь или волки… Нет, волки все ж-таки будут похуже.

— Э, браток… — попытался договориться купец.

— Цыц, сказано, не то ремней из шкуры нарежу! — пригрозил все тот же голос.

— Господь, обереги, — прошептал под нос Лука.

Чернобородый появился утром и отослал охранника. Рубаха на нем теперь была серая, не такая богатая, да и сапоги потяжелее, подешевле. В руке — топор. Сейчас он походил на зажиточного крестьянина.

— Здоровья тебе, Лука сын Мефодия!

— Что ж ты творишь-то? Пошто меня чуть на съедение волкам не отдал?.. — запричитал купец.

— Не отдал бы. Ты мне живым нужен. Ответил бы вчера по-хорошему, о чем я тебя спрашивал — не стоял бы теперь здесь. Когда я тебя спросил о деле, что ты мне ответил? Что о твоих успехах торговых ни с кем говорить не желаешь. Таково твое правило, и даже для хорошего человека менять ты его не намерен. Говорил?

— Ну, говорил, — сказал Лука. Беседа с чернобородым была спокойная, и на душе купца немного полегчало. — И сейчас тоже скажу.

— Ну, скажи. А я тебе для начала палец отрежу, потом руку. Последним язык вырву, потому ты мне еще многое сказать должен.

— Да как же это?.. — проблеял купец.

— Кому ты, чертов сын, в прошлом году книгу «Апостол» в серебряном окладе продал?

— Так разве упомнишь?

— Еще как упомнишь!

— Ну, Георгию Колченогому, купчишке из… — Лука назвал небольшой городок. — Так какая тебе польза с того? Его недавно в наших лесах разбойники порешили. Сам Роман Окаянный, поговаривают…

Чернобородый нахмурился.

— Плохо. А куда Колченогий ту книгу дел?

— А мне откуда знать?..

Слова Луки звучали неискренне, и чернобородый, почувствовав это, равнодушно произнес:

— Ну что ж, будем косточки твои молоть.

Купец привык не делиться ни с кем, даже бесполезными сведениями, но сомнения в том, что чернобородый способен устроить ему страшную пытку, не было. Поэтому Лука нехотя процедил:

— Георгий говорил, что боярину государеву в своем городе продал. Мерзавец, двойную цену супротив моей выпросил, а мне и этого платить не хотел. Поговаривал потом, что книга та — бесценна. С нее якобы сам первопечатник Иван Федоров свой знаменитый «Апостол» оттиснул во второй половине прошлого века… Только, я полагаю, враки все…

— Что еще знаешь об этом?

— Чем хочешь поклянусь — ничего больше не ведаю!

Чернобородый согласно кивнул.

— Ты все узнал, деньги забрал, карманы вычистил, — плаксиво канючил Лука, благополучно забыв, что денег-то у него было всего ничего — в кабаке за него незнакомец заплатил раза в три больше. — Отпусти ты меня, не нужон я тебе боле. Ну совсем не нужон.

— Правильно, — холодно улыбнулся чернобородый. — Совсем не нужен.

— Так развяжи. Чем хочешь поклянусь, крест поцелую, что ничего никому не расскажу.

— Отпустить-то просто, — не двигаясь, с усмешкой, произнес чернобородый. — Только вот славы имени своего уронить не могу…

— Что у тебя за имя такое?..

— Да простое. Прозвали меня Романом Окаянным.

Тут-то купец и понял, что пришел его смертный час…

Глава 3 ЛИТВА. КРЕСТОНОСЦЫ

«Солнце в этих местах совсем незлое. Добрым, правда, его тоже не назовешь. Ленивое, так, пожалуй, будет выразиться точнее. Изредка оно улыбнется путнику из-за черных туч, и на том спасибо. А так — вечные дожди да снега, снега да дожди. Волей-неволей загрустишь, поддавшись дурному настроению.

И привольные леса не радуют глаз, ведь под их сенью сыро и зябко. Того и гляди, натечет с ветвей за шиворот противная холодная влага.

Путник, присевший на камень у развилки дорог, вздрогнул и поежился, представив себе перспективу очутиться в мокром лесу. А между тем ветер шумел листвой, стряхивая с нее капли дождя и казалось путнику, что сквозь шелест доносятся голоса людей. Он прислушался внимательнее и уловил отдельные слова и даже фразы:

— Эй, Ермила! Где же твои крыжаки, черт бы их побрал?

— А вот подожди, распухнут как упыри от литовской крови и сами на землю свалятся, прямо к нам в руки…

— А ты уверен, что среди них обретается тот самый рыцарь, умыкнувший пану Ядвигу?

— Голову даю на отсечение! Я его по гербу запомнил, на котором рак держит в клешне цветок лилии.

— Сейчас мы ему клешни пообломаем!

— Тихо, тихо, сотник! Лучше прикажи своим лучникам быть в готовности!

— Да они же всегда готовы, пан Ян! Вот увидите, как заверещат гербовые, когда в их изнеженные тела вонзятся каленые наконечники наших стрел!

— Заверещат… — задумчиво повторил хрипловатый бас, принадлежавший, по-видимому, начальнику хоронившихся под деревьями воинов. Ну и пускай себе верещат, холера ясна!

— Об одном прошу, пан Ян. Вы и сотник, ради христа, не высовывайтесь! А то, не ровен час, эти крыжаки вас признают, тогда все дело насмарку.

— Не бойся, верный друг! Вы и без нас с десятком гербовых и их недоношенным хозяином справитесь!

— Едут! Едут! — раздался упреждающий голос с самого высокого дерева.

Услышав этот голос, путник, закутанный в черный плащ странствующего монаха, вскочил на ноги и быстро спрятался за валуном. Сделал он это не зря, поскольку через мгновение услышал тяжелый намет закованных в железо коней и бряцание боевых доспехов кнехтов и их господина — одного из рыцарей Тевтонского ордена.

Рыцарь со своим ближайшим слугой ехал чуть впереди. За ним поспешало воинство гербовых, названных так из-за того, что душой и телом принадлежали своему господину и даже носили на своих плащах изображение его герба.

Все они кроме обычного оружия были нагружены ещё узлами, корзинами, мешками, из которых раздавалось беспокойное кудахтанье, повизгивание, блеяние всевозможной живности, предназначенной отправиться на обеденный стол братьев-рыцарей из Штейнгаузенского замка-монастыря.

Но даже этот крик бедных животных не мог перебить других звуков — беспечного смеха и веселых девичьих голосов, доносившихся со стороны, где протекала река Дубисса.

У перепутного камня, за которым прятался странствующий монах, остановилась кавалькада крестоносцев.

— Ну-ка вы, двое! Узнайте, кто это там так славно щебечет! — приказал рыцарь, указав в сторону берега. — Можете даже кого-нибудь прихватить для послеобеденного отдыха!

Двое гербовых отделились от прочих и быстро поскакали к воде.

— Мой господин! — обратился к рыцарю его ближайший слуга. — По левую руку от нас находится нечестивая Эйрагольская дорога. Там, за переправой через Дубиссу, как называют её литовцы, стоит Эйрагольский замок, где очень сильный гарнизон. Потому нам надо поскорее убираться отсюда. Не ровен час, понаедут!..

— Проклятый раб! Ты кого хочешь запугать своими сказками? Да я один справлюсь с целой ордой сарацин! Пускай только сунутся! — надменно произнес рыцарь.

Тем временем двое гербовых слезли с коней и, ведя их в поводу, осторожно подкрадывались к реке, в ласковых водах которой резвились прехорошенькие девушки. Они так увлеклись своими играми, что совершенно забыли об опасности, подстерегающей всякую божью тварь на этом свете, осмелившуюся неосторожно вылезти из своей норки.

— Вон та хороша! — хихикнул рослый вояка с топорщившимися в разные стороны усами. — Ты только погляди, какие у нее бедра, будто бочонки с вином, а груди — колеса от моей повозки…

— Нет, Курт! — не согласился второй — плюгавый с широким утиным носом. — Мне больше по вкусу та, маленькая, с длинными волосенками и крохотной цыплячьей грудкой.

— Пошли! Они все наши будут!

Однако сластолюбцы не успели воплотить свои гнусные намерения в жизнь, поскольку со стороны развилки, откуда они только что отъехали, послышались удары железа о железо, храп разгоряченных коней и предсмертные хрипы людей.

— Скорее назад, Курт! Что-то случилось с нашим господином! — Гербовые вскочили на коней и, повернув назад, поскакали к месту боя.

Прибыли туда они слишком поздно, застав на месте только убитых кнехтов да разбегающихся домашних животных.

— Гляди сюда, Курт! Вот что я нашел! — прохрипел усатый, поднимая с земли большой нательный крест, украшенный драгоценными каменьями.

— Да это же!.. Бог мой! Спаси и помилуй! Скорее в замок! Надо сообщить геру командору, что наш господин находится в смертельной опасности!

Тут же раздался удаляющийся перестук конских копыт, и все снова стихло, как будто ничего и не было.

Из-за камня осторожно выглянул странствующий монах, огляделся, осенил себя крестным знамением и быстро зашагал по дороге, ведущей к Штейнгаузенскому замку, куда только что отправились оставшиеся в живых рыцарские слуги.

Однако не успел он преодолеть и двух миль от места кровавой схватки, как его глазам представилась жуткая картина: на деревянных крестах изнывали два обнаженных человека.

«О господи!» — снова перекрестился монах и заспешил на помощь страждующим. Острым ножом он обрезал веревки, которыми были привязаны мученики за святую католическую веру, вытащил кляпы из их перекошенных ртов и каждому дал хлебнуть из бутылки, болтавшейся на поясе. Последнее сразу вернуло мучеников к жизни. Первым заговорил высокий черноволосый человек со шрамом на правом виске:

— Послушай-ка, монах! Что это у тебя за одежда?

— Обыкновенная ряса…

— Говори: господин рыцарь! — предупредил трясущийся от холода стремянной. — Это крейцхер!

— Извините, господин рыцарь!

— Дай-ка сюда свою одежду, а то это неправильно, когда крейцхер раздет, а странствующий монах одет… Нужно делиться со мной всем, что имеешь!

— О чем разговор! Берите…

— Дай что-нибудь из своих тряпок и моему стремянному, а то по вине этих проклятых разбойников мы остались, в чем мать родила!

— Рад услужить! — проговорил монах, стаскивая шерстяную свитку и оставаясь в исподнем.

— Вот теперь все законно! — удовлетворенно кивнул рыцарь. — Мое имя Ганс Брауденберг, я — крейцхер Штейнгаузенского монастыря. А ты кто таков?

— А я пастор Клаус — капеллан полка польских гвардейцев… Нет, брат мой! — заметив желание вернуть одежду брату во Христе, поспешно произнес монах. — Все это в прошлом. Сейчас я самый обыкновенный служитель Господа, свершающий паломничество в святые места.

— О, брат мой! Сколь трудна твоя дорога!

— Как и жизнь любого из нас, посвятивших себя богоугодным делам.

— Верно, молвишь! Приглашаю тебя, брат, в нага замок. Ты спас меня от мучительной смерти и потому я помогу тебе хорошо отдохнуть. А потом мы вместе вознесем благодарственный молебен за избавление от смертельной опасности! — предложил крейцхер.

— Рад принять ваши предложения!

— Тогда вперед! Наш ждут кров и обильный стол.

Часа через два братья во Христе повстречались с многочисленным отрядом драбантов из замка-монастыря, спешивших на помощь рыцарю и его слугам.

— Бесполезно преследовать разбойников! — безнадежно махнул рукой Брауденберг. — Они уже наверняка под защитой толстых стен Эйрагольского замка.

— Так ты думаешь, что это были происки подлых жмудинов? — спросил один из крейцхеров у Ганса Брауденберга.

— Трудно сказать определенно, ведь в лесу, как известно, все волки серы. Но скорее всего это были именно они, жмудины… — ответил тот.

— Ну, так они еще поплатятся, твари! — погрозил кулаком в железной перчатке крейцхер.

— Подожди, брат Фридрих! Пока еще нет войны с Литвой, — придержал прыть своего сотоварища другой рыцарь, на щите у которого был изображен медведь с мечом в лапе. — Нужно скорее доложить о происшедшем командору. Пусть он принимает решение. Дайте коней спешенным! — приказал он слугам. — И в путь!

Вскоре за последним из отряда тевтонцев захлопнулись тяжелые ворота замка и сразу же завизжали ржавые цепи, поднимавшие мосток через глубокий ров с водой, находившийся у самых крепостных стен.

* * *

Командор Штейнгаузенского конвента граф Брауншвейг — маленькое существо на кривых ногах — восседал за тяжелым дубовым столом при свечах. Во дворе замка все еще было довольно светло, но в мрачных каменных покоях на втором этаже, где находилась келья командора, всегда царил полумрак. Командор знакомился с грамотой, доставленной еще ранним утром от самого великого комтура — барона фон Шлипенбаха. Прочитав написанное, граф аккуратно свернул грамоту в трубочку и, обращаясь к брату Паулю — рыцарю, заведовавшему госпиталем, а заодно и всем хозяйством замка, произнес:

— Слава Господу нашему Иисусу Христу! На днях великий комтур посетит наш замок и примет от всех заверения в преданности святому кресту.

— Слава Богу! — воскликнул брат Пауль — толстый, похожий на бочку с вином, коротышка, за что его очень ценил командор.

— Погоди радоваться! Комтур еще желает проверить наши знания рыцарского устава Тевтонского ордена и обо всей его славной многолетней истории…

— А кто у нас ее знает? — пожал плечами Пауль.

— О том я и пекусь… Грядут большие неприятности. Иди и распорядись, чтобы вся братия собралась в монастырской библиотеке. А ты отыщи нужные книги.

— Будет исполнено.

— Иди!

Выпроводив подчиненного, командор подошел к зарешеченному окну и глубоко задумался. Впервые за все годы, что возглавлял он конвент, замок удостаивался столь сомнительной чести — поголовного опроса по истории. А не связано ли это с тем, что рыцарь Ганс Брауденберг — этот несносный выскочка — желая выслужиться, довел до сведения великого комтура сведения о том, что вся наша братия страдает диким невежеством, сродни, пожалуй, только этим несносным сарацинам, живущим еще по первобытным законам. Да, это его рук дело. Недаром же брат Иона из свиты барона фон Шлипенбаха предупреждал, что в замке появился человек, который спит и видит себя на месте графа Брауншвейга. Каков наглец! Нет, этому не бывать. Пока я жив, выскочке не получить повышения. Конечно, у Брауденберга большие связи. Поговаривают даже, что его семейству благоволит сам Великий магистр Конрад Цельнер фон Розенштейн — фигура царственная на шахматной доске жизни. Однако фавориты каждый день меняются и еще неизвестно, что станет с семейством Брауденбергов через месяц, год, десятилетие. А он пока подождет. Он умеет ждать. Этого у лисицы Брауншвейга никому не отнять.

На прошлой неделе Ганс Брауденберг в который раз нарушил строгий монастырский устав, привезя в замок панну Ядвигу — девушку неописуемой красоты. Она являлась близкой подругой Софьи Бельской, или попросту Зоси, как называл ее отец, Здислав Бельский. Ни он сам, ни два его сына, никогда не простят крестоносцам такого поступка. Хорошо еще, что этот несносный Брауденберг не успел обесчестить девушку. Тогда бы это дело уж точно дошло не только до Мариенбурга, где размещалась резиденция великого комтура, но и до самого папы римского.

Конечно, командор давно бы вернул паненку ее покровителям, однако… Уж больно свежа и юна была эта красотка, уж очень притягивала она к себе сердце аскета. Нет, все что угодно, только не расставаться с ней. В отношении девушки у командора уже сложился определенный план: он поместит ее в центральной башне, наверху, создаст для нее самые благоприятные условия и покорит сердце гордячки. Она еще захочет умолять графа, чтобы полюбил ее. И он не откажется, а выпьет каплю за каплей из ее юных уст чашу с напитком счастья и пусть только кто-нибудь попробует помешать ему в этом!

Размышления командора неожиданно прервали звуки рога и звяканье цепей. «Быстро же вернулись братья-рыцари, собиравшиеся всласть поохотиться на наших врагов…» — сказал он самому себе и, разглядев среди прибывших Ганса Брауденберга, недовольно скривился: «Ничто его не берет! Сам сатана покровительствует этому идиоту!..»

В этот момент в келье командора снова возник отец-эконом.

— Что там, брат Пауль?

— Господа-рыцари в тяжелом бою отбили брата Ганса и одного из гербовых слуг. Помог им в этом брат Клаус…

— А это еще кто такой? — удивленно глянул на госпитальера командор.

— Никто не ведает. Но если бы не он, то Брауденбергу пришлось бы худо.

— Черт бы побрал этого брата Клауса!.. — чуть слышно проворчал граф, громко же сказал другое: — Пригласи ко мне наших героев!

Обычный после поездки за стены замка доклад монастырских братьев закончился быстро и вскоре командор остался наедине с братом Клаусом.

— Итак, ты утверждаешь, что состоял капелланом в славном полку польских копьеносцев? — спросил граф.

— Да, мой господин! — кивнул странствующий монах.

— И что сейчас свои стопы ты направляешь в места обетованные?

— Совершенно верно!

— В таком случае ты должен знать, что проклятые сарацины не допускают нас к священному для всякого истинного католика Гробу Господню…

— Я это знаю.

— Так как же тебя понять?

— Однажды вместе с другими крестоносцами я уже побывал в святых местах. Тогда мы хорошо прошлись огнем и мечом по неверным. Но там остался мой родной брат, раненный сарацинской стрелой. Его-то я в первую очередь и жажду вызволить из плена. А посещение тех мест — это только повод, чтобы разузнать, расспросить о нем все, что известно тамошним жителям… Возможно, он продан в рабство, но даже и в этом случае я попытаюсь спасти его!

— Что же, помогай Бог! Эта задача достойна настоящего католика. Ты можешь отдохнуть в нашем замке и, когда пожелаешь, отправишься дальше. Путь у тебя длинный. Только скажи вот еще что, брат Клаус… А кто, если не секрет, командовал полком копьеносцев в Польше? Случайно, не пан Людвиковский?

— Нет. Пан Людвиковский пал от рук неверных еще до моего приезда. Нами командовал пан Штрымба.

— Да, знаю его. Славный воин. Что ж, иди, набирайся сил. Кстати, последний вопрос. Ты не заходил, случайно, в Трокский замок? Нет? А может быть, бывал в Эйрагольском замке? Тоже нет? Жаль… Ну да ладно. Прошу не пропускать вечерней молитвы, брат Клаус!

Итак, в Эйрагольском замке он не был. Не был и в Трокском. Все бы хорошо, вот только, зачем черт его дернул помочь этому выскочке Гансу Брауденбергу? Большая ошибка с его стороны, которая может стоить бывшему капеллану… Чего стоить? Ну, там поглядим…»

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 4 РУСЬ. НАЛЁТ НА ПОЧИНОК

Починками на Руси издавна именовались небольшие села, заброшенные среди бескрайних лесов и нолей. Этот притулившийся на берегу заросшей камышом спокойной речки починок состоял из пяти покосившихся, почерневших избенок с баньками, крохотными сараями и амбарами.

Хозяйство здесь явно не процветало — не наливались на обильных полях колосья ржи, не паслись стада домашнего скота. Лишь несколько огородов, чахлые сады да несколько куриц и свиней, прохаживающихся меж домами. Впрочем, оно и не удивительно.

Жили местные крестьяне вовсе не трудами своими на земле, а больше холопскою службой, потому что место это предназначалось не для получения выгоды, а для услады души хозяйской. И не только душой, но и телом отдыхал здесь от важных государственных забот знатный боярин Егорий Иванович, на плечах которого лежали нелегкие обязанности губного старосты в городе.

Должность эта была нелегка и хлопотна, отвечал он и за земские дела и за часть судебных в воеводстве. Поэтому часто забирала его скука и тоска, и любил он отдохнуть в этом заброшенном сельце. И терем отстроил здесь богатый, иному знатному человеку и в городе такой не возвести, но расходы хозяина не слишком беспокоили, поскольку в деньгах Егорий Иванович никогда не стеснялся и не жалел их, так как текли они к нему непересыхающим ручьем.

Люд местный на барина не жаловался. Тягло — то есть налоги государевы — как люди подневольные не тянули, заняты были обслугой губного старосты — принести, подать да любое желание исполнить — все! Правда, от баб порой нечто большее требовалось, чем ощипать курёнка да чарку поднести, но на что тут роптать? Зато сытно, голод не маячит — нет, холопов своих староста не обижал.

Единственно, плохо — место было глухое, на отшибе, рядом с Мертвыми болотами. А там, поговаривают, нечистой силе раздолье да разбойничьи логова и заимки везде. В последнее время разбойнички оживились, разгулялись, вполне могли злость на власть государеву сорвать на старостином починке. Правда, сам Егорий Иванович не раз говорил, что даже самая нахальная рожа побоится сюда сунуться, но чем черт не шутит. Мог же он ошибаться, хотя и случалось это редко.

Да, староста явно переоценил свою славу хитрого и беспощадного врага разбойничьего племени, при упоминании о котором у лихого люда поджилки тряслись…

Евлампий раздвинул кусты и хмуро осмотрелся. Был он высок, сутул, руки его с огромными кулаками напоминали кузнечные молоты, лоб отличался узостью, а худое лицо выглядело изможденным и нездоровым. Широченные плечи, свободные быстрые движения — всё говорило о том, что этот человек силен и ловок. А взор его вызывал содрогание — бегающий, рассеянный, устремленный поверх людских голов, совершенно лишенный даже намека на теплоту и сердечность. Взор лягушки или жабы, но никак не человека.

— Кажись, нетути здесь старосты, — глухим, как из бочки, голосом произнес он.

— Точно, — отозвался невысокий, верткий татарин со шрамами на ноздрях — следами пыток.

Татарин был одет в широкие шаровары, обут в остроносые сапоги и гол по пояс. В руке держал железную булаву. Прозвали его Хан, был он из крещеных татар с завоеванных Иваном Грозным земель. Его соплеменники теперь обретались невесть где: кто в разбойниках, кто в русском войске, кто на родной земле, а кто и просто слонялся неприкаянно по всей Руси великой.

— Если б староста на месте сидел, везде бы городовые стрельцы ошивались, — заявил татарин.

Действительно, было не похоже, чтобы хозяин находился в починке. Народец ранним утром сидел по домам, носа не казал во двор и только за высоким забором терема на лавке грелся на солнышке мужичонка в разорванной до пупа синей рубахе.

Евлампий истово перекрестился, привычно прошептал под нос слова молитвы, прося Господа, чтобы не оставил в трудный момент и не дрогнула бы рука, занесенная для убийства.

— Пошли, — сказал он и, раздвинув кусты, вышел из укрытия, направившись вниз по холму, прямо к починку.

За ним кряхтя, сжимая свое оружие — дубину, топор или добытую в бою саблю, двинулись остальные восемь товарищей. Этот отпетый сброд одет был кто во что горазд — в рубахи, в зипуны без рукавов, в залатанные обноски.

Самым последним шел долговязый мальчишка лет шестнадцати, тонкий, как жердь. На правой щеке у него виднелось едва заметное родимое пятно в форме пятиконечной звезды. Когда-то его мать сильно переживала из-за этого, поскольку на Руси родимые пятна считались меткой нечистого. В руке парень держал заостренную на конце палку, напоминавшую пику, но вряд ли он смог бы умело обращаться с ней в бою. По всему видно было, что идти вместе с шайкой в селение ему очень не хотелось.

И верно, вызвался на лихое дело Гришка сдуру, когда Евлампий, разодрав на груди рубаху, убеждал братву двигать до Старостина починка и отомстить супостату за все прошлые обиды. Несколько дней назад староста отловил и вывел на чистую воду Сеньку Селезня, который, затаясь, жил в городе и помогал лесной братве, чем только мог. Учиненных пыток тот не вынес и отдал Богу душу, но так и не назвал места, где скрывалась босота. Может, он и назвал бы его, да сам не знал, поскольку в том месте ни разу не был.

Трудно представить себе, что Евлампий мог хоть к кому-нибудь испытывать добрые чувства и привязанность. Недаром заслужил он прозвище Убивец. Лишая жизни ближнего своего, рубя направо и налево огромным топором, видя, как брызжет кровь и валятся враги, он улыбался жуткой, счастливой улыбкой. Но узнав про смерть Сеньки, Евлампий вдруг пришел в неистовство.

Что связывало Убивца и Сеньку Селезня? Об этом поговаривали разное. Сказывали, что происходили они из одного села, которое сами же успешно разграбили, поубивав односельчан, а потом подались в дремучие леса. Не один попавший к ним в руки купчишка не уходил живым. Говорили, зарубили Евлампий с Сенькой своих собственных отцов. И что… Впрочем, довольно. Много чего говорили про этих двоих.

Когда Убивец начал склонять товарищей громить Старостин починок, атаман Роман Окаянный возражать не стал. Хочешь идти — иди и пеняй, если что, на себя. Атаман хорошо знал: Евлампия словами не остановишь — если тот загорится желанием кому-нибудь кровь пустить, его можно только убить, но не уговорить отступиться. А убивать Евлампия не хотелось. Да, это и не просто, даже такому человеку, как Роман. В лихом деле мало кто редкой смелостью и опытом обладал, как Убивец. Так что для шайки он — человек ценный, и терять его было ни к чему.

На налет Убивцу удалось подбить несколько человек, которых привлекала не столько месть, сколько уверения, что погреба в тереме набиты всякой снедью и добрым вином. Ну, а еще что девок староста губной подобрал, с которыми можно шибко хорошо повеселиться.

Два дня шумела, судила-рядила братва. Наконец порешила, когда и кто пойдет. И вот еще затемно девять человек отправились «проверять» старостины закрома…

— Куда ж весь народец из починка подевался? — спросил татарин, скользя подошвами по крутому склону.

— Да как всегда — после пьянки отдыхают, — хохотнул один из разбойников.

Потом тишину нарушало лишь кудахтанье кур, шелест деревьев да еще коровье мычание.

— Что-то не нравится мне все это, — подозрительно произнес татарин.

— Не зуди, — отмахнулся Убивец.

Ватага неторопливо спустилась по склону и подошла к воротам терема. Убивец застучал рукояткой топора по дереву, потом посмотрел в щель. Мужичонка, гревшийся на солнышке, увидев гостей, бросился было в дом, но застыл на пороге.

— Стой, заячья душа! — крикнул Евлампий. — Не то хуже будет! Открывай ворота!

— А кто ж ты будешь, мил человек? — храбрясь, по мнению разбойников, совершенно излишне, крикнул мужичонка.

— Разбойники мы, понял? Открывай, не то живьем кожу сдеру! Чего молчишь? Открывай!

Мужичонка, испуганно зыркнув глазами, кинулся в терем.

— Давай, — кивнул Убивец.

Один из лиходеев встал на плечи другому, перемахнул через частокол, отодвинул засов и распахнул ворота. Братва с гвалтом и шумом повалила во двор, который оказался почти пустым. И это было странным, ведь обычно дворы, где проживали бояре, застраивались амбарами, кладовыми, сараями, помещениями для слуг, и там всегда толпился народ, гулял скот и домашняя птица.

Сзади послышался женский визг.

— Отпусти, ирод!

— Тихо, девка!

Гришка, стоявший у частокола, обернулся и увидел, как Татарин, шибко охочий до баб, высадил дверь, вломился в избу и вытащил оттуда яростно отбивавшуюся девчушку. Хан сумел схватить ее за волосы и со смехом встряхнул, как мешок. Тут Гришка смог рассмотреть ее полное, красивое, красное от ярости лицо. У него все оборвалось внутри, когда он представил, что сделают его дружки с этой девахой. В лучшем случае — снасильничают и отпустят на все четыре стороны. В худшем…

— Мая-я будэт. Эх, деваха, заживем! — заулыбался татарин, обнажая рот с гнилыми, редкими зубами. — Хараша деваха, никому не дам.

Он отвесил ей звонкую оплеуху и потащил к терему, чтобы не опоздать к грабежу.

Тем временем Евлампий колотил ногой по крепкой двери, крича во все горло:

— Открывай, леший тебя задери! Сейчас дом запалю!..

— Ладно, — донесся из-за двери глухой голос. — Только чтоб меня и дворню не забижать.

— Не боись, не обидим.

На миг гвалт замер, дверь со скрипом стала отворяться. Один из лиходеев, Егорка Рваный, проворно кинулся вперед и ухватился за нее обеими руками.

— Ну, сейчас отведу душу на этой колоде старой, так его растак! — прошипел он и дернул дверь на себя.

Были у Егорки планы, как получше отвести душу, и плохо пришлось бы обитателям дома, поскольку душа эта давно очерствела, и способен её хозяин был на дела кровавые и подлые. Но намерениям его не суждено было сбыться.

Что-то сильно грохнуло, и над починком прокатился раскат, вспугнув с деревьев воронью стаю. Егорка упал на землю, держась пальцами за грудь, силясь что-то сказать. Но не смог — смерть взяла его быстро, вошла через пробитую тяжелой пулей из винтовой пищали грудь. Жизнь — копейка, судьба — злодейка. Не было ему еще и тридцати, мало видел он в жизни хорошего, дольше прожить и не надеялся. И на мертвом лице его застыло удивление и… облегчение.

А тем временем из терема посыпались стрельцы, вооруженные саблями да пиками, а иные и пистолями, одетые в красные кафтаны и в неизменных стрелецких шапках — предмете воинской гордости. Огромный, толстый бугай был у них за старшего, выкрикивая тонким голосом команды. Хоть и валили служивые беспорядочной толпой, но им удалось быстро взять разбойников в клещи с двух сторон и отрезать пути к отступлению.

— Прочь с дороги! — диким медведем взревел Убивец и, подняв свой огромный топор, ударил обухом первого же из подбежавших к нему.

И закипел на боярском дворе жаркий бой. Разбойникам терять было нечего. В плену ждали их жестокие пытки, а потом приговор: кто попокладистее — тому утопление, кто позлобливее — тому голову с плеч, а совсем отпетым — колесование или четвертование. Так что бились лихие люди отчаянно. Стрельцы же усердием особым в драке не отличались и лезть на рожон, рискуя жизнью, не стремились.

Булава Хана мелькала как молния. От тяжелого топора Убивца шел ветер. Гришка держался возле них, обеспокоенный не только тем, чтобы не пасть от стрелецкой сабли, но и как бы случаем не попасть под горячую руку своих сотоварищей.

Разбойники сбились в кучу. Им удалось прорваться к воротам, оставив на земле еще одного собрата с разрубленной грудью да двух раненых стрельцов. Отступая и отмахиваясь от наседавших врагов, ватага вскоре оказалась у оврага, за которым начинался спасительный лес.

Еще один разбойник упал раненый и, поскуливая побитой собакой, отполз в сторону от дерущихся. Он понимал, что задет пикой серьезно, им двигало желание остаться в живых. Хоть еще ненадолго. Но Убивец подскочил к нему и молча рубанул топором по шее.

— Чтоб язык не развязал… У, собачьи дети! — сказал он после того, как сделал черное дело.

Затем, обхватив топорище обеими руками, врезал подбежавшему стрельцу. Удар был так силен, что переломил тому саблю и разрубил грудь. Стрелец замертво свалился на землю, а Евлампий все еще продолжал остервенело махать топором — будто крутились лопасти мельницы под ураганным ветром.

Хан так и не отпустил свою добычу. Он крепко держал ее левой рукой, а правой орудовал булавой. Оказавшись в самом центре драки, девка перепугалась настолько, что и не думала вырываться из цепких пальцев Хана, но когда разбойник тащил ее по оврагу, она все-таки освободилась. Татарин только пнул ее ногой.

— Ну, все, братцы, пора! — заорал он и сиганул вниз в овраг.

За татарином устремились остальные разбойники. Последним, с кряканьем отмахиваясь от наседавших стрельцов, будто от назойливых мух, отступал Евлампий.

— Так вам, басурмане! — заорал он и неожиданно споткнулся о сидящую на земле плачущую деваху. Его рассеянный, блуждающий взгляд остановился на ней. Увернувшись от острых девичьих ногтей, он взвалил ее на плечо, как мешок с мукой, и ринулся вниз. Вслед ударили выстрелы, но они были редкими и никого не достали.

В лесу разбойники бросились врассыпную — поодиночке затеряться легче. Гришка оглянулся и сквозь деревья увидел, что стрельцы стоят на краю оврага, но преследовать не решаются. Служилому в лесу неуютно, каждый куст и дерево — враг и предатель. Для лиходея же лес — защитник и друг.

Гришка бежал, пока хватало сил. Потом он упал на землю, уткнувшись лицом в траву. Теперь, получив передышку на размышление, на него накатил такой страх, что хотелось выть и биться, будто в падучей.

Лежал он долго — может, полчаса, а может, и поболе. Дрожь унялась, Гришка немного успокоился, ужас от недавно пережитого слегка отпустил, уступив место черным думам. Да, дорого им стало дело. Хоть и дрянной был человек — Егорка Рваный и Земля без него чище станет, но все равно его жаль. И Нестора жаль — незлой ведь душой, пьяница только — и не заслужил он, чтобы Евлампий так хладнокровно, как скотину, добил его. Ох, и зол Убивец. Душегуб истинный. Но кто ему что скажет? Никто даже не упрекнет, поскольку хоть и подбил злодей всех на этот налет, но ведь сам же и вытащил, когда в засаду угодили. Без его топора, без его остервенения худо бы пришлось.

Гришке опять стало зябко и страшно.

— Эх, заячья душа! — вслух обругал он себя.

Парень поднялся, отряхнул рубашку, некогда красную, а теперь неопределенного цвета. Надо было возвращаться в логово. Хоть и не хотелось, а куда денешься?

Лес чем дальше, тем становился всё более сырым. Разлапистые, кряжистые деревья окрасились коричневым мхом, на стволах ютились поганки на тонких ножках, опушки поросли красными и бледно-зелеными мухоморами. Неудивительно, что места эти пользовались дурной славой.

Шум Гришка услышал издалека. Отчаянные крики, грубая ругань, звук пощечин. Ему хватило на сегодня страхов и переживаний, и он никогда бы не подошел, а бежал бы отсюда подальше. Но сейчас Гришка был в лесу, который знал как никто другой, по которому мог передвигаться неслышно, как кошка. Такой у него был талант. Кроме того, у него возникло чувство, что сейчас произойдет нечто важное — то, для чего ему Богом дан этот день.

Гришка осторожно подобрался и выглянул из-за сосны. Убивец, громко сопя, рвал рубаху на девахе, которую подобрал у оврага. Девушка, решив не тратить сил на крики, вырывалась молча. Получалось у нее это ловко, она была сильна и гибка, ярость придавала ей силы, и даже здоровенный Евлампий никак не мог с ней совладать. Он хрипел, изрыгал богохульные ругательства, вожделение и злоба мешали ему, и он беспорядочно хватал деваху железными руками. Гришка видел мелькающие руки, переплетенные тела, растрепанные волосы, порванную одежду — какую-то безумную круговерть.

— У, не ндравится, тварь чумная! — Убивец изловчился и схватил деваху за волосы, а она укусила его за палец и полоснула ногтями по лицу.

— Отпусти, злыдень!

Евлампий отшатнулся, провел рукой по лицу, на котором выступила кровь, удивленно посмотрел на ладонь и облизнул ее. На секунду повисла тишина. Евлампий поднял глаза на девушку. Она что-то рассмотрела в его мутном взоре, рот ее приоткрылся, на лице проступило отчаяние. Видимо, в этот миг она окончательно поняла, кто перед ней. И ужаснулась.

Разбойник рассмеялся, невесело, каркающе, как ворон, увидевший мертвечину. Тут силы покинули девушку, она слабо всхлипнула и попыталась отползти в сторону. Но не тут-то было.

— У, шалунья, — как-то елейно выдавил Евлампий и молниеносно, змеёй метнулся к девице, утробно зарычал. Стальные узловатые пальцы сомкнулись на нежной шее.

Гришка знал, что лучше не видеть этого. Картины кровавых убийств навсегда остаются в памяти и являются ночью кошмарами или жгут душу до самого смертного часа. Это Гришка усвоил точно. И он ничего не мог сделать, чтобы исправить чудовищную несправедливость: будто отвратное черное насекомое пожирало на его глазах прекрасный цветок. В этом виделось что-то донельзя мерзкое и противное Богу, как грязное пятно на белоснежной одежде. Как выгоревшие от пожара черные деревья в цветущем, зеленом саду.

А самым неприятным было ощущение бессилия. Гришка знал, что этому святотатству он не может помешать. Ему стало страшно. Позор, но он боялся до дрожи в коленках, до тошноты и не мог перешагнуть через свой страх. Да и что он мог сделать, если бы и захотел? Даже свое нехитрое оружие — заостренную палку, он обронил в пылу битвы и бегства. Убивец же легко, одной левой, свернет ему шею. Нет, помочь девушке невозможно. Она уже мертва. Повернуться бы и уйти, но… ноги не слушались. Он будто прирос к месту, окаменел, присев на корточки, только руки его непроизвольно шарили вокруг. И они наткнулись на толстый сук…

Гришка потом не мог понять, что же подтолкнуло его, заставило преодолеть страх. Но он сделал свой шаг.

Убивец обладал звериным чутьем. Казалось, на затылке у него имелись глаза. Даже во сне его трудно было застать врасплох — спал он, не выпуская своего любимого топора, в любой момент готовый проснуться и начать крушить все вокруг. Но сейчас он был увлечен своим занятием и не почуял опасности.

Онемевшими руками, так до конца и не веря, что решится на это, Гришка занес дубину, зажмурился и нанес удар изо всей силы. Дубина выскочила из его рук, и он остался совершенно безоружным — отпрыгнул, открыл глаза, готовясь принять смерть, и увидел распростертое тело. Убивец лежал лицом вниз. В двух шагах от него сидела девушка. Она пыталась прикрыть молочно-белые груди с бледно-коричневыми сосками лохмотьями разорванной рубахи и не могла отвести глаз от Убивца.

Евлампий зашевелился и застонал.

— Бежим отсюда, — Гришка схватил девушку за руку, и они кинулись в чащу.

— Ох, не могу больше! — вскрикнула деваха и ухватилась за березу, пытаясь отдышаться.

Гришка присел на корягу и посмотрел на свою спутницу: рубашка опять сползла с плеча, открывая полную, красивую грудь. Гришка никак не мог оторвать глаз от этой прелести, хотя старался изо всех сил, понимая, что сё обладательница может разозлиться или обидеться.

Но она не разозлилась и не собиралась краснеть. Лишь неторопливо запахнула рубаху и улыбнулась.

Гришка смутился еще больше, однако глаз не отвел. Теперь он спокойно смог разглядеть ее всю. Высокая, с округлыми бедрами, зеленоглазая, соболиные брови вразлёт — в ее лице виделось что-то монгольское. Она была молода — лет семнадцати — и полна жизни. Казалось, ее уже не волновало то, что произошло недавно — ни тени огорчения или страдания на лице. О прошедшем кошмаре напоминали лишь красные пятна на руках и царапина на щеке.

— Спасибо тебе, — она подошла к Гришке, нагнулась, провела ладонью по его лицу и поцеловала в щеку.

— Он чуть не убил тебя, — Гришка не знал, как себя вести, голос звучал как чужой. Ладонь у девушки была мягкая и теплая.

— Ты мой спаситель. А теперь до свидания.

Она еще раз погладила его по щеке.

— Не заблудишься? — спросил он.

— Нет, я в этом лесу каждое деревце знаю.

Сердце у Гришки колотилось как бешеное. И вовсе не от схватки или бега. Гришку охватило какое-то пьянящее приятное чувство. Он хотел еще что-либо сказать девушке, лишь бы побыть с нею подольше. Уши его горели так, что казалось: еще немного — и от них пойдет дым. В голову ничего не приходило, и он клял себя на чем свет стоит.

— Как тебя зовут? — только и сумел выдавить спаситель.

— Варвара.

— А меня Григорий.

— Григорий… Гришка-кочерыжка.

Она засмеялась, повернулась и скрылась за деревьями. А Гришка еще долго стоял и смотрел ей вслед. На душе у него было грустно и хорошо.

* * *

Сколько Гришка помнил себя — всегда его преследовали холод, голодные спазмы в желудке, свист кнута и розог, ну а еще — леденящие крики боли и смерти. Такова уж судьба — родиться в суровое лихолетье, когда, казалось, сам Господь отвернулся от Великой Руси. Когда двинулись на землю Русскую польские полчища с мечом, огнем и верой своей. С хлебом да солью встречало их отребье и сволочь, и пылали костры, дымились пожарища. Кого из православных голод не косил — война прибирала.

Сельцо Гришкино было небольшим. Жил он с матерью. Только родился он, когда пришел великий голод. Отец отправился в Москву, да там и сгинул. Старшие братья и сестры тоже умерли в нищете голодной смертью.

Девять годков ему стукнуло, когда в сельцо нагрянули поляки. Отбившийся от основных сил польский отряд попал не по адресу — поживиться в деревне оказалось нечем. До сих пор стоит перед Гришкиными глазами надменное и красивое лицо пана, имя которого так и осталось неизвестно. Одет тот был в богатую шубу, отороченные жемчугом сапоги, лисью шапку. На боку болталась дорогая сабля. Он прямо восседал на вороном коне, и сама смерть чудилась в нем перепуганным селянам.

Порядка в польском королевстве никогда не было, а потому каждый знатный шляхтич имел свое войско, нередко промышлявшее грабежами да разбоем. А уж чтоб русскую деревню в раззор пустить — это сам Бог им велел.

Нет, чтоб, увидев нищету, оставить сё в покое, но перепившаяся солдатня как с цепи сорвалась — кого из селян порубили, кого в хате пожгли. Самые счастливые в лесу схоронились. Совсем еще маленький Гришка сумел убежать и вернулся в сожженную деревеньку, над которой витал дым и висел плач чудом уцелевших баб. Мать Гришки так и осталась в обрушившейся избе. Мальчишка в последний раз взглянул на изничтоженный, спаленный дом и побрел прочь, не в силах даже плакать.

Брел он через зимний лес, наугад, незнамо куда. Холод был такой, что трескались деревья, а замерзшие птицы падали на землю и вскоре превращались в стеклянные игрушки. Сначала Гришка боялся замерзнуть до смерти, сгинуть, но потом страх прошел. Наоборот, стало тепло и спокойно, он привалился к дереву и прикрыл глаза.

Так бы и остался он там, если бы не набрел на него странствующий инок. Отогрел его у костра, растер снегом и водкой обмороженные руки и уши — хорошо еще, приморозило их не очень сильно, а организм у мальчишки оказался крепким. А потом Гришка дрожащими руками держал краюху хлеба и откусывал крошечные кусочки, глядя на пылающий и потрескивающий в лесной зимней глуши костер.

Инок Алексий был человеком добрым, привыкшим ко всяким лишениям и трудностям. Теперь в его странствиях, длившихся долгие годы, у него появился спутник, и инок благодарил Бога за это. Он привязался к смышленому мальчишке, мягко, без напора втолковывал ему благостное слово и различные премудрости.

Гришка любил вечера, в которые все больше узнавал о царе Давиде, святой Магдалине, о первых веках христианства, когда подвижников травили львами и они, счастливые, исполненные сознания своей правоты, принимали смерть, как награду. И от этих рассказов Гришка забывал о пустом желудке, о том, что постелью служит охапка листьев. Будто разливался вокруг мягкий, ласковый свет, и самые грязные углы казались не такими уж и вонючими, а мир вдруг обретал смысл и наполнялся благостью.

Насмотрелся Гришка в странствиях своих и на людей, и на землю Русскую. Наконец, инок оставил мальчишку на обучение уму-разуму в монастыре на самом юге государства, рядом с басурманскими землями.

Жизнь в обители была не из легких. Строгие правила, работа по хозяйству, зубрежка до седьмого пота, понукания и розги. Настоятель монастыря слыл суровым и непреклонным. Гришке приходилось несладко, но у него имелись крыша над головой и нормальная еда три раза в день. Не было бесконечной дороги, страха смерти, что идет по пятам и готова навалиться в любой удобный момент.

Ждало Гришку в будущем монашество или государева служба. Оплотом грамоты и просвещения на Руси испокон веков была церковь. Из нее выходили дьяки и подьячие — они вели государственные дела, фактически всем вершили в управлении, поскольку бояре в делах разбирались плохо, интересовались чаще своей мошной, а грамотой многие вообще не владели.

Да таковой должна была стать судьба Гришки в будущем, но испытания даются человеку Господом, чтобы приблизить смертного к себе, испытать и укрепить дух его, дабы перед судом вечным встал он, незапятнанный богатствами и излишествами, испивший до конца нелегкую чащу земного бытия. Так говорил некогда инок Алексий. Гришка был с ним полностью согласен и неоднократно после имел возможность убедиться в справедливости этих слов. Хотя порой казалось, что испытания вовсе не укрепляют дух, а надламывают его, пронизывают все существо слабостью и страхом. Ну а где страх и слабость — там и поступки, попирающие Христовы заповеди. Как бы то ни было, а все у Гришки почти в точности повторилось.

Монастырь не взяли бы никогда, хоть и желали этого басурмане. Крепки и высоки для них оказались монастырские стены, сильны и обучены воинскому искусству послушники, как и во всех обителях, расположенных на окраинах Руси. Не раз приходилось им отбивать атаки грабителей, которым спать не давали церковные богатства. Так и стоял бы монастырь еще сотни лет, да вот завелся свой Иуда, открывший ночью ворота. И смерть, бок о бок с которой шел Гришка все эти годы, пришла в святую обитель.

Крики ярости и ужаса, огонь, лижущий иконы, обезображенные злобой лица. Вот упал, пронзенный кривой басурманской саблей настоятель, так и оставшийся бесстрастным. Отбивался огромной дубиной по-медвежьи сильный брат Иоанн, может, и одолел бы он врагов, но пал, сраженный пулей. Вот пригвоздила брата Александра к пылающим деревянным дверям храма брошенная мощной вражеской рукой пика…

И снова Гришка брел незнамо куда и зачем. И долго не было ему пристанища. Шел летом, когда землю жег нестерпимый зной и трава желтела, а воздух становился упругим. Шел зимой, утопая в снегу, кляня ветер и острые снежинки, впивающиеся в лицо. Он уже не ощущал себя вне дороги. Это был его крест. Его спутниками стали вечные усталость, голодный желудок и немногие мелкие радости, к которым он привык, и совершенно не умел наслаждаться ими.

На что только ни насмотрелся бродяга-мальчишка. Не раз он видел, как может быть страшен человеку человек. Но не раз мог убедиться и в том, какая доброта скрывается в людских душах. Много его били — жестоко, беспричинно, срывая накопившееся на весь свет зло. Но не раз чужие люди отогревали его, кормили, делились порой последним.

Неспокойные были те годы, первые после лихолетья. Обезлюдела земля в Смутное время, разбрелись крестьяне, увядало хозяйство. Беглых ловили, сажали на землю, но это мало помогало. Процветали лесной разбой и самодурство властей…

В тот день идти было очень трудно. Ледяной воздух обжигал легкие. Болело недавно сломанное ребро. Нога, которой тоже досталось, подгибалась. Гришка шел из города, где его только что отделали служивые люди — они не терпели бродяг. Хорошо еще, что в острог не кинули и кнута не прописали — там уж совсем загнуться можно б.

Гришка брел, упрямо глядя перед собой. Но с каждым шагом передвигать ноги становилось все труднее. Наваливалась такая тяжесть, будто на плечи кинули мешок и постепенно нагружали все больше и больше.

Наконец Гришка прислонился к дереву. Ощутил, что боль уходит, в теле появляется легкость и оно наполняется какой-то пустотой. Вот только плохо, что он не мог сдвинуться или просто шевельнуть рукой. Но разве это важно? Наконец-то приходило освобождение от вечных скитаний и страхов, от ненужного и неинтересного ему мира, наполненного страданиями. Гришка уже замерзал и умирал однажды, после того как шляхтичи сожгли его деревню. Ощущения были похожие. Смерть все-таки настигла его, и оскал ее сейчас вовсе не казался страшным. Наоборот, она была легка, как пух, приятно пьянила, как легкое вино. И к чему ее было страшиться столько лет?

А потом начали откуда-то издалека наплывать неясные картины. Казалось, что это не просто плод воображения, а воспоминания о далеком, важном. Он видел себя в просторном помещении, заполненном странными предметами, и на нем были невероятные струящиеся одежды. Видел рядом с собой высокого, красивого, очень напоминающего ему кого-то человека и знал, что это — Учитель. Он слышал слова на заморском языке и вместе с тем понимал их. Разговор был о магии каких-то кристаллов — о том, что Гришку с роду не интересовало.

Видения отступали. Голова кружилась, мир был отделен от Гришки прозрачной, прочной стеной, через которую с трудом пробивались звуки, но мальчишка все-таки мог слышать, как заскрипел снег и кто-то далеким глухим голосом произнес:

— Кажись, издох.

— Дышит, — ответил ему другой голос. — Кажись, не издох.

— Ага, правда… Живучий волчонок.

Гришку приподняли, растрясли, похлопали по щекам. Ему не хотелось обратно, где холод и боль, он примирился со смертью, нашел с ней общий язык. Но против его воли сознание возвращалось, обретало прочный контакт с окружающим.

— Давай возьмем его, — предложил обладатель глухого голоса.

— А на кой ляд он нам нужон? Все равно издохнет.

— Не, может, и не издохнет. Может, коль живучий, поправится.

— А если и поправится — на кой ляд он нам сдался?

— Все божья тварь.

— Ну, вот сам, если такой добрый, его и тащи.

— Ну, сам и потащу…

До сих пор Гришка не мог решить, чем явилось для него неожиданное спасение — подарком или наказанием. Он не знал, где бы находилась его душа, расстанься она тогда с телом — благоденствовала бы в райских кущах или в вечных муках жарилась бы на адском огне. С одной стороны, как говорил Иисус, царство Божье предпочтительно для бедных, особенно для нищих. Но с другой, бродяжничество есть грех, и вряд ли Господу захочется быть в окружении только лишь нищих и бродяг.

Дела у разбойничьей шайки, к которой принадлежали Гришкины спасители, шли ни шатко ни валко. Больших богатств братва не нажила, но жрала от пуза, да и брага не переводилась. Было в шайке обычно чуть больше двадцати человек. Иные гибли во время лихих дел, других косили многочисленные болезни, против которых не было лекарств, некоторые дрались между собой и оканчивали жизнь от руки своего же товарища, одиночки уходили искать лучшей доли…

Но ватага не редела. На место ушедших приходили беглые крестьяне, изголодавшийся работный люд, задушенный непомерными налогами или воинским произволом. По большей же части здесь оказывался пропившийся до исподнего народец: ему чтобы жить, много пить надо, а для этого никаких денег не хватит, потому лишь один путь — в разбойники.

Приходили и отъявленные злодеи, у которых жажда до смертоубийства и грабежей жила в крови. Прибились к шайке две бабы, ведшие хозяйство и обхаживающие братву. Пожилая, уже за сорок лет, Матрена и молодуха Лукерья — самого главаря полюбовница. Верховодил всеми безжалостный атаман Роман, который был не только ловок, силен и умен, но и, что немаловажно для разбойника, удачлив. Про него поговаривали, что черта он не боится, а в Бога так вообще не верует. И что балуется он книгами преотвратными, а также колдовской силой обладает.

— Атаман у нас хороший, — говаривали разбойники. — Все по справедливости у него. Душегуб, правда, и к своим, и к чужим: ежели что не по нему, так за ноги — и в воду. Ох, душегуб! Но награбленное честно делит…

Для разбойничьего ремесла Гришка оказался человеком не слишком подходящим. Силой не вышел, держали его все за трусоватого. Так оно, наверное, и было. Но главное, надругательство над людьми и их собственностью он считал всегда делом богопротивным. На разбой его брали редко, правильно рассудив, что пользы никакой ждать не придётся — только под ногами будет путаться. Скорее всего погнали бы Гришку давно прочь, если бы не владел он редким и важным искусством — грамотой.

В бескрайних муромских лесах, где, по преданиям, лишь разбойники да нечистая сила и водятся, по свирепости и умению равных их шайке не было. Как-то схлестнулись они с ватагой знаменитого Георгия Висельника, который считал: только он в здешних лесах наипервейший и наиглавнейший и все должно быть по нему. Жаркий вышел тогда бой, жестокий. Когда Роман Висельнику саблей голову отсек, оставшиеся головорезы сдались на милость победителя, пообещав честно служить и во всем новому атаману подчиняться. Так что разбойников почти вдвое больше в шайке стало и такие дела пошли, даже чертям — и тем в округе, наверное, тошно стало.

Что Романа Окаянного с тех мест благодатных сдвинуло и понесло в края, гораздо хуже для лихого дела приспособленные, где и лес пожиже да и купчишек поменьше — это только одному ему и ведомо. Собрал он однажды всех и махнул рукой:

— Идем, братва, из этих мест!

Тогда Пафнутий, шебутной малый, бунт поднял:

— Как? Зачем? Да чего мы там не видали?

Подбил бунтарь нескольких братьев на раскол, и ушли они за ним. Да только немного их оказалось, поскольку все знали: Пафнутий — человек пустой и болтливый, каши с ним не сваришь. Так и получилось. Доходили слухи, что изловили их всех по-глупому да четвертовали принародно, а чтоб другим неповадно было безобразия учинять и честный народ по лесам тиранить — прибили их отрубленные руки к столбам вдоль дороги.

Ну, а у тех, кто с Романом остался, особых поводов для сожаления не было. Рыскала братва по окрестностям, еду да выпивку добывая, девок насильничая да купчишек на дороге поджидая. А однажды даже деньги, что государю с налогов шли, взяли. Как про это атаман прознал — непонятно. Ведь и час, и место, и какая охрана будет — все ему известно было. Поговаривали, что у Романа глаза и уши в городе имеются, притом чуть ли не из таких, которые знают, что у самого воеводы дома водится…

Наскоро сколоченные и вырытые землянки возвели при участии и под руководством здоровяка Мефодия — хорошего знатока плотницкого дела. Даже самой лютой зимой в них было тепло. Место для убежища Роман нашел удобное и неприступное. За год, что находилась там шайка, к ним не то что слуги государевы не сунулись, но даже случайный путник поблизости не прошел. Да оно и неудивительно. К островам посреди обширных Мертвых болот мог бы пробраться только человек, который прекрасно знал эти самые болота. Таковых, похоже, на Земле имелось немного. И один из них — атаман Роман.

Пейзаж, к которому разбойники уже успели привыкнуть, открывался из логова безрадостный. Хлюпающая, будто живая, зелено-коричневая топь. Колючий непроходимый кустарник. Изогнутые, увечные с виду, березки и убогие сгнившие коряги. Простирались болота на многие и многие мили, и даже если б нашелся тот, кто пройдет по трясине, как посуху, заблудился бы тут и не отыскал дороги назад.

Да что и говорить, место было нездоровое, гиблое, но люди, собравшиеся тут, как нельзя лучше подходили к нему. С бледной, зеленоватого оттенка кожей, спутанными волосами, горящими мутными глазами. Что-то было в их лицах такое, что глядя на них, возникало ощущение, будто не от земли они, как крестьяне, не от неба, как благочестивые христиане, а от тумана зыбкого болота. И все для них смазано, призрачно: смерть-жизнь, бытие-небытие, свет-тьма. Будто витал над каждым из этих людей зловонный болотный дух, впитывался в каждую частичку тела, овладевая сутью без остатка… Все эти невеселые мысли лезли в Гришкину голову, и он со страхом ощущал, как сам пропитывался гнилостным духом и может навсегда остаться здесь…

Потрескивали поленья в костре, в большом закопченном оловянном баке булькало варево, которого с лихвой должно было хватить на всю братву. Около бака суетилась Матрена, Лукерья же сидела рядом и разделывала на доске куски мяса. Около землянок было свалено оружие — сабли, пики, топоры. Один из разбойников полировал клинок, сидя на корточках и что-то насвистывая. Остальные занимались делами бесполезными — резались в кости, дремали, жевали какие-то листья. Вокруг костерка у самой воды расселась компания тех, кто любил почесать языками.

— Э-э, — протянул татарин, потирая рукой лысую голову. — Как же мы оплошали. Какие девки там были, ай-яй-яй!

— А жратвы столько… Наверное, не счесть, — вздохнул Мефодий, потирая пальцами толстые щеки. — И вино, и брага наверняка отменные. Очень уж этот злыдень — староста Егорий, так его расстак, до жратвы и до выпивки хорошей охоч.

— Ха, ха, Мефодька, — рассмеялся татарин, который почти всегда улыбался и не упускал случая побалагурить, — видать, прослышал Егорий, что такой зверь, как ты, в лесах завелся, и понял, что ни браги, ни жратвы, ни баб своих не видать ему теперь, вот с горя засаду и поставил.

— Эх, чертяка, тебе бы лишь бы ртом своим беззубым лыбиться, а у нас жратва и пойло скоро выйдут. Что делать тогда будем? — обеспокоенно произнес Мефодий.

— Ха, не пустил староста в свой огород, — не унимался татарин. — Только тебя, Мефодька, испугался. Нас-то что бояться? Нам много не надо. Ты ж — дело другое. Вон, какое пузо отрастил!

Действительно, живот у Мефодия был необъятный, аппетит еще более, за что и прозвище хозяин живота заслужил соответствующее — Пузо.

— Эка, разошелся, морда татарская, — беззлобно хмыкнул Мефодий, удовлетворенно возложив руки на свой живот. — Не особо шуткуй, а то и зашибить могу.

— Ладно, Мефодька, коль Старостины закрома не по тебе оказались, на, нашей бражки отведай, — татарин протянул свою кружку с пойлом. Лицо у Мефодия просветлело, он схватил угощенье и в три глотка опорожнил содержимое.

Едва прислушиваясь к разговору, рядом сидел, облокотившись на свой огромный топор, угрюмый и злой… Евлампий-Убивец. На ухе его запеклась кровь — след от стрелецкой сабли. На затылке вздулась здоровенная шишка — ударил ведь кто-то дубьем, да еще в самый сладкий момент. Найти бы кто. И вот тогда…

Он поднял свои прозрачные глаза и прикрикнул:

— Хватит кривляться, шуткарь… А тебе, Мефодий, лишь бы пузо набить… Ох, худо мне!

— Нам тоже худо, — пожал плечами татарин. — Жалко и Селезня, и Егорку Рваного, и всех других. Хорошие, удалые братцы были.

— Леший с ними, с твоими удалыми братцами! Сколько Господь отмерил кому — так тому и быть. Чего жалеть-то?

— Эх, Евлампий, что же ты говоришь такое? — укоризненно произнес сидящий на бревне и греющий руки у костра разбойник по имени Сила.

Внешность его вполне соответствовала имени. Был он широкоплеч, массивен, казался толстым, но жир в нем напрочь отсутствовал, одни лишь крепкие мышцы. На мощной шее сидела тяжелая голова, глаза настороженно поблескивали из-под неприветливо сдвинутых бровей. Сразу было видно, что человек этот опасен и очень могуч, способен на многое. На правой руке Силы недоставало двух пальцев, за что он и получил кличку Беспалый, лицо и руки украшали шрамы — следы многих схваток, в которых приходилось участвовать. Следы побоищ придавали ему еще более устрашающий вид, обычно у противников душа уходила в пятки, и недаром. Бился Сила всегда хорошо, ожесточенно. И мало кто мог с ним сравниться во владении секирой или огромной дубиной, которой он играючи сшибал наземь лошадь со всадником.

— Сам повел людей на гиблое дело, погубил, а теперь словом добрым вспомнить их не желаешь, — покачал головой Сила.

— А кто знал, что дело гиблое? — воскликнул Убивец. — Ты, что ли? Так чего же тогда сразу не сказал?

Сила пожал плечами, а Евлампий поднял глаза, и они уперлись в Беспалого. Прочитать в них что-либо было невозможно, но мелькнуло нечто похожее на вызов.

— Не, братцы, неспроста все это, — еще шире улыбнулся татарин. — Чую, что неспроста.

— Что — неспроста, татарская твоя морда? — спросил Мефодий, грустно глядя в пустую кружку. — Как с тобой ни поговоришь — всегда у тебя все неспроста.

— Где же это Мефодька видел, чтобы городовые стрельцы просто так по деревне околачивались? Ждали они нас там, — произнес татарин.

— Ждали, — тупо повторил Убивец.

— И чего это они нас там ждали? — громко заржал здоровяк Мефодий, отбросив прочь пустую кружку и плотоядно облизываясь. — Они же не знали, что мы туда придем. Эх, татарин ты и есть татарин! Заранее только сватов ждут.

— Мефодька, ты все мозги в кружке размочил. Ежели ждали, значит, какой-то соловей насвистел — вон они, родимые, прям в клетку летят…

— Можа, секрет, какой у нас высмотрел?

— Дурень ты, Мефодька. Кто ж наобум в лесу секреты ставит? Не подходит… Кто, кроме нас, знал, что мы к старосте в гости собрались? — не отставал татарин.

— Никто… Слышь, Хан, чем языком-то молоть, лучше еще бражки принеси.

— Дурачина ты простофиля. Если никто, кроме наших, об этом не знал, значит, среди нас и есть тот соловей, что про все воеводе и старосте напел.

— Ну да, — удивленно посмотрел на татарина Мефодий. В его глазах промелькнула искорка интереса. — И кто же это такой?

— Не знаю. Но кто-то есть, ха-ха. Наверное, кто больше всех вынюхивает, везде шастает, чтоб узнанное про нас воеводе в клюве принести. А кто именно — не ведаю.

— Ну-у, — расстроился Мефодий. — Я уж думал, ты сразу скажешь, кому башку сворачивать. Хм, шастает… Мало ли кто куда шастает. He-а, так долго будем искать. Бог с ним, с соловушкой с этим.

— А если снова продаст?

— Такова, значит, горькая судьбинушка наша, — вздохнул Мефодий.

— Продаст, — неожиданно тихо, под нос, как змея, прошипел Убивец, но его услышали все. — Кто?

— Вряд ли из тех, кто в деревню к старосте ходил, — пожал плечами татарин. — Дурак он, что ли, нарываться.

— Нет, — голос у Убивца теперь был равнодушен и безжизнен. — С нами он был — сердце мне говорит. Привел нас на погибель… Нелегкая смерть его ждет. Ох, нелегкая…

Исподлобья, дьявольским своим взором он обвел сидящих у костра. У Гришки все внутри оборвалось, когда мутные глаза Евлампия остановились на нем.

«Вот так и выглядит смерть, — подумалось Гришке. — Эта смерть не будет так добродушна и мягка, как та, в зимнем лесу».

Но Убивец отвел взор и прохрипел:

— Дознаюсь… Ох, нелегкая смерть…

Глава 5 ЛИТВА. В ТРОКСКОМ ЗАМКЕ

«Трокский замок величаво возвышался над озерной гладью, и чтобы попасть в него, необходимо было воспользоваться помощью перевозчиков, сновавших на своих утлых челнах от пристани к острову и обратно.

День клонился к вечеру, когда начальник отряда псковских лучников пан Ян Бельский с сотником и десятком воинов подъезжал к переправе.

— Эй, перевозчики! Срочно доставьте нас в замок! — мощным басом прокричал пан Бельский.

— Никак невозможно, ясновельможный пан! — отвечал с глубоким поклоном один из литовцев, ведавших переправой.

— Что за черт? Почему?

— У нас строгий приказ от самого князя Витовта Кейстутовича ни в коем случае не возить господ с оружием в замок.

— Давно ли вы получили сей приказ? — осведомился пан Ян.

— Сию минуту! Говорят, что проклятые крыжаки опять что-то замышляют супротив нашего князя-солнышка… Да еще говорят, что их всех побили, более тыщи… — ответил кто-то из перевозчиков.

— Ну, если десяток драбантов — тыща, то двенадцать рыцарей ордена меченосцев сойдут для этих дураков за тьму тьмущую! Быстро до них слух дошел о нашей скромной победе… — усмехнулся пан Ян, обращаясь к сидящему в седле сотнику, а перевозчику крикнул: — Мы же не крыжаки!

— Знаю, ясный пан, да приказ больно строг. А вот сюда, кстати, гребет княжий посыльный. Видно, заметил вас из окон замка. Он и распорядится насчет переправы.

Действительно, к пристани подходила небольшая барка, в которой восседал на покрытой красной кошмой скамье престарелый помощник каштеляна замка, подчаший шляхтич Кобзич. Он, конечно же, сразу узнал младшего сына знаменитого Здислава Бельского, носившего на своем щите герб Козерога.

— Челом бью, ясному пану! — закричал он, как только барка коснулась пристани. — Добро пожаловать в Трокский замок! А наш государь уже соскучился по тебе. Только за обедом вспоминал…

Кобзич кое-как на нетвердых ногах ступил на деревянный настил. В то же время и Ян Бельский соскочил со своего коня. Шляхтичи обнялись по давней сословной традиции, существовавшей среди польских дворян.

— Перевозчики, немедля доставьте всех воинов с оружием в замок! — приказал он литовцам, а сам вместе с гостем отправился в обратный путь на той же барке.

— Наслышаны мы про ваши подвиги, ясный пан! — говорил Кобзич, обращаясь к Бельскому. — Хорошо бьете проклятых крыжаков. Да, по правде сказать, где найдешь сегодня еще таких знатоков военного дела, как псковские лучники. Ведь это самые меткие стрелки в наших землях!

— Да, великий князь знает, из кого надо набирать свою личную гвардию, — как бы вскользь заметил Бельский.

— И знает, кого ставить над ними сверху! — польстил подчаший и тут же спросил: — Не слышно ли чего о грядущей войне? А то ведь сабли в ножнах ржавеют.

— Хотел бы я проникнуть в мысли нашего князя, — развел руками начальник лучников. — Скрытен наш государь, да и правильно…

— Это правда! Так-то он все больше молчит, а на завтра объявляет поход, никому и невдомек. Налетит, как сокол, на вражью рать и — аминь! Да и пора уже пощипать перья у этих проклятых схизматиков! Совсем они обнаглели…

— Верно, молвишь! Один враг у Литвы и Польши — немец! Правда, москали — тоже еретики, но они все ж-таки славяне. И сколько их князей полегло у реки Ворсквы с мечами в руках! Только тот, кто дрался плечом к плечу с русичами, может уважать их и удивляться им!.. Я поляк и католик, но клянусь Святым Станиславом, на поле брани я побратался и с русскими, и с жмудинами, даром что последние — настоящие язычники! Но это — не беда… Не понимаю только одного, почему двоюродный брат нашего великого князя Витовт Кейстутович все еще пребывает в язычестве?.. — пожал могучими плечами Ян Бельский.

— На все воля Божья. Каждый познает Господа и поклоняется ему, как знает! Ведь не так давно и сам великий князь не являлся христианином, однако снизошел на него свет истиной веры! Так будет и с братом его, попомни мои слова, — пояснил Кобзич.

Когда Бельский оказался в замке, его провели в высокий зал, расписанный картинами из недавнего прошлого.

Окруженный толпою слуг и придворных в глубине зала стоял мужчина среднего роста, плотного телосложения. Он отдавал распоряжения резким, странного металлического тембра голосом. Привычка повелевать слышалась в каждом его слове, чувствовалась в каждом жесте. Это и был сам князь Жмуди Витовт Кейстутович, которого немцы и поляки называли Витольд.

Заметив Бельского, князь будто переродился. Глаза его засветились видимым удовольствием. Он встал и быстро пошел навстречу вошедшему. Гость хотел по обычаю преклонить колено, но Витовт не допустил этого и горячо обнял сына своего ратного товарища, с которым делил пищу и кров во многих походах.

— Рад, что ты смог наконец приехать сюда. Как тебе служится у этого несносного выскочки — князя Скиригайлы? Он все еще считает себя владетелем всей Литвы, а король польский Ягайло — его брат — во всем ему помогает и поддерживает? — поинтересовался он.

— Думаю, недолго осталось ему числиться в правителях… — только и заметил Бельский.

— Вот об этом я и хотел с тобой перемолвиться. Но подожди, не здесь и не сейчас. Везде полно предателей, — предостерег Витовт.

— А я-то хотел поговорить еще и о том, что пора бы выступить и против несносных крыжаков! Время пришло, — горячо произнес пан Ян.

— Не спеши, мой молодой друг. Доберемся и до них. А сейчас я готов связаться с самим сатаной, только бы изгнать Скиригайлу из захваченного им Витебска. Этого я хочу! — не менее горячо ответил Витовт.

— Нет, немцы вам этого не простят. Будет новая война! — покачал головой пан Ян.

— Что будет, то будет, — сказал Витовт, дружески похлопав Бельского по плечу.

Только поздним вечером пап Ян смог вернуться к своим лучникам, коротавшим время за игрой в кости. Сотника среди них не было.

— Где Олекса? — спросил он у подчиненных.

— Не в себе он, ясный пан. Ходит, как привидение, по крепостной стене. Там его и найдешь, — ответил один из десятников.

Действительно, сотник Олекса Смелый неприкаянно бродил по каменным лестницам, ведущим на стены крепости. Иногда его приветствовали знакомые стражники, охранявшие наиболее уязвимые для проникновения врага места. Но Олекса не отвечал на приветствия, словно сомнамбула следовал он по узким ходам и переходам, освещенным только неверным светом факелов. С того самого дня, когда впервые встретил на балу в доме Бельских панну Ядвигу и перебросился с ней парой слов, он чувствовал стеснение в груди. Все мысли теперь у него были обращены только на эту белокурую гордую красавицу.

Сотник дважды пытался поведать полячке о своих чувствах, но оба раза его постигала неудача. И все по вине самой пани Яди. Как только та видела растерянное лицо Олексы, то тут же начинала над ним подшучивать, упрекая в робости с женщинами. Но однажды она сама пригласила его прогуляться у стен замка. Этой поездки молодой влюбленный никогда не забудет. Именно тогда ему впервые удалось выдавить из себя слова любовных признаний и предложить полячке руку и сердце. Она обещала ему ответить через несколько дней. И вот тот день настал! Встреча должна была состояться в одинокой беседке, затерянной в лесу на берегу озера. Однако когда Олекса примчался туда на крыльях любви, он обнаружил там полный разор. Беседка догорала. Земля вокруг нее была истоптана конскими копытами.

Все разъяснил один из слуг пани Яди, которому чудом удалось спастись от напавших на беседку орденских слуг.

— Я видел того негодяя, что увез нашу добрую госпожу, и готов указать его вам! — заявил он.

В одиночку преследуя отряд хорошо вооруженных врагов, Олекса домчался до самого пересечения двух дорог. Одна из них вела в Штейнгаузенский замок. Он готов был сломя голову скакать дальше и в одиночку взять приступом монастырские стены, но здравые размышления о сильном гарнизоне, состоящем из двенадцати рыцарей и не менее сотни драбантов, удержали его от необдуманных действий.

Вернувшись в Трокский замок, где находился небольшой отряд псковских лучников, сотник поспешил поведать пану Яну все свои горести в отношении потери возлюбленной.

— Надо напасть на замок и полностью разрушить его! — восклицал он.

— Не торопись, еще не время, — сдерживал его порывы пан Ян. — Придет срок — и эти крыжаки еще зальются кровавыми слезами. Тогда-то мы и припомним им все обиды! А пока еще не пробил час.

— А может быть, обратиться за помощью к нашему князю? — Олекса посмотрел на балкон княжеских покоев.

— Ему только и дел, что спасать чужих невест… — скептически проговорил пан Бельский. — У него теперь о другом голова болит: как бы прибрать к рукам великокняжеский престол.

— Ну, тогда я сам проберусь в рыцарский замок и спасу панну Ядю…

— Эх, молодо-зелено! — улыбнулся командир лучников. — А ведь выглядишь умудренным опытом воякой. Мне бы твои годы, твою неуемную страсть!.. Увы, все прошло и кануло в вечность. Не горюй! Не будь я сыном славного Здислава Бельского, бившего проклятых крыжаков во время сражения у Ворсквы! Мы еще потешимся… А ну позвать сюда моего мудрого друга Марко. Кстати, вот и он. Ты, старый товарищ, появляешься всегда в тот момент, когда в тебе есть нужда… Уж ты-то сумеешь дать добрый совет, как нам вызволить паненку из лап орденских вертопрахов!

…От воспоминаний о недавнем прошлом Олексу отвлекло появление на гребне стены друга и начальника — пана Бельского — собственной персоной.

— Вот где ты прячешься! — пробасил он. — Не волнуйся, все в порядке. Очень скоро мы получим известие из замка монастыря. И надеюсь, это будут добрые вести. Порукой тому то, что придут они от человека, нам хорошо известного и проверенного. Наберись терпения.

— Уж лучше бы сразу в бой! — простонал Олекса. От избытка чувств он запустил камнем, который до того держал в руке, в темный угол крепостной стены. Оттуда раздался крик боли, и тут же ноги в сандалиях быстро застучали по ступеням лестницы, ведущей вниз.

— Нас подслушивали! — вскричал сотник — и бросился вперед, обнажая меч. Но сколько он ни искал, наушника так и не нашел. Тот словно в преисподнюю провалился…»

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 6 РУСЬ. ЧАРЫ ЛЕСНЫЕ — ВСТРЕЧИ КАБАЦКИЕ

Варвара не умела долго горевать. Она любила жизнь. Любила себя, молодую и красивую в этом интересном, наполненном радостным очарованием и лишь изредка печалью, мире. Она жила сегодняшним днем, не желая заглядывать в сколь-нибудь отдаленное будущее, а еще меньше — думать и сокрушаться о прошлом, в котором было немало всякого.

Больно прошлось лихолетье по ней. Сгинула в страшные годы вся ее семья, а сама Варвара, на счастье, очутилась в деревеньке у губного старосты, любившего красивых девок.

Чего только ни творилось в селе. Бывало, староста и воевода упивались так, что плясали голыми или выряжались в срамные одежды. А уж пили, как свиньи в зной. И как напьются — до девок охота в них просыпалась. Вот полгода назад пьяный взор воеводин на Варваре и остановился… Ну, что было, то было и теперь быльем поросло. Такие уж бабьи дела — подневольные. Ни злости, ни возмущения, ни, тем более, ненависти к воеводе у нее не было никакой. Варвара даже жалела его и по голове гладила, когда он, всхлипывая, пьяно талдычил:

— Ох, грехи мои тяжкие. Скольким душам христианским от меня туго пришлось. Ох!..

И Варвара вытирала ему слезы, уверяла, что лишь доброта и покаяние — путь к спасению, и тогда Господь не только все грехи простит, но и вознаградит, ибо кто в грехе раскаялся — для Бога даже дороже того, кто греха этого не совершил. Тут у Варвары голова работала — языком молола баба без устали да и горела искренним желанием наставить заблудшую овцу на правильный путь.

А воевода кивал и обещал назавтра чуть ли не с сумой отправиться в Москву, а потом — и по святым местам, грехи замаливать. Но это бывало вечерами, а утром, проснувшись с перепою злым и больным, он тут же приказывал выпороть кого-нибудь из холопов, который, по его мнению, недостаточно расторопен или чересчур вороват. Да, Богу Богово, а воеводе — воеводино…

Свет в большую комнату терема падал через небольшое, больше подходящее для бойницы, да и задуманное для этого, оконце. Мебели было немного — на Руси не любили ее излишек: резной, обитый медью сундук в углу, несколько левее — лавки, в центре — длинный дубовый стол, по обычаю покрытый серым куском холста. Иметь непокрытый стол считалось неприличным.

При хозяине из сундука извлекалась красивая, шитая красной и зеленой нитью, богатая скатерть. Но без него для управляющего имением, Ефима, и его любимчика, рыжего холопа Бориски, это было бы слишком жирно. Обычно эти двое любили посидеть в тереме за хозяйским столом. Сейчас там устроился один Бориска. Управляющий же обходил свои владения.

Варвара поставила на стол чугун с брюквой, и в этот миг Бориска похлопал ее по мягкому заду и попытался обнять. Он давно не давал ей проходу, лип, как репей, да еще случая не упускал руки куда не надо сунуть.

— У, глаза твои бесстыжие! — Варя сердито сверкнула очами и быстро отпрянула от него.

— Ох, недотрога какая, — улыбнулся Бориска своим тонкогубым и широким, чуть ли не до ушей, ртом. Улыбка у него была дурашливая и неприятная. — Тебе бы все с боярами да дворянами крутить, а на доброго парня и глаз не поднимешь.

— С кикимором лесным лучше гулять, чем с тобой, рыжим охальником!

— С кикимором, ха!.. Или с лиходеем. Как тот разбойничек тебя увидел, так и растаял. А хорош-то был, нечего сказать. Я за всем энтим из окна наблюдал, как он за руку тебя, ласточка, тащил. Нет, правда, хорош — огромен, противен… Небось жалеешь теперь, что он тебя по дороге выбросил?

— Это я его бросила… Убежала, — в сердцах бросила деваха.

— Ха, убежала она. Экая ловкая, — ухмыльнулся Бориска.

— Вот такая! — Варвара отвернулась. Ей не хотелось, чтобы Бориска видел, как изменилось ее лицо.

Она не раз вспоминала нескладную, неуклюжую фигуру ее спасителя, его худое, с заостренными скулами, с мальчишеским пушком на подбородке, лицо. Чем-то тронул он ее душу. Скорее всего просто понравился, хотя она и сама не хотела себе в этом признаваться. О том, как она спаслась, правду никому не рассказывала, отделывалась общими словами, охами да ахами.

— Значит, тебе любы только разбойники, — продолжал кривляться Бориска, даже не подозревая, в какой мере он прав. По его тону чувствовалось, что он злится и обижается.

«Ну и пусть обижается, — подумала Варя. — Мне с ним детей не крестить».

— Кому они любы? — послышался скрипучий, как несмазанная дверь, голос.

В комнату, вытерев о рогожу сапоги, вошел управляющий Ефим. Был он невысок, лысина, как и старательно начищенные сапоги, отбрасывала солнечные зайчики, зато борода была велика и окладиста настолько, что смотрелась как-то неестественно и хотелось за нее дернуть, чтобы проверить — не приклеенная ли. Разбойники, совершавшие налет на деревню, смогли бы без труда узнать в нем того мужичонку, который сидел на пороге и отказался пустить их в терем.

Управляющий, как всегда, был чем-то озабочен, и его цепкий быстрый взор обшаривал всех, будто обыскивал. Ефим был хитер, подворовывал, как и положено управляющему, и не слишком любил женский пол, так что с домогательствами к хозяйским девкам не приставал.

Он плюхнулся на скамью, взял ложку, пододвинул к себе тарелку с брюквой, курицей и солеными огурцами и начал уплетать за обе щеки. Он всегда хотел есть и съедал не меньше, чем иная семья. Если бы он знал грабителя Мефодия, то им было бы чем потягаться.

— Мало им ноздри рвут, злодеям энтим, — сказал рыжий, стремясь завязать разговор. — Эка куда — супротив воли государевой идти…

— Это они с голодухи шалят, — рассудительно произнес управляющий, пережевывая кусок курицы. — Ежели бы жратвы всем достало, так зачем грабить? Токмо так не бывает, чтобы жратвы всем вдоволь было, — он взял огурец и с хрустом откусил от него добрую половину.

— Нет, просто им злобствовать нравится, — покачал головой Бориска.

— Тоже могет быть. Злобствовать — кому только ни нравится. Вон, воеводе нравится, хоть и государев человек.

— Все мы люди Божьи и по Божьему подобию сотворены, — встряла Варвара, примостившаяся на краю скамейки. — И людям злобствовать не положено.

— Ишь девка, слов-то каких набралась, — усмехнулся Ефим в свою невероятную бороду.

— Умная, — хмыкнул угодливо рыжий.

— Ну, а мы поумнее будем, — махнул рукой Ефим. — Все это пустые слова, а дела в том состоят, что в положенье мы не слишком завидном. Что стрельцы шуганули разбойников, оно, конечно, неплохо. Вот только на самом отшибе живем, и те трое служивых, что нам хозяин для защиты оставил, то есть попросту на нашу шею посадил, — невелика защита. Они все больше на еду да на выпивку наседают, да все Марьяну в углу зажать норовят. У нас же всего шестеро мужиков с вилами.

— Это уж правда, — вздохнул Бориска.

— Так что нам со злодеями или замиряться надоть, или помочь их изловить — не то совсем жизни нам не будет, изведут они нас с бела света.

— Лучше замириться, — сказал рыжий.

— Нет. Трех стрельцов мы еще прокормим, а ты попытайся-ка целую шайку на довольствие поставить. Тогда с голодухи сами пухнуть начнем.

— Это уж точно, — заметил Бориска, привыкший к сытости, безделью, к барскому столу, как кот к кухне. — Ну и как же быть?

— Изловить их надоть, — заявил Ефим. — Только как это сделать?

— Это у Варвары спрашивай. Она лучше всех нас разбойников знает. И ей известно, за какое место надо шалуна взять, чтобы к воеводе привести, ха-ха! — хохотнул Бориска.

— А ухватом по хребтине не хочешь, охальник! — Варя схватила с лавки ухват и замахнулась.

Рыжий отскочил в угол, запросив пардону:

— Ну, ну, шучу я!

— Шутит, — ухмыльнулся Ефим, поглаживая руки. — Эх, что-то голоден я…

Накормив мужчин, Варвара направилась в курную избу сразу за оградой боярского терема. Жила она там вместе с доброй, но очень глупой и болтливой Марьяной, которая была необъятно толста и овдовела давным-давно. Года четыре назад сам староста ластился к ней, но потом, то ли интерес к ней потерял, то ли вообще ко всему женскому полу. Теперь больше к вдове захаживали стрельцы, сопровождавшие губного старосту. Была она баба хозяйственная и с Варварой уживалась прекрасно.

Марьяна перебирала просо. Низкий потолок нависал над самой её головой, дым от большой печи выходил прямо в маленькое оконце, дощатый пол не давал промерзнуть зимой, а из мебели были только лавки. За перегородкой кудахтали куры, и изредка мычала корова — обычная курная изба, жилище довольно неуютное, но теплое и русскому человеку привычное.

Варвара вытащила из-за печи корзину и сунула туда сверток с приготовленными яйцами, брюквой, огурцами и краюхой хлеба.

— Опять по ягоды? — закудахтала Марьяна. — Плохо ты их ищешь, мало находишь. Надо бы мне тебе показать, как искать. Сколько ты за ними ходишь? Лучше б по дому что сделала бы. А вот я эти ягоды…

— Ох, ладно. Нравится мне по ягоды ходить, — отрезала Варя.

— Все вечерами по лесу шастаешь. Сожрут тебя волки. Да и Ефим беспокоится, спрашивает — куда это ты все ходишь. А я ему так и сказала, что ты ягоды не умеешь собирать… — зудела Марьяна.

— Я пошла!

Марьяна посмотрела ей вслед и покачала головой.

Варвара любила лес, наслаждалась им, будто пила его, как прохладную воду в жаркий полдень. Она любила бьющую в глаза зелень листьев, бархатную мягкость мха, бездонную голубизну неба. Ласковое солнце обливало своими лучами ее лицо, придавало силы. Она не боялась чащи, не страшилась ни ям, ни болот, ни лесного зверя.

Волков люди давно отвадили, но пару раз она все-таки встречала этих хищников. Пересеклись их взоры, постояли немного друг против друга зверь и человек, глядя глаза в глаза, и разошлись. Учил Варвару один человек, как со зверьем обращаться. Главное, даже в мыслях зла не держать, быть уверенной, незлой — и даже волчья душа это почувствует. Правда, водился в лесах зверь и пострашнее волка — человек.

За спиной ее послышался треск. Она обернулась и увидела, что на поляну вышел огромный лось. Он уставился на девушку. Та сделала шаг навстречу. Зверь отпрянул, но остался на месте.

— Ну что ты, сохатый? — Варя улыбнулась и медленно пошла к нему. Лось неотрывно смотрел на нее и неожиданно успокоился. Она похлопала его по шее.

— Красивый… сохатый.

Девушка не торопилась. А куда спешить? Вот и сосновый бор, дальше идет бурелом. В эти места обычно никто не забредает, поскольку пользуются они дурной славой, а тут же под боком и Мертвые болота. На болотах, говорят, нечистые на свои шабаши собираются, и оттуда ни за что живым не выбраться. Разбойники, которые в последнее время кровь всем портят, ходят слухи, там хоронятся. Не иначе с чертом договор заключили, раз тот их не трогает?.. Или, может, они просто одним миром мазаны. Хотя мальчишка-спаситель на продавшего черту душу вовсе не похож.

Пробравшись через гнилые коряги, Варвара перепрыгнула быстрый ручей и вышла на небольшую поляну, окруженную кустарником и могучими деревьями. В центре ее — почерневшая полуразвалившаяся избушка, которая, казалось, стояла здесь от Рождества Христова. На нескольких кольях, вогнанных в землю, висели глиняные горшки. Воображение тут же подсовывало мысль, что и не горшки это вовсе, а черепа легкомысленных путников, которых заманила сюда нечистая сила, чтобы полакомиться человечинкой. И что под избушкой — курьи ноги, а живет в ней самая настоящая Баба Яга или какое-нибудь другое отродье, о котором немало рассказывали Варваре с детства и в существовании которого она не сомневалась ни на миг.

Девушка толкнула расшатанную, потрескавшуюся дверь и шагнула за порог. Из-под ног, мяукнув, скакнул и уселся на балке под потолком большой полосатый кот. Внутри изба была, как изба — печь, лавка, глиняная посуда на полках, вилы и лопата в углу.

— Есть тут кто? — крикнула Варвара.

Никто не отозвался.

Она шагнула к печи, погладила пальцами стоящее на лавке около нее большое серебряное блюдо с замысловатым орнаментом и незнакомыми письменами — подобные вещи могли быть только в богатых домах и им совершенно нечего делать в таких вот нищих заброшенных лачугах. Тут девушка вздрогнула.

Сзади заскрипели ступеньки, и свет в избе померк — проход заслонила огромная, широкоплечая фигура. От нее веяло силой и тайной.

— Что тебе, красна девица, надобно в жилище моем?

Голос был низок, груб, в нем чувствовалась угроза. Вряд ли можно было ждать чего-то хорошего, услышав его.

— Заблудилась я, — жалобно всхлипнула Варя. — Места дурные, знаю их плохо. Вывел бы ты меня, мил человек, отсюда, дело доброе сделаешь.

— Если заблудилась, то на веки вечные здесь останешься — не отпустит тебя лес, закрутит, заморочит. Будешь отныне здесь жить да о человечьем житье-бытье мне рассказывать. Так и пройдет жизнь твоя, а я потом следующую пигалицу такую дождусь.

— Ох, страшные вещи говоришь ты, — начала Варя, нахмурившись, но не выдержала и рассмеялась. — Ох, и весело, дед Агафон, с тобой!

— И с тобой, пичуга, тоже.

— Вот поесть тебе принесла.

Она протянула хозяину избы корзину с сдой. Он развернул сверток, заинтересованно осмотрел содержимое и произнес сухо:

— Для мудреца пища — это Слово Божье да раздумья об истинах высоких и важных. Кто плоть свою смирит, лишь тот Слово постигает.

После этих напыщенных слов он взял брюкву, посолил грубой солью и съел…

Год назад занесло Варвару по глупости в Мертвые болота, провалилась она в трясину, в мыслях уже с жизнью распрощалась, вот тут и появился огромный, с развевающейся седой бородой, старик. Могучими руками обломил он ветку, к удивлению Варвариному, попросил у дерева прощения, после этого протянул ее утопающей. С трудом, но вытянул он девушку, едва не увязнув сам, и отвел ее в эту самую избушку. Там, продрогшую, трясущуюся гостью напоил каким-то отваром, который сразу успокоил ее и прогнал озноб. Затем старик погладил Варвару теплой, на удивление, мягкой для лесного жителя ладонью по голове, и девушка провалилась в черный, без мыслей и видений, сон.

Проснулась она полностью здоровой. А потом повадилась ходить сюда.

Откуда взялся здесь Агафон, кем он был раньше и даже что представлял собой, теперь — об этом Варвара могла только догадываться. Лет ему было уже немало — но сколько? Пятьдесят? Больше? Порой ей казалось, что он стар, как мир. А порой, что молод, как она сама.

Телом хозяин был необычайно силен, а еще сильнее — умом. Спроси кто Варвару, что она думает о нем, сказала бы сразу, что человек этот православный, может быть даже, почти святой, живущий отшельником и думающий об одном — как бы лучше мир этот да Слово Божье постичь. Молился Агафон денно и нощно за матушку Русь, иноземцами жестокими да войной и голодом истерзанную, но восстающую из пепла. Без устали бил он поклоны, целовал образа, взывал к Богу.

Варваре порой приходило в голову, что все-таки Агафон не очень похож на истинного отшельника — в глазах его горел веселый огонь, был он не прочь пошутить, беззлобно подначить. Суровости, угрюмости и неприступности, которые полагаются затворнику, в нем не водилось. Зато теплились доброта и любовь ко всему живому — будь то хоть букашка, хоть дерево. Не горел он большим желанием усмирять плоть — всегда радовался, когда Варвара приносила ему вкусную еду. Тогда он «брал грех» и предавался чревоугодию.

Владел Агафон какой-то таинственной силой и иногда делал такие вещи, что Варвара со страхом спрашивала:

— А не колдун ли ты, дед?

— Кто знает… А хотя бы и колдун, но человек-то все равно Господу нашему преданный…

После таких разговоров в душу Варвары закрадывались сомнения. Она с детства немало была наслышана о чародеях. Помнила Варя, как рассказывала ей бабка, что они должны обязательно иметь свирепый взор, серое лицо, сросшиеся брови, злую улыбку. Говорила, что колдуны сутулы, малоразговорчивы, шепчут все время себе под нос. Ничего общего с внешностью Агафона это не имело.

Колдуны портят скот, общаются с духами, они неуязвимы, и справиться с ними можно только тогда, когда тень их начнешь бить. Испокон веков на Руси их боялись, а иногда и сжигали. Однако к Агафону, как ни старайся, ничего из этих ужасов не относилось. Зато он умел лечить наложением рук, знал множество отваров, трав, снадобий, заговоров.

Варваре становилось стыдно от своих подозрений, и тогда она с особым вниманием слушала отшельника.

А говорил Агафон о христианском учении, о древней народной мудрости, о почтении к земле своей и о далеких странах, где живут люди в добре и радости. О благословенной Богом земле — Беловодье — обители счастья и света, которую давно ищут отчаявшиеся и обиженные…

Агафон поблагодарил Варвару за подарок и уселся на лавку.

— Вижу, девка, лежит у тебя на сердце камень, гнетет тебя. Правду ли говорю? — спросил он.

— Правду, — ответила Варя.

— Никак лихой люд на деревню вашу приходил?

— Да-да, — удивленно подтвердила девушка.

Дед Агафон прикрыл глаза, расслабился и неживым голосом произнес:

— Вижу… Вот они, их много, они подходят к терему… Стрельцы отбили нападение… Дюжий разбойник тащит девицу в лес. Она кричит… Девица… Так это же ты! Вот лес, злодей хочет снасильничать и убить тебя… Но… Защитил тебя твой ангел-хранитель, не то худо бы пришлось.

— Как?.. Как ты узнал это? — изумилась Варя.

Такого еще она не видывала. Иногда старец мог угадывать, предчувствовать грядущие события, и пророчества эти нередко сбывались. Порой очень точно угадывал он события прошедшие. Но сейчас он говорил как по писаному.

— Кто избран для служенья, тому великая цепь событий — книга открытая, — сказал Агафон красиво, с выражением. — И только посвященные владеют грамотой, чтобы читать книгу судьбы.

— А я смогу когда-нибудь овладеть ей? — с замиранием сердца спросила Варвара.

— Коли помыслы у тебя чисты и готова ты надлежащее упорство проявить — почему бы и нет?

— А можешь ты сказать, что с тем, кто спас меня, стало?

— Ничего нет проще. Зовут его Гришка, сын Николая. Пока молод и глуп, но со временем поумнеет. Тощ, высок… Кстати, вон тот парень, что остановился в дверях избушки, очень уж на него походит…

Варвара быстро оглянулась и увидела в дверном проеме, что в дверях действительно стоял долговязый парень. Точно он, Гришка! От неожиданности она чуть не потеряла дар речи.

Парень вошел в избу и, когда увидел Варвару, рот его в удивлении приоткрылся.

— Ну вот, дети мои, опять вы встретились, — по-доброму улыбнулся Агафон.

Варвара шагнула навстречу Гришке и, будто не веря в то, что он здесь находится на самом деле, легонько коснулась пальцами его щеки.

— Настоящий, не боись, — пробурчал отшельник. — Тоже, случаем, к деду Агафону занесло.

— Так это… Так это он тебе рассказал обо всем? — спросила она.

— А то кто же?

— А я поверила, что ты все угадал! — воскликнула возмущенная Варя.

— Признаю, что в порыве благом поведал тебе то, что рассказал мне сей отрок, — глаза Агафона смеялись.

— Ну, а пророчества…

— Пророчества? Будут тебе и пророчества, — пообещал дед.

Он взял серебряное блюдо, поставил его на пол, зачерпнул из кадки воды и вылил на серебро.

— Серебро, вода, мысль, — взял старец Варвару и Гришку за руки. — Смотрите в воду! Вода — мать сущего, все, что было, все, что будет вобрано в ней, равно как и то, чего не было и чему Богом быть положено. Смотрите!

Варвара застыла каменным идолом и ощущала лишь растущее тепло ладони Агафона. Варя отдернула бы руку, да двинуться не могла. Смотрела она в воду, но воды не видела. А видела скалы, неприютный край, голубое небо и как она (это точно была она!) стоит у обрыва. Запястье её сжимает чья-то рука. Не Агафона, кого-то другого. На сердце — спокойствие и радость.

Девушка очнулась и встряхнула головой. Неуютный пейзаж исчез, снова она была в избе вместе с колдуном и Гришкой.

— Кто что видел, — произнес отшельник, — то пускай при нем и останется. А я скажу, что судьбы ваши тесно переплетены. Вам решать, как будет — сгорите ли, как желтый лист, в пламени, коль слабы окажетесь, или, коль сильны духом, идти вам в края далекие-неведомые, где может сбыться то, о чем думалось и мечталось.

Варвара бросила косой взгляд на растерянного, взъерошенного Гришку, чувствуя, что уши ее пылают. Сердце билось учащенно, в голове стучала мысль — неужели это и есть мой суженый?

Агафон ласково взял ее ладонь и соединил с Гришкиной…

Солнце клонилось за лес, и ночь готовилась овладеть миром.

Варвара вернулась домой. Голова ее была легка, девушка будто опьянела. Управляющий сидел на крыльце и, как всегда, что-то жевал. Рыжий Бориска стоял рядом, опершись о резную, бутылочной формы, колонну, поддерживающую навес над крыльцом.

— Смотри-ка, Бориска! Ха, любовь твоя пришла. Опять по лесу бродила. И не надоело ей? Задерут ее волки, точно задерут.

— Невелика потеря, — махнул рукой Бориска.

— Ну да, для тебя невелика. А мне ответ держать. Ведь самому воеводе она приглянулась. Он ее ласкал, а потом самолично за косы таскал. За косы не каждую бабу воевода таскать станет, — сказал Ефим.

— Да уж, не каждую.

— А ягод она мало собирает, — покачал головой управляющий.

— Да уж, мало.

— Слухай, Бориска, а может, она вовсе и не по ягоды ходит?

— А чего, по грибы, что ль?

— А может, она веселье какое в лесу нашла.

— Да брось, с кем? Вон, глухомань вокруг. Разве только с ведмедем ей развлекаться.

— Ха, с ведмедем, говоришь? Ну что ж, — Ефим подозрительно посмотрел в сторону хаты, где скрылась Варвара. — Может, и с ведмедем. Он тоже разный бывает. Повстречать бы одного такого. Как думаешь, Бориска? Что нам хозяин за евонную шкуру даст?..

* * *

Кабак располагался на окраине городка, впритык к главной дороге, ведущей в сторону Первопрестольной.

Здесь всегда было людно. Захаживали в кабак и крестьяне, и служивые, собирался и темный сброд, шаливший с кистенем, появлялся изредка и беглый люд. Частыми гостями были купцы, которые били по рукам и заключали договора на мед, пеньку да добротное аглицкое сукно. Богатые и бедные, честные и воры — никто не брезговал этим местом, поскольку здесь было все, чтобы потрафить и тем, и другим. А потому дела у Хромого Иосифа — хозяина этого заведения — шли хорошо и поводов жаловаться на жизнь у него не имелось.

Посетителям, исходя из того, насколько полнились деньгой их карманы, подавали тут кулебяки, и пряженые, подовые пироги с мясом и яйцами да салом, битые огромные караваи, сырники, уху, соусы, птицу. Испокон веков любил русский человек поесть от пуза. Но еще больше любил он выпить, поэтому лились здесь рекой брага и буза, меды и иностранные вина.

Однако наибольшим уважением пользовалась горькая водка. Настолько прилипла она к русскому имени, что казалось, здесь и была изобретена, хотя это было совершенно не так, и пришла она в Россию из далекой Генуи, чьи жители долго хранили секрет этого напитка, изобретенного ими ещё в двенадцатом веке. Сами генуэзцы употребляли его лишь изредка и в основном как снадобье, по ложечке.

Шествие водки по Русской земле было настолько победным, что даже цари стали проявлять беспокойство — народ, мол, не работает, а только пьянствует. Иные пробовали даже запрещать её, но Борис Годунов отменил запреты ради наполнения казны, и пошла гульба пуще прежнего.

Царствующий ныне Михаил тоже подумывал об ограничении питейного дела, но решения пока не принял. Так что шел народ к Хромому Иосифу и пил, и дрался по пьяной злобе, и ругался, и кричал, и пьяно пел. Время от времени слуги выкидывали особо разошедшихся посетителей за порог прямо в глубокую лужу, в которой нежился громадный боров, недовольно хрюкавший при появлении нового соседа. Впереди их ждало нелегкое возвращение домой, горькое высчитывание понесенных убытков и тяжелая голова поутру, когда нечем опохмелиться.

В большом помещении набитого под завязку кабака было довольно сыро и зябко. Летом из опасения пожаров, которые в считанные часы уничтожали полностью города, состоящие из деревянных изб и частоколов, топить печи строжайше воспрещалось, так что в избах было неуютно, и многие горожане перебирались на заимки за город.

Еду помощники Иосифа готовили во дворе, а потом приносили аппетитно пахнущие блюда для денежных завсегдатаев, которые приходили сюда не только, чтобы напиться до зеленых чертей, но и вкусно поесть. Стряпали здесь отменно, как и не каждый боярский повар сумеет.

Дверь кабака распахнулась, и на пороге возник высокий, статный, с длинной черной бородой человек. Красная рубаха его, видать, недавно была куплена на ярмарке и еще не выцвела, а сапоги вообще могли принадлежать только богатею. Это был не кто иной, как сам предводитель разбойничьей шайки Роман Окаянный, но никто из посетителей об этом не ведал. Хотя некоторые его и могли вспомнить как щедрого завсегдатая, пившего и евшего много, но при этом никогда не хмелевшего.

Мальчишка-слуга тут же, кланяясь, кинулся к нему:

— Пожалуй, мил человек, в углу как раз тихое и спокойное местечко имеется.

Роман обошел, брезгливо поджав губы, пьяного мужичка, который стягивал с себя сапоги, решившись пропиться до основания, при этом разухабисто вопя:

— Эх, жизнь — копейка, судьба — злодейка! Пропадать — так пропадать. Лишь бы весело было!

Атаман примостился за свободным столом в углу, и тут же к нему подскочил второй слуга, неся любимые клиентом пироги с капустой и церковное вино. Разбойник пренебрежительным жестом отогнал полового, отхлебнул из кружки и задумался.

Настроение у него сегодня было тревожное. Тело покалывало, по нему ползли мурашки. Голова была пустая. Роман знал, что если сейчас расслабиться — то опять придут видения. Он всегда ощущал в себе какую-то темную силу и с юношества баловался чернокнижеством.

Разбойник встряхнулся: нечего размякать. Хмуро огляделся. Он привык приглядываться и чутко прислушиваться и порой узнавал из чужих разговоров что-нибудь важное. Неподалеку от него за длинным столом сидели несколько посадских людей — похоже, мастеровые, кузнецы, плотники. Не забывая отпивать из кружек, они вели оживленную беседу.

— Эй, мужики, гонял нас со Степаном воевода в саму Москву дороги камнем мостить. Эка город, скажу я вам! Наш супротив него, как семечка супротив тыквы.

— Ну загнул!

— А чего «загнул»? Домов там — тьма, а бояре в каменных хоромах обитают. И церквей видимо-невидимо — как звонари разом зазвонят, так уши закладывает. А в Кремле тамошнем колокольня, по указу самого царя Бориса отстроенная, так колокол на ней лишь две дюжины человек раскачать могут. Ну а народу-то, народу… Окромя русских — и хранцузы, и турки, и кого только нет. Дрянь народец. В Бога нашего не верит. А пьянствуют те же немцы — нашим мужикам такое и не снилось. Им даже по государеву указу отдельную слободу выделили, чтобы видом своим, шумом и пьянством простой народ не смущали.

— Да их и тут немало поналезло, — вздохнул один, похожий на купца. — Совсем торговцам житья от них не стало. Иногда глядишь на них и думаешь — а такие ли это люди, как и мы? А?

— Такие. Руки, ноги, голова. Только вот по-человечьи говорят плохо, язык наш коверкают.

— В Москве их даже на военную службу звать начали, — вздохнув, поведал вернувшийся из столицы мужик.

— Эх, — махнул рукой купец, — лучше бы ведмедей нанять — толку поболе. Не понимаю, какая от инородца польза? Что в купеческом, что в ратном деле… Вон, посмотрите, на рынке сейчас стоят. Безбородые, тощие — срам. Наторговались, послезавтра дальше поедут.

«Так, — отметил про себя Роман. — Послезавтра заморские купцы отбыть решили. Надо бы разузнать, стоит ли ими заняться…».

Тут к его столу подошел хромоногий, сутулый лысоватый мужичок с длинными волосатыми руками, крючковатым носом на круглом лице и с жиденькой бороденкой. Это и был Хромой Иосиф — хозяин кабака. Личностью он с первого взгляда выглядел жалкой и ущербной, достойной лишь презрения и жалости. Трудно было представить, что Иосиф способен на что-то путное. Но на деле субъект этот отличался хитростью и в душе был глубоко порочен.

— Мир тебе, добрый человек, — неожиданно густым и сочным басом произнес Иосиф, теребя в руках какой-то предмет, завернутый в холстину.

— И тебе, — снисходительно кивнул Роман.

— Пошли ко мне, поворкуем, — предложил хозяин.

— Не надо. Здесь поговорим. Скоты эти перепившиеся все равно ничего не слышат, — махнул рукой атаман.

— И то верно. Слышно, пощипали курей твоих хорошо. В городе только о том и разговору… — осторожно начал Иосиф.

— Пощипали. Засадные стрельцы городовые в деревне ждали. Ничего, теперь моя братва умнее станет, — нахмурился Роман.

— А откуда стрельцы про вас узнали? Как догадались засаду учредить? — спросил кабатчик.

— Хитер губной староста. Кто-то из братвы ему напел, — недовольно покрутил носом атаман.

— И кто это такой? — наигранно бодро осведомился хозяин, но чувствовалось, что он не в шутку обеспокоен.

— Сие мне не ведомо, — зевнув и отхлебнув вина, скучающе произнес Роман. — Кто угодно может змеем этим оказаться. Возможно, и ты, Иосиф.

— Почему ж это я?.. — испугался тот.

— Да ты же знал, что братва в сельцо собиралась. Помню, Убивец тебе об этом самолично рассказывал.

— Не, не говорил ничего… Ну, кажется, не говорил… — юлил Иосиф.

— Говорил, я знаю. Ежели выгода тебе будет или хвост задымится, то ты отца родного продашь. Продашь ведь?

— Да как можно? Что ты, отец родной?..

— Продашь. Так что, может, ты и есть тот иуда искариотский… Ну, чего погрустнел, брат? Я пока тебя в том не виню. Когда винить стану — ох, худо тебе придется. Хоть и дорог ты мне, Иосиф, но в кипящем котле я тебя все же сварю, прямо заживо. А иначе нельзя, ибо атаман я справедливый… Ну, ладно, чего без толку языком молоть. Узнал что?

— Узнал. Вроде у купца Егория имеется…

— А ежели и там не та?

— Тогда дальше искать буду.

— Будешь, куда ж тебе деваться.

— Хоть бы объяснил, на что она тебе, штуковина эта. Я бы, можа, лучше искать стал, коль знал бы.

— Ничего тебе интересного в ней нет. Тебе лишь бы деньга шла да брюхо сыто было. Куда тебе о высоких порывах душевных размышлять! — ухмыльнулся Роман.

— Так ты для души ее ищешь? Наши души скоро черти в ад утащат, — вздохнул кабатчик.

— Это твою, Иосиф, утащат, поскольку она у тебя черна и бесстыдна. А я после убийства не забываю Богу свечку за безвинно убиенных поставить и на храм пожертвовать. А книга та святая мне нужна, чтоб лучше грехи замаливать.

Роман посмотрел в хитрые глаза Хромого Иосифа и, взяв его крепко за запястье, сурово произнес:

— Запомни, тебе та книга без надобности. Куда ее приспособить — не додумаешься. А я, если узнаю, что ты недостаточно усерден в поисках или решил сам к рукам прибрать сё, так… В общем, котел кипящий тебе избавлением покажется.

Иосиф через силу улыбнулся. Его испугало, каким тоном были сказаны эти слова. На что атаману та святая книга — он, как ни ломал голову, представить себе не мог. Что не молиться — это точно, ибо, похоже, разбойник давно с Богом порвал и черту душу свою продал. Одно усвоил Иосиф, нужна эта книга Роману, очень нужна. Ведь на какой дом кабатчик ни укажет, где такая книга может быть — тут же его уже разграбили. Двоих купцов за это жизни лишили. Видать, тайна какая-то жгучая в этой книге сокрыта, и даже несмотря на нешуточные угрозы, разузнать ту тайну хотелось кабатчику жутко. Ведь любая тайна с деньгой связана, а иначе зачем она нужна?

— Нужную тебе книгу я и дальше искать стану, а пока глянь на то, что я нашел, — захотел оставить за собой последнее слово Хромой Иосиф. — В этой холстине какие-то старинные каракули нарисованы… Глянь, может, на что тебе и сгодятся…

— Откуда это у тебя? — спросил атаман.

— Мне это оставил в счет долга один проторговавшийся купец, прибывший из земли Литовской, — ответил кабатчик, передавая сверток атаману.

— Посмотрю на досуге, разберусь, — пообещал атаман, пряча холст со скрученными в трубочку листами за пазуху.

В углу кабака давно уже пьянствовала веселая ватага. Морды там были — не приведи Господи. Именно такими рисует обычно обывательское воображение отъявленных головорезов. От ватаги отделился толстый, одноухий мужик. Зубов передних у него не было, а потому, когда громко объяснял что-то своим приятелям, он брызгал на них слюной, а те, видимо, боясь его, ничего не говорили против и лишь незаметно утирались. Одноухий был пьян и противен.

— Налей-ка, колченогий, — наклонился он над Иосифом.

Кабатчик отшатнулся к стене.

— Хочу еще доброго вина.

— Будут деньги — будет тебе и доброе вино.

— Я ж тебе уже все монеты отдал. Говорю — налей.

— Брось, Ивашка, — махнул рукой один из его приятелей. — Иди сюда, мы тебе нальем.

— He-а, я хочу… Я хочу, чтобы он мне налил! — одноухий ткнул пальцем в атамана.

— Что?! — приподнял брови атаман.

— Налей, купчина. Должен же ты с простым людом делиться.

— А чего, и правда, — крикнули из ватаги. — Наливай, не все тебе с нас три шкуры драть!

Идея выпить за чужой счет, похоже, пришлась по душе дружкам одноухого. Роман опытным взором сразу определил, что представляли собой эти люди. Сброд, бродяги, шатающиеся по городам и весям, пошаливающие втихую на дорогах, озабоченные одним — раздобыть чарку или деньги на пропой. В стае, особенно пьяные, такие смертельно опасны, жестоки и ждать от них можно всего. Раньше никого из них атаман не встречал, но оно и не удивительно — вон сколько их брата развелось, всех не узнаешь. Да к тому же и не обязательно было Роману знать всякую мелочь, которую и к делу серьезному не приспособишь.

Иосиф сделал движение, пытаясь улизнуть, но атаман грубо хлопнул его по спине.

— Сиди, оглоед.

— Да я… Я за подмогой, — шепнул хозяин кабака. — Моим хлопцам тут не управиться. Сейчас стрельцов городовых покличу…

— Сиди, я сказал!

Он посмотрел прямо в пьяные глаза одноухого и, холодно улыбнувшись, громко произнес:

— Свинье по воле Господней надлежит из лужи пить, а не из кружки.

— А? — опешил тот, с трудом пытаясь сообразить, что же ему только что сказали. Наконец, поняв, округлил глаза и рванулся к атаману с криком: — Зашибу-у-у!

Крепкий кулак атамана с размаху врезался в широкую грудь. Одноухий, крякнув, отлетел на несколько шагов и упал на пол вместе с опрокинутым столом.

Вся ватага из пяти человек сорвалась с мест. Тут же в их руках оказались кистени и ножи. Это еще раз показало, что люди эти — отъявленные негодяи, потому как простолюдинам с оружием ходить строго воспрещалось и носили его только разбойники.

Атаман встал спиной к бревенчатой стене, предварительно вытащив из-под стола топор, забытый кем-то из забулдыг. Топор молнией описал смертельную дугу.

— Ох, разнесут кабак, — прошептал Иосиф, съежившийся в углу и думающий, как бы поскорее улизнуть и при этом не попасть ни под атаманов топор, ни под разбойничий кистень.

К Роману подскочил молодой парнишка с заячьей губой и шрамом на лбу, но тут же отступил, держась за отрубленный палец. Остальные, ощерившись, стояли, как стая волков против рогатого лося, не решаясь прыгнуть первыми, чтобы тут же не пасть с раскроенной головой.

Тут послышался дикий рев, от которого кровь стыла в жилах:

— Зашибу-у-у!

Одноухий, отдышавшийся после мощного удара, схватил обеими руками двухметровую скамью и, с трудом взмахнув ею, кинулся на атамана. Несся он неумолимо, казалось, ничто не может его остановить, как и табун лошадей в степи. Роман же был прижат к стене и даже не имел возможности отпрянуть в сторону, увернуться.

— Ну, все, — зажмурил глаза Иосиф: он был уверен, что атамана теперь ничего не спасет.

Но одноухий, не добежав трех шагов, тяжело рухнул на пол.

— У, гадюка! — прохрипел Евлампий-Убивец, сжимая топор. — Как чувствуешь себя, когда обухом да по хребтине?..

Именно это только что имел возможность испытать на своей шкуре одноухий, который теперь лежал на земле, постанывая.

— Ну что, крысиное племя? По норкам? — усмехнулся атаман.

Ватага нехотя отступила. Никто из них не ожидал, что у их жертвы окажется подмога.

— Вали отседова! — прикрикнул Роман.

Лиходеи, переругиваясь, но не слишком громко, чтобы не провоцировать победителя, отправились восвояси. Желание тягаться с незнакомцем у них пропало. Очень уж он оказался решителен и силен, а про его не весть откуда взявшегося приятеля и говорить нечего — просто зверь. Так что шайка ушла, при этом в головах имея одну мысль — на ком бы без особого труда отыграться за нанесенную обиду.

Хромой Иосиф обшарил карманы у распростертого на полу. Оказалось, что пропил тот далеко не все и у него завалялось несколько монет, которые кабатчик, осклабившись, переправил к себе. После этого слуги выкинули обобранного и избитого одноухого за порог.

— Поубивать бы их, атаман, — горячо произнес Убивец, сопровождавший сегодня атамана. — Найти бы и разделаться. Скажи только — мы разом.

— Не дури.

— Надобно проучить, чтоб знали, на кого руку поднимать, — ерепенился Убивец.

— Спешить надо. Не приведи господи, стрельцы на шум сбегутся… А с тех мерзавцев… Ну, что с убогих взять?

Завсегдатаи кабака давно привыкли к подобным сценам и знали, что в этих случаях лучше всего не высовываться. Поэтому они тихо ждали, пока свара не уляжется, чтобы потом продолжить гульбу, забыв о том, что только что произошло.

У выхода атаман кинул пристальный взор на притихший кабак. И в этот миг в нем поселилась смутная обеспокоенность, ощущение притаившийся опасности, источника которой он никак не мог понять. Он что-то должен был вспомнить, что-то очень важное, но нужные воспоминания ускользали, как вода сквозь раздвинутые пальцы. Зато росло беспокойство…

Знатный боярин Матвей Семенович, снискавший за добрую службу государеву благодарность и получивший в окрестностях хорошую вотчину, сидел тихо и спокойно в углу кабака и с интересом наблюдал за происходящим.

Боярин привык к боям и дракам. Его занимало, чем же закончится эта потасовка, и он продумывал, как в случае чего будет выбираться из заведения, а также прикидывал, как помочь попавшему в беду мужику. Матвей знал, как опасны бывают бродяги, из которых состояла буйная ватага. Им рвут ноздри, их секут и колесуют, но они все равно, движимые кто голодом, кто жадностью, а кто просто злым ветром, шатаются по Руси, проливая невинную кровь, сея раздоры и смуту. Именно такие возбуждали городскую чернь в Смутные времена, и та распахивала ворота подходившим польским войскам. Ненавидел их Матвей Семёнович всей душой и с удовольствием показал бы им кузькину мать, да вот не понадобилось.

Купец с самого начала показался боярину Матвею человеком, который может сам за себя постоять. Так и получилось — справился, правда, при неожиданной помощи мужика устрашающего вида. Оно и лучше, поскольку рука боярина в самый напряженный момент уже коснулась эфеса сабли.

Порядок в кабаке слуги навели быстро и сноровисто. С досок пола была стерта вонючая брага, собраны черепки разбитых кружек да кувшинов, водворены на место перевернутые столы и лавки — и вот уже заведение имело вид обыденный, и в нем текла привычная пьяная, смурная жизнь. Через несколько минут появились важные, степенные стрельцы, но кабатчик, сделав удивленные глаза, помотал головой:

— Какая драка? Кто видел? Да бросьте вы, добрые люди! Всяко бывает, к чему вам это? Лучше отведайте крепкого винца с кулебякой.

Боярин Матвей неторопливо завершил обильную трапезу. Впрочем, ел он без удовольствия. Не то чтобы его одолел запоздалый страх от происшедшего или волнение — это же смешно! Такая сцена только развлекла бывалого вояку. Но из головы его никак не шел купец, на которого совершили нападение. Какие-то темные воспоминания были связаны с ним, но какие? Боярин точно знал, что он где-то раньше видел этого человека.

— Вспомнил! — воскликнул он и так шарахнул о стол глиняной кружкой, что та разлетелась вдребезги.

Завсегдатаи обернулись с опаской, ожидая нового скандала. К столу подскочил половой и вежливо осведомился:

— Боярину что-то надоть?

— Пшел отсюда!

«Конечно же, это он, — подумал Матвей. — То же гладкое лицо, та же презрительно выпяченная нижняя губа, та же борода. Почти не изменился, так же статен и хорош…» История сия была давняя и тяжелым грузом лежала на плечах боярина. Он и не ждал, что она получит когда-нибудь свое продолжение, но теперь такая надежда появилась. А хорошо это или плохо — кто знает…

Матвей дошел до своего просторного, с резными ставнями терема. В светелке красивая полная жена вышивала скатерку, а девки пряли, лениво переговариваясь — обычное времяпрепровождение для женщин.

Он поцеловал жену и прошел в свою комнату. Пол в ней устилали две медвежьи шкуры, стены были завешаны стрелковым и холодным оружием, которое не являлось простым украшением, а побывало во многих битвах. Матвей просидел несколько минут за столом, обхватив голову руками, задумчиво глядя на горящую свечу.

— Нет сомнений, это он, — прошептал он.

Боярин еще раз попытался сопоставить различные факты, и тут в голову ему пришли рассказы о жестоком разбойничьем главаре, объявившемся здесь из муромских лесов. Зовут его Романом. Не он ли? Очень похож. И имя то же. Не мог ошибиться боярин, слишком много повидал всякого сброда! А скольких сам, будучи в прошлые лета на службе у самого Федора Михайловича Ртищева, возглавлявшего Тайный приказ, отловил да в цепи заковал…

Матвей взял чернильницу, пододвинул к себе лист бумаги, окунул гусиное перо в чернила. Аккуратно и неторопливо вывел красивым почерком: «Батюшка наш думный боярин Николай…»

Глава 7 ЛИТВА. УДАЛЬ, НЕЧИСТЬ И СЕКРЕТ ПОКОЙНОГО

«На земли великого князя литовского, кому служили чернобородый сотник и его товарищи — псковские лучники, пять сотен которых составляли личную гвардию Скиригайлы — мы вступили через несколько часов пути. И все же, как бы быстро мы ни продвигались, проклятый соглядатай, который чуть было не захватил меня в полон в славном городе Майстерат, нас опередил.

До вотчины пана Бельского, пожалованной тому братом великого князя литовского Витовтом Кейстутовичем, оставалось совсем немного, когда мы наткнулись на первый разъезд крестоносцев. И командовал им наш старый знакомый, век бы его не видать…

— Должно быть, у этих крестовых чертей кони — птицы, — проворчал сотник, прячась за стволом векового дуба.

— Хорошо еще, что вовремя углядели их, — заметил я, высовываясь из-за соседнего дерева, — а то бы угодили, как кур во щип…

— Да, видно, они всерьез взялись за семейство Бельского, — покачал головой сотник. — Интересно, чем это он им так не понравился?

— Смотрите-ка, кто-то едет от дома Бельских, — указал нам один из русичей на перекресток двух дорог.

— Так-так! И крестоносцы заметили повозку… Во как припустили к ней! Только пыль столбом…

Действительно, горбатый начальник и десяток драбантов как вихрь налетели на появившийся из-за поросшего лесом холма воз, который волокли две тощие лошаденки. Правил упряжкой пожилой человек, до самых бровей заросший рыжей шерстью.

«Э, да это же миляга Йозас — правая рука моего отца по заготовкам провианта и фуража», — подумалось мне.

Крестовые слуги тем временем, основательно порывшись в содержимом мешков, лежавших на возу, пропустили упряжку и скрылись за холмом. Теперь настало наше время «проверять мешки» и мы вчетвером вылетели из леса на дорогу перед самым носом Йозаса.

— Опять грабить будете? — осведомился он, увидев новых людей рядом с собой. — После ваших «проверок» вечно чего-нибудь недостает…

— Йозас, старина, ты не узнал меня?! — воскликнул я, выезжая вперед.

— Э, да никак это сын нашего дворецкого? Вот так встреча! А твой батюшка уж думал-думал, как тебе весточку послать о наших злоключениях. Да не так это просто по нынешним временам…

— А что такое? — забеспокоился я.

— Плох наш хозяин, совсем плох. Вынужденный переезд из дома предков окончательно подкосил его, а тут еще немцы покоя не дают. Мало им нашего замка, так они и здесь не оставляют нас своими милостями… Не понимаю, чего им нужно?

— Ладно, хватит болтать! — пробурчал сотник. — Скажи-ка лучше, как нам пробраться в дом незамеченными?

— Никак невозможно…

— Подумай, Йозас! Очень нужно! — взмолился я.

— Только для вас, пан Роман! Есть такой скрытый путь. Вон за тем холмом, куда направились люди командора, имеется замаскированный лаз, ведущий в подземный ход, который как раз выходит в подвал под панскими покоями. Но осторожнее, там видимо-невидимо всякой нечисти… Вампиры, вурдалаки… Туда давно уже никто не лазит!

— Если мы не убоялись крестовых чертей, то с другой нечистью как-нибудь совладаем, — усмехнулся сотник.

— Тогда благослови Господи ваш путь! — перекрестил нас Йозас, отправляясь своей дорогой.

Мы с трудом отыскали замаскированный порослью молодого орешника и листьями гигантских лопухов лаз в подземелье.

— Оставайтесь здесь, — приказал сотник своим воинам, — а мы поглядим, что там за упыри… — С этими словами доблестный воин, обнажив меч, ловко проскользнул в земляную щель. Я полез за ним.

Сначала ход оказался настолько узким, что приходилось ползти на четвереньках. Но постепенно подземелье расширялось, и вскоре мы могли уже передвигаться в полный рост. Не видно было ни зги, и мы пробирались больше на ощупь, до тех пор пока я не обнаружил древко факела, воткнутого в глину.

— Господин сотник! Надо запалить огонь…

Вскоре факел вспыхнул, источая острый смолистый дух и освещая ход до самого поворота направо. Именно оттуда доносился подозрительный утробный вой, странный шелест и писк.

Вдруг сотник резко взмахнул мечом и разрубил какую-то тварь, налетевшую на огонь.

— Это летучая мышь, — сказал я.

Сотник снова осторожно двинулся вперед первым. Потому он и принял на себя нападение одичавших псов, нашедших здесь для себя пристанище. Но ему опять помог меч и вскоре лай и визг собак перешли в предсмертный хрип. Двум из них все же удалось проскочить мимо нас и, поджав хвосты, они бросились наутек к выходу.

— Вот и все вурдалаки! — с каким-то даже сожалением в голосе произнес сотник.

А мы продолжили путь, но, к сожалению, мало чего добились, спустившись в подземелье, ибо в конце его нас ожидал обыкновенный тупик.

— Здесь где-то должна быть дверь, — предположил я и, взяв у своего спутника факел, стал вершок за вершком обследовать стену. Вскоре мои труды увенчались успехом: я сумел разглядеть небольшую щель, разделявшую бок каменной глыбы, заменявшую дверь, и глиняную стену.

— Дай-ка я! — нетерпеливо сказал сотник и тут же сунул острие меча в щель.

Пользуясь оружием как рычагом, он всем телом навалился на рукоятку. Послышался зубодробительный скрежет, камень нехотя сдвинулся с места и, провернувшись вокруг своей оси, открыл нам доступ в темный подвал, заваленный всевозможной старой рухлядью. Через мгновение мы были уже там и по узкой деревянной лестнице карабкались наверх.

— Погаси факел, — пробормотал сотник и первым высунулся из-за колоссальной гранитной колонны, поддерживающей своды дома (именно она скрывала люк в подвал).

Пробравшись по коридору, освещенному четырьмя чадящими светильниками из прозрачного камня в виде голов доисторических чудищ, мы направились на звук негромких голосов, раздававшихся из соседнего помещения, вход в которое задернут был портьерами.

— …Это последний наш разговор, милое дитя, — тихий голос немощного старца со смертного одра еле-еле достигал наших ушей.

Заглянув за портьеру, я увидел моего благодетеля — пана Здислава, беспомощно распростершегося на своем ложе. Рядом с ним на коленях стояла пани Зося — подруга моих детских лет. По какая она стала красавица!

— Кто это? — прошептал сотник, и в его голосе послышалось безмерное удивление и восхищение.

— Это дочь ясновельможного пана… — пояснил я.

— Значит, это подруга моей дорогой Яди, — прошептал сотник.

— Тихо! Послушаем, что говорит мой хозяин.

— Дочь моя, я дарую тебе самое дорогое, что осталось в нашем доме. Это серебряное распятье. Запомни, оно всегда должно находиться на твоей груди. Не расставайся с ним никогда. Пусть оно сопровождает тебя на этом свете и на том. Это все, что я могу… Прости!..

— Отец, отец! — безутешно зарыдала паненка, и распущенные белокурые волосы прикрыли ее милое заплаканное лицо.

— Она прекрасна! — опять прошептал сотник. — Но моя Ядя еще краше.

— Пошли отсюда, а то мы перепугаем ее до смерти. Она жуткая трусиха, — сказал я, уводя сотника из апартаментов Бельского. — Помню, как в детстве она чуть не умерла от страха, когда мы с Яном и Степаном — ее братьями — устроили небольшое костюмированное представление…

— Так-так, — заинтересованно промолвил сотник, на глазах превращаясь в доброго и веселого парня.

— Мы надели маски, изображавшие отвратительные морды мифологических чудовищ, и пробрались в спальню Зоси.

— И что же?.. — живо воскликнул сотник.

— Ее потом целый день отпаивали успокоительными настойками, до того она перепугалась. Да, беззаботные были времена…

— Какая прелесть! — прошептал сотник и мечтательно закрыл глаза.

Я так и не понял, к чему относились его слова. К самой пани Зосе или к истории, которую я рассказал…

Встреча с отцом получилась у меня теплой и даже нежной. Вообще-то, мой старик был человеком не сентиментальным, но даже его проняло, когда я неожиданно возник перед его глазами.

— Так можно сделать человека заикой, — проворчал он, и даже за этими словами я почувствовал всю его радость от нашей встречи. А обо мне и говорить нечего — я просто прослезился и, украдкой смахнув слезы, припал к руке отца.

— Тяжелые времена, великие страдания настали для всех нас, — поведал мне отец, когда первые радостные минуты нашей встречи прошли. — Крестоносцы пробрались в самое сердце Речи Посполитой. Да и в замок, где ты родился, они проникли обманом и подкупом. Захватив его, они выгнали всех обитателей. Хорошо, что семью пана Бельского приютил литовский князь Витовт — соратник по походам…

— Что нужно крестовому воинству от семьи Бельского? — поинтересовался я.

— Им нужна библиотека князя Смоленского, которую вывез из русских земель князь Витовт, а Бельский выкупил ее у него. Как ты знаешь, пан Здислав помог мне уцелеть, когда я был приговорен к смерти за утрату драгоценного собрания книг князя.

— Нет, этого я не знал.

— Да, литвины вывезли все рукописи, а пан Здислав в это время лежал раненый в лесу, где я случайно на него и наткнулся. Я помог ему, излечил от ран, а он, помня добро, спас меня из застенков князя Смоленского. Вот и все…

— Как же перенес изгнание из родового замка пан Здислав?

— О, он был не в себе от праведного гнева. Он поклялся, что десять рыцарей ордена меченосцев заплатят за это своими головами! Но все эти волнения очень подорвало его здоровье…

— К сожалению, отец, пан Здислав скончался… — объявил я печальную новость.

— Как?.. Бедная паненка! Бедные Ян и Степан! Они так и не успели прибыть к нам, чтобы закрыть отцу глаза… — запричитал отец.

— И в этом виноваты все те же крестоносцы, — резюмировал я. — Они обложили поместье со всех сторон…

— Проклятье всему их мерзкому роду! — подняв глаза к небу, прошептал отец. — Но ничего! Библиотеку они никогда не получат!

— А ты знаешь, где она? — насторожился я.

— Об этом знал только пан Здислав… — покачал головой мой отец.

— Да, тайны умирают вместе с их носителями, — подумал я вслух».

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 8 РУСЬ. ВОЕВОДИНЫ ЗАБОТЫ

Приказная изба, в которой сидел сам воевода и вершил свои дела, располагалась в самом центре деревянного кремля рядом с каменным пятиглавым собором — предметом гордости местных жителей. Строился собор на деньги купцов — те неожиданно загорелись мыслью перещеголять другие города.

На площади перед избой заплечных дел мастер порол розгами нерадивого должника, не внесшего вовремя деньги. Палач относился к порученному заданию прилежно и добросовестно, орудовал своим инструментом ловко и справно. Тот же, кого пороли, столь же прилежно был занят тем, чем и положено в его положении — громко стонал и после каждого удара вскрикивал что есть мочи. Пощады он не просил — бесполезно, да и не положено.

Народ толпился перед воротами воеводиной приказной избы. Так было принято, что за забор пускали только лишь по приглашению дьяка.

Люди были ко всему привычные. Иные — с жалостью, иные — с любопытством взирали на порку. Некоторые незаметно потирали спину, вспоминая о батогах, которые проходились по ней в прошлом, или о тех, которым суждено пройтись в будущем. Быть поротым по гражданским законам вовсе не считалось зазорным. А если тебе, будь ты хотя б и знатного рода-племени, батоги назначал сам царь-батюшка, почитали их за честь, считали свидетельством заботы монаршей.

Ждущих больше волновали собственные дела, и мысли их томили невеселые. Ведь воевода был человек суровый, и суд порой вершил не только правый, но и жестокий. Обязанности судебные уважал, и редко случалось, чтобы в отведенное на это время он отвлекался на что-нибудь другое.

Но сегодня он заперся в избе, приказал всем посетителям ждать, а сам битый час сидел и беседовал с губным старостой. Кто видел сегодня воеводу, тот говорил, что вид он имел взволнованный. Известно, ежели он был в дурном расположении духа, то простому народу ничего, кроме неприятностей, ждать не приходилось.

— И чего-то они там все говорят и говорят? — недовольно произнес низенький упитанный купчина, пришедший сюда по делу о взыскании денег с должника.

В кармане купца позвякивали монеты, необходимые, чтобы поднять настроение воеводе и придать ему расположения к просителю. Ну, а свидетелями купец давно заручился, пусть тоже недешево обошлось.

— Может, опять война началась? — обеспокоенно сказал худой, как щепка, стрелец, прислонившийся к забору и теребивший рукоять сабли.

— Да какая там война?

— Может, опять польский царь с войском пойдет?

— Не, не пойдет. Он уже свое получил, — встрял в разговор белобрысый мужичонка.

— Зачем нам война? — рассудительно произнес купец. — Опять поляки придут, разор наводить будут, все дела наши купеческие порушат. Не, нам война не надобна.

— Так война тебя и спросит! Сама придет…

Порка перед избой закончилась, беднягу облили холодной водой из ведра, и он сам, без посторонней помощи, поднялся на ноги. Это означало, что отделался он легко. Нередко бывало, что после таких наказаний люди отдавали Богу душу, что, впрочем, мало кого смущало: ежели заслужил, то получи сполна, а выживешь или нет — Господь рассудит. Покачиваясь, как пьяный, и глупо улыбаясь, наказанный побрел прочь, прямо к кабаку, чтобы напроситься на дармовую выпивку — обиженных на Руси всегда жалели.

Тем временем в просторной приказной избе решались важные государственные вопросы. В крошечные окна падал солнечный утренний свет, и в его лучах танцевали пылинки. В углу избы на полках лежали толстенные книги, грамоты и приказы.

У окна стоял грузный, толстогубый, с красным носом картошкой и румяными щеками мужчина. Его синий, отороченный серебряной тесьмой кафтан с рукавами до пола, которые сейчас были засучены, спускался до икр и не скрывал шитые золотом желтые сапоги. Толстогубый и был воеводой Семеном Ивановичем. Некогда он являлся одним из приближенных фаворита самого государя — до тех пор пока не проворовался. Его отправили в опалу, «почетную ссылку», подальше от царского двора, назначив воеводой в «глухое место». Однако и тут он себе не изменял — воровал и воровал. Сейчас он действительно был чем-то озабочен и время от времени нервно теребил конец своей бороды.

На лавке в центре комнаты, широко расставив ноги, сидел худющий губной староста Егорий Иванович. На его горбоносом, со впалыми щеками, лице, казалось, навечно застыло усталое выражение. С первого взгляда казалось, что человек он пустой, не уверенный ни в себе, ни в окружающих его людях, ни в прочности своего положения в мире. Что было совершенно обманчивым впечатлением — на деле был воевода жесток, пронырлив, проницателен, в меру честен, свято соблюдал интерес государев и трудился, не щадя живота на благо его.

Впрочем, всё это не мешало ему закрывать глаза на воеводины делишки, злоупотребления, а порой и просто произвол. Иногда участвовал он в воеводинах забавах, иные из которых не вполне приличествовали достойному человеку, а изредка даже сам организовывал таковые. И вовсе не скучно и грустно ему было жить на белом свете, как подумал бы неискушенный. Губной староста любил жизнь и находил в ней массу удовольствий, главное из которых — играть с людьми, как кошка с мышкой, особенно с разными мелкими и крупными злодеями, а еще пуще — с врагами государевыми.

Непревзойденный дока был он в этом деле. Не одну разбойничью шайку-лейку вывел на чистую воду. После утверждения приговора кто из тех лиходеев отправлялся за реку Лену на мучения и каторгу, а кто и находил смерть свою от рук палача, но Егорий редко жалел их, ибо был уверен в правоте своей. Слава о нем разлетелась далеко, поэтому обычно разбойники избегали здешних мест. Вот только с Романом Окаянным никак не удавалось справиться, и желание собственноручно привести его на плаху стало для Егория навязчивым вожделением. Ему будто был брошен вызов этим неуловимым разбойником, и староста принял его.

С утра пораньше воевода переговорил со знатным посетителем, после чего тут же послал за губным старостой — свои дела тот вершил в отдельной избе рядом с тюрьмой и погребами с пушечной и пороховой казной.

— Уж сколько мы с разбойниками этими навоза наелись! — сказал губной староста.

Разговор, который вели главные люди в городе, был напряжен и не слишком приятен для обоих.

— Помнишь, как казну государеву они взяли? Хорошо, что дело удалось замять и за счет того, что с купцов и тяглового люда три шкуры содрали, недостаток восполнить. Не то не сносить бы нам головы.

— Да, доставили они нам неприятностей, — угрюмо покачал головой воевода.

— А когда мир решил против тебя челом государю бить, люди ведь не только за мздоимство твое недовольны были, но и…

— Ну-ну, какое такое мздоимство?! — возмутился воевода. — Не развалятся, коль человеку государеву за труды тяжкие немного лишка положат.

— Дай договорить. Так вот, кроме мздоимства твоего осерчали люди на то, что разбойников тьма расплодилась. Только вывели их, а тут на-те вам, Роман этот. Писали государю, что из-за этого купеческие дела хуже идти стали, а крестьяне под государевым и разбойничьем тяглом полностью в разор прийти могут. А стрельцов для защиты приглашать не стали, поскольку те за труды да за постой такие цены заламывают, что дешевле лиходеям платить, чтоб не трогали. Да, сильно нам Роман этот вредит. А сколько от него еще бед может статься…

— Думаешь, можно этому Матвею верить, что в том мужике в кабаке узнал он ворога государева?

— Можно, глаз у него вострый, не ошибется. Кроме того, учитывай, что он у иных бояр думных доверием пользуется, а с самим начальником Разбойного приказа кренделя лопал. Хоть и не слишком знатны предки его, но воин смелый и в каких-то хитрых государевых делах участвовал, о которых немногим известно. Слов на ветер не бросает. Коль сказал, что признал в том мужике Романа Окаянного, значит, так оно и было. А к тому отступнику сам государь интерес проявляет.

— Это почему? — недоверчиво спросил воевода.

— Не знаю. Дела темные, но нужен он в Москве живым и здоровым. Оглобля тот по описаниям действительно на Романа Окаянного похож.

— Как же можно православному имя свое сменить? Это ж значит от Бога отречься.

— Ну и отрекся, — махнул рукой губной староста. — Мерзость человеческая бывает поистине бездонной.

— Ох, свалился он на нашу голову!

— Свалился. А ты, воевода, трясешься, что напишет боярин Матвей письмо в Москву, как обещал сегодня, и тогда жди оттуда гостей. Ежели кто из суровых бояр приедет, то, не взыщи за слова мои, могут и твои самодурства да мздоимства на свет божий выйти.

— Да какие там самодурства? Все для пользы государевой! — вскричал воевода.

— Да ладно уж, — махнул рукой губной староста.

— Не съесть им меня — подавятся, — воевода дернул себя сильно за бороду. — Многим думным боярам подарки богатые слал. Но вот кровь спортить — это с них станется. Любят они кровушку сосать…

Обычно воеводы назначались царем на два-три года, дабы избежать их злоупотреблений, чтобы не пустили они прочные корни и не погрязли в самоуправстве. Семен Иванович сидел в городе уже четвертый год и пока на новые места не собирался. За это время ему удалось хорошенько прижать и «мир», и земских да посадских старост. Власть свою он установил жестко, никто ему не перечил. Обычно за каждым из воевод наблюдал глава одного из государевых приказов. С начальником своего приказа Семен давно нашел общий язык — воеводу нельзя было упрекнуть в жадности.

— Что ж делать-то будем, Егорий? — спросил он.

— Надо срочно Романа изловить и в Москву направить до того, как государевы люди сюда приедут, — предложил губной староста.

— Да как его изловишь, анафему? В первый раз, хитрюга, в городе показался.

— В первый ли? — прищурился Егорий. — Может быть, у него с кабатчиком сношения какие имеются? Разбойникам в городе завсегда кто-нибудь нужен, у кого сподручно ворованное хранить, через кого добро сбывать и сведения разные получать.

— Нет, только не Хромой Иосиф. Вспомни, он же не раз нам пользу приносил, помогал воров отлавливать. Чтоб он с Романом связался… Вот у меня, где этот Иосиф! — воевода до белизны сжал увесистый кулачище. — Доверенным у разбойников человеком Еремка был. Как мы его изловили, сам атаман в город на разведку пожаловал, поскольку ушей своих лишился… Эх, зря мы тогда Еремку этого быстро запороли. Так и не узнали, как к разбойничьему логову подобраться.

— Толку-то от того Еремки, — отмахнулся губной староста. — Что Роман на Мертвых болотах сидит — мы и так знаем. А как добраться до них, не то что Еремка, даже местные жители не ведают. Так что правильно мы его запороли. В устрашение другим.

— Может, и так. А может, и нет. Эх, и с засадой у нас ничего не вышло! Плохонько стрельцы твои воюют, Егорушка, из рук вон плохо!

— Замешкались. Да и навык подрастеряли. Давно не воевали. А для разбойников лихое дело — привычное. Да и лес они хорошо знают. Ладно, дело прошлое. Сейчас надо кого-нибудь из лиходеев в ловушку заманить и выпытать, где шайка хоронится.

— Твоими бы устами мед пить, — кисло улыбнулся воевода. — Как ты его заманишь?

— Буду думать.

— Дело хорошее… И вот еще что — надо бы Алексашке да Панкрату языки укоротить. Они сказ Матвея слыхали. А им что-то секретное сообщить — все равно что в колокол вечевой бить. Вмиг раззвонят — всему городу все известно будет.

— Укоротим. Ежели только уже не раззвонили, — с досадой произнес губной староста.

И как он сразу не подумал: у дьяков, помощников воеводиных, язык что помело. Так ведь и до разбойников все дойти может…

* * *

Невеселые мысли мучили старосту, когда на вороном коне в сопровождении отряда стрельцов из одиннадцати человек ехал он к починку по разбитой дороге. Желал он разведать обстановку и, по возможности, отдохнуть от трудов: попариться в баньке, позабыть немного о толстой и вредной на язык благоверной женушке своей да еще о трех долговязых и нескладных дочках, которым незнамо сколько приданого понадобится, чтобы выдать их замуж за приличных людей.

На душе у губного старосты было смутно. Некстати Матвей — боярин тот — вылез. А как действительно послы от государя понаедут — что тогда? Хоть и вор воевода, но уже сжились с ним, тихо, спокойно. Да и вся Русь Великая узнает, что он, губной староста Егорий Иванович, не может какую-то шайку изловить. Еще решит лихой люд, что постарел, сдал староста, и двинет сюда.

С этой засадой еще подфартило. Дьяку воеводину какой-то неизвестный в кабаке после третьей кружки нашептал, что на починок налет ожидается, и даже время точное назвал, а потом растворился в вечерней тьме, будто и не было его вовсе.

Сначала Егорий не поверил дьяку, но решил подстраховаться, и разбойники действительно объявились. И вот такой плачевный результат. Да, на самом деле расслабились стрельцы — хуже некуда. Разучились воевать, ни одного злодея так и не смогли живьем взять да еще своих двоих потеряли… Ох, как нужен ему живой разбойник! Тогда бы можно было шайку с Мертвых болот всю выкурить.

Ну, а что теперь? За именье одно беспокойство. Хорошо еще, что урожая там сроду не собирали да и имущества особого нет — коль пожгут все, то убытки, хоть и велики будут, но не смертельны. Хуже, что людей те разбойники погубить могут. А по нынешним временам люди — ценность немалая. Обезлюдела земля от голода и войн, некому казну пополнять стало, так что недаром суровые законы появились, намертво людей к земле прикрепившие да сроки на беглых крестьян отменившие.

Оставил Егорий в починке трех стрельцов, но они тоже ленивые — им лишь бы брагу да пироги жрать, да мягких баб деревенских щупать. Какая от них защита? Может, увести баб в другое место? Очень уж хороши для развлечений, пригодятся еще. А можно засаду постоянную там оставить, да только вот стрельцы для других дел нужны. Кто будет пожары тушить да по ночам покой в городе охранять?

Починок показался, когда солнце склонилось за лес и земля готова была отойти ко сну. Когда отряд подъехал к терему, управляющий уже ожидал у ворот, а из изб с интересом выглядывали немногочисленные селяне. Рядом с управляющим Ефимом стояла Варвара, державшая в руках хлеб-соль.

— Ты, Варвара, все краше становишься, — уныло улыбнулся губной староста, спрыгивая с коня — и в его движениях почувствовалась молодая сила, хоть годков ему перевалило уже за сорок.

Варвара потупилась, щеки ее покраснели.

— Готовь, Ефимий, баньку да веники получше. Отдыхать буду…

Хлестать березовым веником управляющий умел отменно, и губной староста только покряхтывал с удовольствием от сыпавшихся на него хлестких ударов.

— Ох, хорошо!

Какой русский человек не любит хорошую баню. Если ты два раза в неделю в ней не попарился, означает это лишь одно — что вовсе ты и не православный, а самый последний басурман.

— Уф, хватит! — простонал Егорий.

На покрытом красной скатертью столе уже ожидала водка, блины, икорка. Хоть большим аппетитом губной староста и не отличался, но поесть любил вкусно. Он хлебнул водки, удовлетворенно крякнул. Усталость, дурные мысли начали отступать, и казалось, нет такой силы, которая вновь заставит тяготиться ими. Староста и думать не хотел о делах, но тут управляющий начал такой ненужный сейчас разговор.

— Про что я тебе, Егорий Иванович, сказать хочу. Опасно у нас жить стало. Никогда так опасно не было.

— Не боись, не тронут тебя. Кому ты нужен-то? Вот меня разбойники с удовольствием в огне спалили бы, да только руки коротки.

— Разворошил ты муравейник, злы они на тебя. Изловил бы ты их, Егорий Иванович.

— Правильно советуешь, — губной староста выпил еще водки и вцепился крепкими зубами в гусиную ножку.

— Чтоб всех изловить, нужно хотя бы одного для начала заполучить.

Егорий покосился на управляющего. Да, неглуп Ефим. Он только что чуть ли не в точности повторил то, о чем говорил сам староста и воевода.

— Ох, никакого продыха нет, все ты с делами лезешь да причитаньями бабьими. Опасно, поймать… А как ты его споймаешь?

— Сдается мне, что кое-кто из селян дружбу с разбойниками водит.

— Чего? — сразу насторожился староста.

Выслушав все, Егорий нахмурился, но потом лик его просветлел, и он удовлетворенно погладил бороду.

— Ну что ж, давай сделаем так…

Глава 9 ЛИТВА. ПРОПАВШАЯ БИБЛИОТЕКА

«Всячески выражал я свое сочувствие пани Зосе по поводу кончины ее батюшки и при этом размышлял о судьбе библиотеки.

Еще в детстве, постигая азы грамоты, я целыми днями просиживал в кабинете пана Здислава, пытаясь разобраться в рукописных буквицах, складывая из них слова, и все же до конца уяснить для себя тот или иной текст, понять его содержание я мог не всегда. Но это занятие очень увлекало, заставляло забывать обо всем на свете. Как-то мой отец, застав меня за чтением, даже пошутил, что я когда-нибудь сделаюсь таким же книжным червем, как и он сам. Сначала эти слова меня обижали, но потом я утешился, сообразив, что лучше уж быть книжным червем, чем могильным…

Судьба библиотеки взволновала меня не на шутку. Я поклялся на Библии, что найду ее, чего бы мне это ни стоило.

В первые же часы пребывания в новом жилище Бельских я расспросил многих слуг, в результате чего к обеденному гонгу я уже мог полностью восстановить цепочку событий, предшествовавших захвату крестоносцами панского замка в Речи Посполитой.

…Человек необъятных размеров в сутане, возок с которым трудно тащили два битюга-тяжеловоза, встретился мальчишке-дровосеку неподалеку от замка пана Бельского ранним утром. Проворный малолетка, знавший самые потайные тропы, ведущие к замку, первым известил хозяев, что к ним едет сам святейший папа или, по крайне мере, епископ, чем вызвал самый настоящий переполох.

Однако толстый человек, который на своих ногах уже и передвигаться не мог, скромно потупив глаза, представился бедным капелланом, доживающим свой век в одном из дальних монастырей. Сейчас же он направлялся в святые места, которых огромное множество в окрестностях славного города Майстерата. Проезжая мимо замка пана Бельского, капеллан счел своим долгом лично засвидетельствовать почтение и уважение благородному пану Здиславу, так много сделавшему для католической церкви и прославившему свое имя в Крестовых походах против северных язычников. Пан Здислав поправил капеллана, что имя свое от прославил в походах против захватчиков, а на православную Русь ходил-то всего однажды, да и то не по своей воле.

Слово за слово, а после сытного обеда из десятка блюд, запитого изрядным количеством спиртных напитков, всегда развязываются языки и капеллан, как бы между прочим, спросил:

— А где же ваша знаменитая библиотека, которую вы отбили в Смоленске?

Пан Бельский, хоть и находился в изрядном подпитии, все же почувствовал некую опасность.

— Какая такая библиотека? — прикинулся он дурачком.

— Ну как же! Про нее наслышаны даже в нашей святой обители. У нас и список самых ценных книг имеется…

Пан Здислав попытался прочитать переданные ему каракули на немецком языке, нацарапанные на свитке пергамента, но это было уже свыше его сил — буквы плясали перед глазами и он никак не мог уловить смысла слов.

— Против такого документа не пойдешь… — развел руками пан Здислав. — Однако список слишком длинен, а книг малая толика… Очень мало книг, пан капеллан!

— Ну-ну, не прибедняйтесь, уважаемый. Наша святая обитель готова заплатить большие деньги за это собрание… м-м, ценностей. Так сколько же вы просите?

— Мы же не на базаре, пан капеллан! Нет и нет, книги не продаются. И вообще, они должны быть возвращены настоящему владельцу…

— Это кому же?

— Князю Смоленскому.

— Вы в своем уме? Все продается и покупается в этом порочнейшем из миров. Даже бессмертие души! — покачал головой толстяк. — Взять хотя бы вас, уважаемый! Закрыла же святая церковь глаза на ваши грешки…

— Какие еще грешки?! — возмутился пан Здислав.

— Помните ваши молитвы в нашем храме перед Крестовым походом на Русь? Вы обязались отдать самую драгоценную часть из военных трофеев монастырю в случае возвращения в родные пенаты. Было сие?

— Что-то не припомню.

— Было, было. Господь Бог все видит, а мы, скромные его служители, все помним. Короче, пан Здислав, я предоставляю вам на размышления десять дней, после чего с вас взыщут долги помимо вашего желания. Советую не упрямиться и хорошенько подумать, а то ведь потеряете гораздо больше. Ну да ладно, Бог вам судья. Пора мне отправляться далее. К ночи я должен успеть…

На следующее утро пан Здислав приказал дворецкому, который являлся и хранителем библиотеки, погрузить все книги на два больших воза и сам вывез их в неизвестном направлении.

А ровно через десять дней, как и обещано было, в замок въехала кавалькада из двенадцати братьев-рыцарей. С ними находилось около сотни гербовых слуг.

— Эй, хозяин, потрудись оплатить долги нашей святой церкви, а иначе тебе будет худо! — изрек тщедушный горбатый рыцарь, возглавлявший кавалькаду.

Но он не дождался ответа от гордого пана Бельского. И тогда предводитель рыцарского воинства молвил только одно слово: «Приступайте!» И тут же драбанты, как стая саранчи, разбежались по всем помещениям замка. Те, кто им противостоял, поплатились жизнью. Остальных выгнали из замка взашей.

Пан Здислав попытался найти управу на разбойников в суде и даже у самого короля польского, но ему твердили одно: немцы представили купчие документы на замок и тот законно перешел в полную собственность их ордена. И потому крестоносцы могут делать с ним все, что им заблагорассудится. Сколько потом ни пытался благородный пан доказать фальшивость купчей, у него ничего не вышло.

Тогда-то он и поклялся уничтожить не меньше десятка псов-рыцарей. И тем самым отомстить за свой порушенный дом.

Хорошо еще, что не бросил в беде семью Бельских литовский князь Витовт. Он подарил Бельским целую вотчину. Что же касается братьев-рыцарей, то они не довольствовались захватом и в поисках драгоценной библиотеки разнесли весь замок буквально по камешку…

«Так удалось или нет отыскать им книги? Да или нет?» — Такой вопрос задавал я себе и сам же на него отвечал: — Скорее всего нет. Отсюда — такая суета вокруг тех людей, кто может хоть что-то знать о местонахождении драгоценных рукописей…»

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 10 РУСЬ. РАЗБОЙ НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ

Жилистый, крепко сколоченный, разозленный донельзя, Иван Лапоть размахнулся и врезал Герасиму Косорукому по уху. Тот упал с каким-то крысиным писком на землю, но тут же вскочил, и в его руке блеснул нож.

— Неправильно кости кидаешь! Жулишь! — истошно орал Иван.

— Это ты жулишь, пакостник! Неправильно смотришь! Счас я тебя вспорю!..

Махонький, тщедушный Косорукий повел перед собой ножом. Владел он им мастерски, как никто другой. Притом не только резал и колол, но и, обученный басурманским премудростям, мог метать его так, что тот входил в тело, как в масло.

На физиономии Ивана на миг промелькнул испуг, он отскочил назад, прижался к дереву, но тут рука его нащупала прислоненную к стволу дубину, он воспрянул духом и бойко заорал:

— Ну, пентюх, подь сюды! Дубинушка-то моя прогуляется по твоему хребту!

На морщинистом, как печеное яблоко, лице Косорукого застыла зловещая улыбка.

— Счас вспорю!

— Отдай деньгу! — крикнул Иван.

— Накось, выкуси! — продемонстрировал Косорукий Герасим кукиш, а потом со свистом взмахнул своим здоровенным ножом.

Назревала кровавая свара — дело привычное. По злобе своей лютой разбойники давным-давно извели бы друг друга, пожрали бы, как дикие звери, но на то и существовал у них атаман, чтобы лишних смертоубийств не допускать и от самоуничтожения шайку оградить. Но сейчас атаман был в отъезде, и вот-вот готова была пролиться кровь.

Лапоть сделал шаг, занес длинную, суковатую дубину, но Косорукий оказался проворнее. Он отскочил в сторону и сжал нож обеими руками, готовый к смертельному броску.

— А ну цыц! — крикнул Сила, сидевший, как всегда, у костра и строгавший какую-то деревяшку. — Не то обоих за ноги — и в болото… Ишь, распетушились. Ну, чего ты, Иван, зенки бесстыжие пялишь да дубиной своей машешь? Иль, может, богатырь, хочешь со мной силой помериться?

— Да чего уж там, — отмахнулся Лапоть. — Скажи, чтобы этот паршивец деньгу вернул. Ведь жульнически кидает.

— Проиграл, так проиграл — за дурь свою и расплачивайся, — сказал Сила.

Драчуны нехотя разошлись. Иван отправился чинить прохудившийся кафтан, а Косорукий забился в дальний угол за землянкой и предался своему любимому занятию — начал, в который раз, пересчитывать да поглаживать ласково монеты из пришитого к поясу кошеля, который он всегда таскал с собой. При этом в его очах появился безумный, лихорадочный блеск. Казалось, будто душа человеческая и недобрый дух, витающий вокруг этих денег, составляли сейчас единое целое. Не придумано людьми было такого греха, который не согласился бы взять на себя из-за этих самых золотых монет Косорукий Герасим.

После неудавшейся потасовки над логовом повисла обычная, зеленая, болотная скука. Привычные лень и отупение овладели разбойниками, будто кровь их мерзла в жилах, а воздух стал вязким и стеснял не только движения, но и мысли.

— А ну-ка, кто поразвлечься хочет? — вдруг крикнул Мефодий Пузан. — Я лягу, а вы меня будете поленом по брюху охаживать.

— Давай, — с готовностью вскочил татарин и заулыбался своей беззубой улыбкой, предчувствуя грубую забаву, которая немного развеселит, разгонит застоявшуюся кровь.

— Кто мне поленом врежет и дых собьет — тому я деньгу даю. А уж коль не собьет дых, тот мне жратву и брагу ставит. Э, только Евлампию и Силе не бить…

Мефодий Пузан лег на землю, надул свой необъятный живот, под смех и гвалт, шутки и прибаутки стойко перенес несколько ударов, но дыхание так и не сбил. После этого он вернулся к костру и начал за обе щеки уплетать выигранное и огромными глотками отхлебывать брагу. Вокруг этого же костра расселись Гришка, Беспалый, татарин, раздосадованный тем, что ему так и не удалось сбить у Пузана дыхание.

Гришка задумчиво смотрел на лениво лижущий потрескивающие поленья огонь. Он любил глядеть на пламя. Оно притягивало его, завораживало и вместе с тем вселяло страх, пробуждало тяжелые, гнетущие воспоминания. Ведь именно такой огонь спалил его деревню, превратил родной дом в груду дымящихся головешек. Но огонь и согревал его в студеную пору, не раз спасал от смерти, возвращал угасающие силы и радость бытия. Огонь мог быть не только уродливым и ужасным, но и красивым, совершенным. В нем таился жар преисподней, но брезжил и свет, отзвук иных реальностей. Когда Гришка смотрел на огонь достаточно долго, тот будто выводил его душу за пределы опостылевшего болотного мира, мертвого и необжитого, туда, где есть вечное сияние всеобъемлющей, бесконечной доброты и правды.

Парень не слишком любил подобные размышления, но за последние дни и он сам, и все вокруг будто преобразилось: стало четче, яснее, интереснее. Гришка впервые почувствовал, что в жизни есть то, для чего стоит жить. И виновницей этих перемен в его смятенной душе являлась Варя. Не было счастливее его человека, когда он видел ее. Он просто купался в собственном счастье, как в лучах ласкового майского солнца, и даже внешне менялся — лицо его становилось светлее и одухотвореннее, фигура вовсе не смотрелась такой неуклюжей и долговязой, а движения и голос приобретали уверенность.

Но не было грустнее его человека в промежутках между свиданиями. Как же он ненавидел тогда своего главного врага — медленно текущее время! В эти черные часы он жил воспоминаниями о ее звонком ласковом голосе, о прекрасном теле, мягкой, шелковистой коже, упругих грудях и округлых бедрах. Он вспоминал, как руки его гладили ее волосы, а губы настойчиво искали встречи с губами.

— Я никогда не оставлю тебя, — шептал он ей тогда, приподнимаясь с охапки прикрытых плащом сухих листьев, служивших им постелью, и поглаживая ее обнаженную спину.

— Я — девка подневольная. Ты — разбойник, — отвечала она.

— Мы уйдем, — продолжал Гришка.

— Куда? Теперь же вечный сыск. Поймают — запорют, — говорила она.

— Не запорют. В вольницу уйдем. К казакам. Или еще дальше. В ту страну, о которой колдун рассказывал.

— Ох, фантазер ты, Гришка!

— Мы уйдем, Варвара, уйдем… — обещал он.

Гришка отвлекся от своих сладких мыслей. У костра начинался спор, за беззаботностью которого ощущалось напряжение.

— И ярмарки здесь реже бывают, и купцы залетают все, как на подбор, с тощими мешками да кошелями, — привычно щерясь, говорил татарин. — В муромских-то лесах нам получше было.

— Да уж, — согласно кивнул Мефодий. — И болота там не было, и со жратвой богаче.

— Зато казну государеву взяли, — примирительно произнес Беспалый Сила.

— Все равно, нерыбные здесь места, — сказал татарин.

— И чего атаман нас тутова держит? — прохрипел, подсаживаясь на бревно, Убивец. — Вообще, что ему надо — это мы знаем? Зачем вчера в город ходил, голову свою подставлял? Ну, ограбили купчишку, так денег там столько было, что на пару гусей не хватит. Взяли только окорок да книгу какую-то… Зачем она нам?

— А я чего, знаю, что ль? — пожал плечами Пузан, впиваясь зубами в краюху хлеба.

— Тайны все какие-то у Романа… — нахмурился Убивец, и его рассеянные глаза забегали. — Плох тот атаман, кто от братвы секреты имеет.

— Ну, ты не прав, — примирительно произнес татарин, понявший, что зря затеял этот разговор, потому что так обычно и начинается бунт и смута, и подогретый Убивец запросто может всех взбудоражить. — Атаман у нас умный, грамотный. Ну, скажи, где ты еще атамана грамотного видел? Слушай, Евлампий, а может, ты сам хочешь атаманом стать, ха-ха?

— Что-то ты язык, нехристь, распустил! — сразу набычился Евлампий.

— Ладно-ладно, кровью-то не наливайся, ха-ха. А атамана нам пока менять не след, — пошел на попятный татарин.

— Не след, — кивнул Мефодий. — Грамота — вещь великая.

— Ну да, Гришка вон грамоте обучен, так что его теперь — атаманом ставить? — хохотнул починивший кафтан и подошедший к костру Лапоть, по пути отвесив чувствительный щелбан по Гришкину затылку.

— Не балуй! — влепил ему затрещину Сила. — Сколько тебе раз говорить, чтобы мальчишку не трогал!

Хоть, по общему мнению, Гришка и был человеком бесполезным, но Сила с самого начала демонстрировал к нему свое расположение, строго следил, чтоб не обижали слабого иные большие любители застращать, потиранить безответную жертву. И потом — ведь именно Сила вытащил замерзавшего Гришку из зимнего леса, отогрел его, поднял на ноги.

— Да я ничего, — потер затылок Иван и, чтобы сменить тему, спросил: — Где ж атаман сейчас?

— Разведку в городе ведет, — сказал татарин.

— Опять купчишку ищет, с которого можно полфунта воздуха взять да кукишем закусить, — усмехнулся Убивец.

Атаман вскоре появился. Споры и разговоры по его поводу сразу стихли. Связываться с Романом в открытую, противоречить ему никто не решался. Никто, кроме Евлампия, которого, когда вожжа под хвост попадала, нес черт через ухабы без оглядки.

— Завтра дело серьезное ожидается, — бросил атаман небрежно и, вытащив из-за пазухи какие-то свитки, отправился к себе в землянку.

Там-то он и начал читать записки своего тезки, Романа Глинского, о поиске древних рукописей, принадлежавших князю Смоленскому, а потом переданных в библиотеку царя Иоанна Грозного. Особо обратил он внимание на упоминавшуюся в тексте книгу «Апостол» в серебряном окладе. При этом подумалось ему, что записки лейб-медика польского короля могут пролить свет на историю появления «Апостола» в этих забытых Богом местах. Однако дочитать до конца в тот раз Роман так и не сумел. Где-то на середине он заснул, утомленный заботами прошедшего дня.

Ранним утром, когда начал сходить туман, на травах в лучах низкого солнца искрилась роса, а земля пробуждалась к новому дню, ватага расположилась около тракта, ведущего в сторону Первопрестольной. Гришка устроился в овраге рядом с Силой, который скучающе поглаживал отполированную его ладонями, зазубренную во многих драках огромную дубину, с которой никто, кроме ее хозяина, управиться бы не смог.

Ждали разбойники уже битый час, свято блюдя указ атамана — не шуметь, не проявлять самостоятельность, а начинать действовать лишь по сигналу. Роман утверждал, что вроде бы важный чин почему-то без сопровождения, но с кошелем, полным золота, должен проехать. Добыча должна быть хорошей.

Ждать — занятие прескучнейшее. Гришка пытался скрасить скуку разговором с Силой, с которым они переговаривались шепотом. С Беспалым он любил разговаривать почти так же, как и с колдуном Агафоном. Рассказчик Сила был прекрасный, поносило его по миру столько, что на сто человек бы хватило, много чего цепко держала его прекрасная память. Начинал он говорить обычно сухо, как-то скованно, но потом разговаривался, жесткие черты лица его смягчались, все воспоминания будто наваливались на его плечи, и он как бы спешил освободиться от них, переложить на тех, кто помог бы ему нести эту ношу. Кроме того, Сила знал массу баек, легенд, рассказов. Он умел не только рассказывать, но и слушать, сопереживать, а Гришка порой больше всего нуждался в последнем.

— Сколь удачлив бы ты ни был, все равно над лихим человеком голод да смерть с косой стоит бессменно, — покачал головой Беспалый.

— А бывает так, что разбойник от дел отошел и нормальной жизнью зажил? — спросил Гришка.

— Редко. Кто в круг этот попал — тому спасенья нет. Дело-то Богу противное, а потому редко удача настоящая разбойнику подвернется, ну а уж о счастье и говорить не приходится. А деньги легкие все в дыму прогуливаются да к кабацким хозяевам в карман перекочевывают. Ну, а если столько денег наворовал, что и спустить их не можешь, то лежат они обычно в земле, такие же мертвые, как их владельцы, которых нашел топор палача. Потому как чертова печать на деньгах этих, — длинно ответствовал Беспалый.

— Поговаривают, много кладов разбойники зарыли, — сказал Гришка.

— Поговаривают… Эх, Гришка, сколько я на свете живу, столько про клады эти слышу. Ведь не только разбойники клады в землю зарывали, но и просто богатый народ во времена смутные. Золото, серебро, все ценное от ворога прятали. А кто поумней да пообразованней, те страшными заклинаниями их обороняли, чтобы чертова сила богатства эти охраняла. Говорят, на сколько голов вниз клад закопаешь, столько людей при поисках клада этого головы сложат.

— Ну да, правда? — вытаращился Гришка.

— Но если даже можешь клад взять, все равно нечистые мешать будут — слетаются, шалят, кричат, жизни копателя лишить пытаются и орут при этом громовым голосом: «Режь, бей! Души! Жги!» Лишь тот, кто смел, может, не оглядываясь ни на что, взять все. Но при этом зараз больше должен прихватить, ибо клады есть, которые только раз человеку открываются. А потом под землю уходят. Иногда кровь человечья, лучше детская, надобна, чтобы клад этот из-под земли выудить. Тогда появляется в ослепительном свете наполненный золотом и каменьями сундук, и мало кто свет тот выдержать способен, — с сожалением вздохнул Беспалый.

— А мне сказывали, что один дьячок стал яму рыть, чтобы поставить верею у ворот, и на громадную корчагу с золотом наткнулся. От радости и удивления у него неприличное словцо возьми да и вырвись, от чего корчага начала в землю опускаться, пока совсем не провалилась.

А еще говорят, что есть клады, караульщики которых деньги взаймы дают. А кто вовремя не отдаст их, того нечистая сила лютой смерти предает.

— Да много чего болтают. Я сам, бывало, клады зарывал, но маленькие, всего-то несколько монет, так что заклинания из-за них глупо было произносить. По-моему, больше наговорено про несметные богатства. Где же столько золота найти? Правда, об одном кладе, где всего несчетно, я все-таки слышал. О настоящем, без брехни.

— Расскажи! — попросил Гришка.

— В конце Смуты это было. Как Бориска Годунов взял грех на душу и царевича Дмитрия зарезал, так у Руси нашей все наперекосяк и пошло. Сначала голод, потом воришка тушинский объявился с польскими войсками, хотел народ наш на поруганье отдать и в веру чужую обратить. Но люди того по дури не понимали и добровольно под знамена самозванца Лжедмитрия становились.

Были среди предателей и те, кто ради власти хоть басурманью веру примут. И такие, кто лишь пошалить хотел да в раздоре всеобщем пограбить, брюхо набить. Ну, а дураков во все времена было видимо-невидимо — эти пока разберутся что к чему, из их кожи уже ремни нарежут, а их самих в кандалы закуют. Поляки, чернь, казачки, разбойнички заполонили все, но поднялся православный люд, собрался в ополчение да и погнал нечисть так, что только пятки польские и казачьи засверкали. Да что я тебе рассказываю — ты сам не хуже меня все знаешь. А вот не знаешь, как перед тем шляхтичи все храмы, богатые дома в Москве ограбили, чтоб казну своего поганого царька пополнить. Как задымилась земля под ними, так погрузили они все богатства в обоз и были таковы.

— И что, все царьку пошло? — поинтересовался Гришка.

— Не, не дождался, Ирод. Исчез обоз. В засаду попал нашу. Пока сеча была, вырвались поляки, а потом пропали с концами. И ни одного свидетеля не осталось, — сказал Беспалый.

— Вот бы найти! — мечтательно произнес Гришка.

— Да уж многие пытались. Награда государева была обещана, кто помощь окажет в поисках, да что толку. Года идут, и что было — то быльем поросло. Сдается мне, атаман наш тоже ищет… — Но Беспалый не договорил.

Громко засвистал, маскируясь под лесную птицу, дозорный, и разбойники, умело схоронившиеся за кустами и деревьями, схватились за оружие, напряглись, готовые по второму сигналу кинуться в атаку.

— Кажись, едет.

Послышался глухой топот, и вскоре из-за поворота показался гнедой конь с широкоплечим, в зеленом зипуне, всадником. За его поясом торчал длинный пистоль, а тяжелая польская сабля билась о начищенные голенища черных сапог.

Последовал второй сигнал, и разбойники с гиканьем и криками высыпали на дорогу.

Всадник встрепенулся и хотел хлестнуть коня, но тут Лапоть ловко перехватил поводья с криком:

— Врешь, не уйдешь!

Грохнул выстрел, красное пятно расплылось на груди Ивана. Он отступил на шаг, удивленно и с сожалением посмотрел на свой залатанный недавно кафтан — мол, дурачина, зря старался и, как подрубленный, рухнул на землю.

Всадник отмахнулся саблей, лошадь взбрыкнула и рванулась вперед. Так бы и ушел он, если бы Евлампий сломя голову не кинулся под копыта и не ударил своим громадным топором по ногам коня…

Гнедой споткнулся, перекувырнулся и замер, сломав себе шею. Хозяин его отлетел на пару шагов, и на него всем скопом навалилась братва. Но он все-таки смог подняться, мощными движениями расшвыривая облепивших его врагов.

Однако силы были слишком не равны. И как ни был могуч служивый, разбойники сбили его с ног, прижали к земле и с трудом, сплевывая кровь и выбитые зубы, повязали-таки крепкими веревками. Как бычка на привязи, пленника поволокли в чащу, награждая пинками, осыпая ругательствами.

Гришка понуро плелся следом. На душе у него было муторно. Ему было жалко путника. Хотя, может быть, тот и останется в живых — может, отпустят, обшарив все карманы, или скорее всего, если он действительно большой чин, оставят для выкупа.

На поляне, встряхнув пленного, как куль, разбойники представили его пред атамановы очи.

— Куда собрался, мил человек? — улыбнулся Роман, и улыбка эта не предвещала ничего хорошего.

— В Москву. Я служивый, куда скажут — туда еду, — держался пленник спокойно, и если и был в нем страх, то он его никак не выдавал. — И зачем я вам, братцы, сдался?

— Сказывают, кошелек у тебя больно толст! — крикнул татарин.

— Прям как у тебя брюхо, — ответил пленник.

— Никак врешь, — засмеялся татарин и похлопал себя по впалому животу.

— Сами посмотрите.

— Посмотрим, мы не гордые.

В карманах в седельной сумке нашелся лишь маленький холщовый мешочек с несколькими монетами не особенно большого достоинства, и над ватагой, как ветер, прошел вздох разочарования.

— Опять пусто, — громко произнес Убивец, недобро глядя на Романа.

Как ни боялась братва атамана, но даже собака, у которой отнимают кость, способна укусить хозяина. Шайке уже начинало надоедать, что все последние дела заканчивались ничем, пшиком. Если хоть немного подогреть это недовольство, то вполне мог грянуть взрыв.

— А ну, тихо! — прикрикнул атаман. — Я за слова свои в ответе. Если обещал добычу, будет вам добыча. Свои деньги доплачу.

Роман обшарил еще раз седельную сумку и начал прощупывать ее, потом оторвал подкладку, вытащил сложенную вчетверо бумажку, развернул ее, быстро пробежал глазами и криво улыбнулся.

Пленник, видя, как письмо исчезло в чужом кармане, нахмурился и напрягся, будто желая порвать путы, но, конечно же, это было бесполезно. Минутный порыв прошел, он взял себя в руки и примирительно произнес:

— Ничего больше при мне нет. Отпустили бы вы меня, братцы.

— Пущай идет!

— До следующего раза деньгу копит, ха-ха!

Разбойники — народ безжалостный и лютый, но держался путник хорошо, сумел к месту разрядить напряжение шуткой, поэтому вызвал почти у всех симпатию.

— Нет, за Луку надоть его в котле сварить и кожу нарезать со спины сначала и сольцем посыпать, — покачал головой Убивец, и в его голосе чувствовалось едва сдерживаемое возбуждение.

— Пущай проваливает! — орали лиходеи.

Лапоть нравом был дурной, любил мошенничать, обжуливал даже своих, так что мстить за него никто не хотел.

— Пощадим!

— Отпустим! — донеслись голоса.

— Пусть так, — атаман вытащил саблю и острым клинком перерезал веревки.

— Спасибо, — сказал пленник, потирая покрасневшие кисти рук.

— Не за что. Перед Господом за меня доброе словечко замолвишь, — равнодушно улыбнулся атаман и без размаха всадил путнику клинок в живот…

Вечером Гришка сидел на бревне, обхватив голову руками, и уныло смотрел на зеленую трясину, простирающуюся аж до самого горизонта. На душе у него кошки скребли.

— Не по справедливости с тем служивым поступили, — сказал он. — Не по чести.

— Это уж, правда, не по чести, — согласился сидевший рядом Сила Беспалый.

— Братва же решила его с миром отпустить.

— Решила. И правильно решила. Среди людей слух бы прошел, что мы зря никого жизни не лишаем.

— Не по Христу это — кровь понапрасну лить.

Беспалый взял камень и кинул в черную болотную воду, от чего по ней пошли круги.

— Верно говоришь, Гришка — не по Христу это. Человека Господь создал, чтоб жить ему и свой крест тяжкий или радость свою по жизни нести. И самый тяжкий грех — супротив установления этого идти… Эх, моя душа уж потеряна. Очень уж сильно каяться надо, чтобы спасение обрести. Сколько мне времени понадобилось, чтобы понять все это! Но поздно. Твои же года — молодые, ты еще сможешь все изменить. Чувствую, сможешь…

Глава 11 ЛИТВА. ГОСПИТАЛЬЕР КОНВЕНТА

«… — Кто же не знает в наших местах хитрого госпитальера Штейнгаузенского конвента. Литвины прозвали его толстый пьянчужка Пауль, — так сказал сотник, выслушав мой рассказ об участии в недавних событиях некоего святоши необъятных размеров. — Мы сможем отыскать его в ближайшей от монастырского замка корчме. Он проводит там все свободное от церковных бдений время.

— Нам необходимо повидаться с ним как можно скорее. Надеюсь выведать у него что-нибудь о пропавшей библиотеке, — сказал я.

— Что ж, ради восстановления попранной справедливости и мы готовы содействовать тебе. Мы всегда рады указать крейцхерам их истинное место. К тому же у меня к ним свои счеты! Но близко к замку так просто не подойдешь. Туда допускают только истинных католиков. Хотя подожди, вот что я придумал. В наших седельных сумках имеется надлежащий наряд — рясы и подрясники, в которых странствуют капуцины. Они нам пригодятся.

Из нового поместья Бельских мы вышли тем же путем, что и пришли — через подземный ход. Лучники терпеливо ждали нас у замаскированного входа, держа лошадей нерасседланными.

— В путь! — коротко бросил сотник, и его воины без слов вскочили в седла.

Стены и башни Штейнгаузена, возведенные на равнине, представляли собой мрачное зрелище. Этот замок являлся форпостом воинственного Тевтонского ордена и одним из важных опорных пунктов в их захватнических устремлениях все дальше на юг и восток.

Подобные замки-монастыри торчали, как кость в горле у всех мирных жителей. Отсюда чинились разбой и насилие. Осеняя себя крестным знамением, братья-рыцари творили что хотели, считая всех литвинов — северными сарацинами, язычниками. А раз так, то все они должны были или войти в лоно истиной католической церкви, или быть истреблены без пощады. Только так и никак иначе. Третьего не дано.

Местные жители, всячески притесняемые «святым братством», старались селиться подальше от беспокойных соседей. Зато поближе к монастырским стенам жались постройки прибывших из некоторых европейских государств торговцев, миссионеров и просто авантюристов разных мастей. Весь этот сброд надеялся нагреть руки на чужой земле. Они скупали у крейцхеров награбленные ценности и увозили их в свои страны.

Именно таким искателем приключений и был Поль Лекок — подданный короля Франции. Вместе со своим господином, графом де ла Мотом, он участвовал в Крестовых походах, был тяжело ранен и брошен без средств к существованию. В госпитале Штейнгаузенского конвента его подлечили и, вручив небольшую сумму денег, выпроводили за ворота. Что оставалось делать приверженцу христовой церкви вдали от родных мест? Он решил открыть свою корчму и назвать ее «У врат Господних». Это название впоследствии привлекло сюда всех истинно верующих. К Лекоку повалил разношерстый люд, желающий обмыть успехи в своих темных делишках или, наоборот, залить хмельным неудачу.

Одним из завсегдатаев, как уже говорилось, был и госпитальер — брат Пауль. Когда-то он помог израненному в боях с нечестивцами Лекоку и теперь пользовался неограниченным кредитом у хозяина корчмы.

Обо всем этом поведал мне сотник в пути, пока мы, нахлестывая коней, мчались к берегам Дубиссы, которая отделяла своим руслом Жмудское княжество от остальной земли Литовской, где уже хозяйничали крестоносцы. Не забыл рассказать сотник и о том, что сам он находится в отдаленных родственных связях с хозяйкой корчмы. Он знавал ее довольно близко, когда пани Моника была еще юной деревенской простушкой, а не госпожой Лекок. Всех своих многочисленных друзей Моника представляла мужу-ревнивцу близкими и дальними родственниками.

Мне оставалось только улыбнуться тому, как легко водят за нос нашего брата эти красотки. Даже тех, кто сами себя считают выдающимися хитрецами.

Как и ожидалось, брата Пауля мы застали наедине с кувшинчиком доброго рейнского вина. Памятуя, что ему предстоит еще сотворить вечернюю молитву, Пауль не слишком усердствовал в возлияниях. И потому вполне осмысленно выслушал наши вопросы, обращенные к нему.

— Где книги из библиотеки? — спросил сотник, что называется, в лоб, поигрывая здоровенным кинжалом перед носом святоши.

Мне показалось, что от этого вопроса госпитальер сразу протрезвел.

— Наша библиотека лучшая из всех. Только в Мариенбурге, пожалуй, наберется томов побольше. Но мы надеемся переплюнуть личную библиотеку самого Великого магистра, когда завладеем всеми рукописями из хранилищ Бельского…

— Вот про книги Бельского я и спрашиваю, — уточнил сотник.

— Это большой секрет, — важно молвил монах и стал теребить янтарные четки на поясе.

Пришлось вступить в разговор мне.

— Господин госпитальер, наверное, знает обо всех книгах, хранившихся у Бельских?

— Естественно. У меня даже имеется список…

— Но о самых драгоценных манускриптах господин госпитальер вряд ли осведомлен…

— Это каких же?! — воскликнул он, колыхнувшись всем жирным телом.

— Ну, скажем, есть ли в вашем списке «Синайский кодекс» четвертого века от Рождества Христова?

— Э?

— А библейские книги, переписанные самими первосвященниками? А «Апостол» в серебряном окладе?..

— Постой-ка, постой! Не так быстро… Похоже, нам есть о чем поговорить… Неужели и эти книги хранятся у Бельских?

— Так вы их не нашли?..

— Кое-что мы обнаружили. Большинство в наших руках! Но вот «Синайский кодекс»…

— И вы, конечно, желали бы иметь и эти…

— Еще бы! Сын мой, подобные книги являются святыми и должны находиться только в лоне церкви. Я живот свой положу на плаху, если мне только предложат такие ценности, свято слово!

— У меня имеется полный список книг, — сказал я.

— Не может быть! — вскричал толстяк.

— И я готов уступить его за хорошую цену.

— Мне надо подумать… — Четки в руках толстого святоши словно ожили в его быстрых пальцах. — Скорее всего мы сговоримся. Подождите меня здесь. Я скоро приду, — с этими словами госпитальер шустро вскочил на ноги, но тут же, потеряв равновесие, брякнулся на пол.

Слишком он был тучен, чтобы делать такие резкие телодвижения. Сидя на полу, брат Пауль надолго задумался, а потом произнес:

— Вы поможете мне сесть в повозку, а я вам скажу, что… все книги уже перевезены в Штейнгаузенский замок. Ну же! Все вместе! Взяли!

Мы помогли подняться толстяку и усадили его обратно за стол.

— Я же просил донести меня до…

— Чуть позже, господин госпитальер. Вы еще не допили свое вино. Да и мы промочим горло. Эй, хозяйка, открой нам бочку старого вина! Только самого старого! — сказал сотник. — А теперь поглядим, кто из нас больше выпьет.

— Ну, в этом вам за мной сроду не угнаться, даже не пытайтесь, — усмехнулся брат Пауль, одним духом осушая здоровенную чащу с вином.

Вскоре он уже ничего не соображал. А когда мы усадили его в возок, то толстяк со слезами на глазах разоткровенничался: «Вы очень хорошие люди! Не буду вам врать. Как перед Богом! Мы не смогли найти этих драгоценных книг в замке Бельских. Нет, не смогли! Но мы их обязательно найдем! С нами Бог!» — сказав это, толстяк перекрестился и тут же повалился на дно возка.

Его битюги, хорошо знавшие дорогу в крепость, сами, без понуканий, поплелись к монастырским воротам».

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 12 РУСЬ. ЛОВУШКА «НА ЛЮБОВЬ»

Ладони у Агафона были, как обычно, — сухие и теплые. Он держал за руки Варвару и Гришку, им передавались его умиротворенность и покой, они будто прикоснулись немного к могучей, невидимой силе. Глаза всех троих при этом не отрывались от наполненного водой серебряного блюда, и каждый видел в нем одному ему предназначенные картины.

Пред Гришкой из тумана вставали странные, прекрасные земли, бескрайние леса, города с гигантскими, невероятно красивыми сооружениями. К нему пробивалось откуда-то незнакомое слово — Беловодье. Нечто далекое и вместе с тем близкое, трагичное и светлое было у Гришки связано с этим словом. Но что — он не мог понять.

Колдун сдвинул брови, на его лицо наползла тень. Это не укрылось от Варвары, которая обеспокоенно спросила:

— Что ты там видишь?

Ответ колдуна звучал тихо, голос пробирал до пят, становилось жутковато:

— Ухабы да кочки перед глазами моими, кустарник колючий. Вскоре предстоит вам медвежьи ямы обойти да о колючки не оцарапаться, от стаи волков отбиться.

— Как это? — с замиранием сердца спросил Гришка.

— Чувствую, опасность вас подстерегает, и то будет первое, грозное испытание. Такова уж судьба ваша, что не одно еще испытание предстоит, а вот найдете ли вы покой и счастье, если их преодолеете — это еще вилами на воде писано. Но иного пути Богом не начертано. Только так людьми станете, а не лютыми хищниками и не их добычей. Дрогнете, отступите — брести вам оставшуюся жизнь по заросшим бурьяном окольным дорогам и себя не найти.

— Что за опасности, испытания такие? — спросила Варя, обычно человек беззаботный и легкомысленный.

Сейчас ее охватил страх, и она начинала понимать, что в ее, хоть и тяжелой, но, казалось, определенной раз и навсегда жизни, скоро произойдут какие-то важные перемены.

— Это одному Богу известно. И я ничего для вас сделать не могу, ибо есть ноша, которую человек сам, в одиночку, донести должен, — сказал Агафон.

Как не хотелось Гришке и Варе, чтобы в словах отшельника была правда! Им было так хорошо вместе, и счастья этого ничто не могло поколебать. Может, ошибается колдун? С кем ни бывает… Но оба знали, что это не так. Дед Агафон, когда говорит такие вещи, не ошибается никогда. И сейчас, в этот момент, он приоткрывает не только занавес над грядущими событиями, но и над самой тайной замысла Божьего.

Тьмой и вечностью повеяло на влюбленных, но день был светлый, ласковое солнце пробивалось через изумрудную зелень листьев, пели в ветвях птицы, как обычно в жаркие дни, воздух кишел стрекозами с переливающимися крыльями, и двум людям было хорошо друг с другом.

Они шли, держась за руки, шептали друг другу ласковые слова, и с каждой минутой на душе становилось легче, и тьма отступала, и черные думы вскоре оставили их. Радость от жизни взяла вверх. В этот миг казалось невероятным, что может быть как-то иначе. Им не хотелось думать о словах Агафона, который теперь молился в своей избушке за них и клал поклоны перед образами.

Варя болтала в воде ногами, сидя на берегу затерянного в лесах озерца. Разговор, поначалу пустой, беззаботный, постепенно зашел о прошедших временах, где у каждого была оставлена своя боль.

— Голод небось помнишь, — спросила Варя. — Как Годунов царем стал, так вскоре голод и начался.

— Рассказывали, — кивнул Гришка. — Небо тьмой обратилось, десять недель лили дожди, будто вновь потоп Всемирный начался, и не скосить урожай, не сжать. А в конце лета мороз вдарил. Не взошли всходы, и начался невиданный доселе голод. А чего ждать, коль комета хвостатая в небе висела?

— Мой дед с отцом тогда в Москву подались, — сказала Варя.

— И мой отец тоже. Да там и сгинул, — признался Гришка.

— В наших краях совсем плохо стало, только умереть — и все. Но и в Москве не легче. На рынке четверть ржи в цене до трех рублей поднялась. А купцы бесстыжие да бояре бессовестные хлеб скупали, чтобы потом втридорога продавать, попридержав перед этим хорошенько, дабы цена его поднялась. Царь Борис и закрома открыл, и деньги народу мешками раздавал — все бесполезно. Отец говорил потом, что люди до крайности дошли — стали траву и сено есть, а уж о кобылах и кошках и говорить нечего — не осталось их вовсе. На постоялых дворах людей убивать стали, а мясо их в пирожках на рынках продавать. Отец рассказывал, как самолично с толпой в клочья рвал тех, кто зерно утаил, а еще видал, как продавца пирожков тех, из человечины, на кол сажали.

Домой отец один вернулся. Дед так в Москве и сгинул. Тут я на свет появилась, но мать недолго потом прожила. Хоть и протянули мы голодные времена на оставшихся запасах, пока родня в Первопрестольной была. Но болеть она начала, вот чахотка в могилу и свела. А отец в лихолетье где-то сгинул — то ли за поляков, то ли против них воевал — так и не знаю. Одно знаю, что и на меня, и на братишек моих старших ему начихать было. Вот и повели меня, малую, братья по миру. Так и выросла в скитаниях.

— Как две капли воды, судьбы наши схожи. Страшно. По всем прошлось время то поганое, — сказал Гришка.

— Страшно, коль снова оно придет. Эх, кабы все хорошо, мир да счастье на Земле были — но такого быть не может, — вздохнула Варвара.

— Не может, — кивнул Гришка. Ему вспомнились недавние слова колдуна, и в сердце вновь проснулась тревога…

Вернулась в починок Варвара к вечеру, с пустой корзиной, на дне которой лежало несколько ягод. Около терема толпились стрельцы, фыркали лошади, с кухни во дворе валил густой дым. Похоже, губной староста со своим отрядом прибыл.

Тут к Варе подошла Марьяна и осуждающе произнесла:

— Где тебя носит? Староста нагрянул, отдыхать собрался. И тебя спрашивал. Приведи себя в порядок.

Варвара прошла в свою избу, умылась, причесалась деревянным гребешком, спрятала волосы под косынку и побежала к терему. На пороге, привычно опираясь на деревянную колонну, в любимой своей позе стоял, скучая и позевывая, рыжий Бориска. Сегодня он приоделся в зеленую рубаху и нравился сам себе. Увидев Варюху, осведомился без всякого интереса:

— Все гуляешь?

— Гуляю, — грубо отозвалась она.

— Ну, гуляй, гуляй, — выражение на Борискиной физиономии было, как всегда, наглое и сальное, он, по привычке, хлопнул Варвару по мягкому месту. Та покраснела больше от злости, чем от смущения, и со всей силы ударила рыжего кулачком.

От неожиданно сильного удара Бориска отлетел и чуть не перекинулся через перила. Выругавшись, он прошептал под нос, провожая Варвару злым взором:

— Ничего, скоро сполна сразу за все получишь.

Она услышала эти слова, что-то в тоне Рыжего ей не понравилось, но всерьез принимать их — много чести будет!

За дверьми стоял управляющий. Он погрозил Варваре пальцем.

— Куда запропастилась? Тебя сам Егорий Иванович видеть желает. Говорит, хочу, чтоб Варвара мне блюда подавала да чарку подносила, а боле видеть никого не желаю. Говорит, шибко хочет тебя за зад ущипнуть… Говорит, такого мягкого зада еще ни у кого не видал, ха!

— А тебе б, Ефим, только бесстыдные слова говорить. Хуже Бориски, право слово.

— Поговори у меня… Живо на кухню — гуся в яблоках подавать будешь, и чтоб на твоих устах улыбка сияла. Ясно? И не боись. Скоро их всех брагой развезет, не до нас им станет.

Варя пошла на кухню, взяла там большой медный поднос с аппетитно пахнущим гусем, обложенным яблоками и местами для красоты утыканный гусиными перьями. Идти и смотреть на пьяного Егория ей не хотелось, а не идти было нельзя. Варвара вздохнула, подняла тяжелый поднос и направилась в терем.

Уже прилично набравшийся губной староста стучал по столу медной кружкой, которую держал за ручку в правой руке. Левой рукой он обнимал Фрола — заплечных дел мастера. Тот хоть и находился неизмеримо ниже губного старосты по своему положению, но был правой рукой Егория. А верностью своей и хорошей работой заслужил право сидеть за одним столом с хозяином и выпивать с ним на равных.

Фрол был невысок ростом, узкоплеч, с длинными руками и узловатыми, необычайно сильными пальцами. Один глаз его косил, а потому казалось, что смотрит он не только на собеседника, но и куда-то в сторону и видит там что-то шибко важное. Своей работой он был доволен вполне и не видел в ней ничего зазорного, как, впрочем, и окружающие. Профессия палача считалась уважаемой и вовсе не позорной. При хорошем жалованье, на казенных харчах, да еще с губным старостой и воеводой чуть ли не запанибрата. И помимо жалованья, как и все другие палачи, он неплохо наживался, продавая заключенным в тюрьме водку.

— Во, Варвара! — крикнул губной староста, поднимая на девушку осоловелые глаза. — Вот кого мне ущипнуть хочется. Наши-то барыни-боярыни все белятся да румянятся, а это сильно умаляет их красоту. А вот Варваре белила да румяна ни к чему. И так хороша!

Он потянулся к ней, чуть не упав при этом на пол, но успел ухватиться за руку молодухи и рывком посадил ее на лавку рядом с собой.

— Садись, Варвара, давай покалякаем.

Она пожала плечами, потупилась. Все мысли ее были заняты тем, как бы выбраться отсюда.

— Я тож-же с ба-бами люблю говорить, — немного заикаясь, произнес заплечных дел мастер. — У них кожа тонкая и нежная, с ними щипчиками хорошо работать. И огонь неплохо действует. Вообще с бабами легче…

— Тихо мне, изверг! — хлопнул ладонью по столу губной староста так, что кружка подскочила. Он оторвал ножку от гуся, с невероятной скоростью обглодал, а кость с размаху бросил в угол. — Ты, Фрол, с бабами без щипчиков и говорить не можешь?

— Не могу, хозяин, — махнул рукой Фрол и приложился к своей кружке. — А как с ними по-другому? Ежели батоги взять, то их тоже для бабы меньше, чем для мужика, требуется, но все ж-таки батоги хуже, чем щипчики… Еще бабу лаской можно взять, но то исключительно для удовольствия, да и антирес невеликий.

— «Антирес невеликий»… — передразнил палача Егорий. — Что ты, пустая башка, понимаешь! — Он легонько ущипнул Варю за щеку. — Щечки, как спелые яблоки, кожа, что молочный поросенок, а ты — антереса нет. Дуб ты, Фрол, развесистый, хоть и важный в своем деле знаток. А ты, Варвара, что скажешь? Есть для мужика в бабе антирес иль нет?

— Ох, и не знаю, что сказать-то, — она попыталась было встать, но губной староста, вцепившись в руку, удержал ее.

— Погодь.

— Там кулебяка подошла, нести надо, — сказала Варвара.

— На что мне, красавица, кулебяка? Не уходи, с тобой тут светлее становится. Правда, Фрол?

— Истинная, правда. Вон, в том углу светится, ей-богу, — перекрестился Фрол.

— Дурак, это солнышко закатное в оконце светит. Вон какой закат сегодня красивый. Прям как кровь, красный. Любишь, Варвара, говорят, по лесу гулять, красотами любоваться?

— Люблю.

— Любишь… Уж пора бы на парней почаще заглядываться, а тебе все грибочки да ягодки.

— Неохота мне на парней заглядываться. Где наши годы, — этот разговор начинал раздражать Варвару, но куда денешься?

После того как выпитого становилось чересчур много, староста запросто мог выйти из себя из-за одного неосторожно брошенного слова или непочтительного жеста. Мог даже велеть выпороть, как было однажды. Боль же Варвара не переносила, боялась ее, а еще пуще — боялась крови. От одного вида порезанного пальца ей становилось дурно.

— Годы, как птицы. Не успеешь ухватить, глядь, а уже улетели. Хорошо, коль до старости, лет этак до полста, дотянешь, а то лихорадка свалит — и быстренько в ящик сыграешь. Или люд разбойный в лесу выследит, по шее топориком — и нет тебе еще и двадцати, а душа уже в чистилище отлетает.

Губной староста с насмешкой смотрел на Варвару, и от острого взора ей становилось как-то не по себе. Так же как и от слов его — внешне радушных, но от которых тянуло могильным холодом.

— Я еще поживу. Долго поживу, — натянуто улыбнулась Варя.

— Эх, птичка, легка ты слишком разумом, доверчива, как тебе прожить-то долго?

Разговор с каждой минутой становился напряженнее, хоть на первый взгляд не скажешь — голос у губного старосты был мягок, почти ласков, слова учтивы. Но такая уж у него манера — мягко стелет, да жестко спать.

— Ну, куда, спрашивается, девице все время одной по лесу шататься? И чего ты там находишь, в лесу этом глухом? Ладно бы, польза была. А то вон Марьяна говорит, что не умеешь ты грибы собирать.

«Вот болтушка глупая, — зло подумала Варвара, и тут ей стало холодно и страшно. — А вдруг староста что-то заподозрил… Ну и пусть. Все равно наверняка ему ничего не ведомо, иначе разговор другой был бы. Ну, а я не дурочка, чтобы самой в чем-то сознаться».

— Лучше бы сидела дома, — губной староста обгладывал вторую гусиную ножку и говорил с набитым ртом. — Пряжу пряла, ткань вышивала — польза бы хоть какая была. Ну да ладно, как хочешь, твое дело, — отмахнулся он вдруг миролюбиво и слегка ущипнул испачканными в жиру пальцами Варвару за руку. — Ох, хороша девка! Правда, Фрол?

— Правда. Кожа тонкая, чувствительная…

Варвара вздохнула с облегчением, обрадованная, что губной староста сменил тему. Похоже, просто языком треплет, чтобы что-то сказать. И не подозревает ее вовсе. А она уж разволновалась, запаниковала.

— Ну, я за кулебякой.

— Погоди, красавица, посиди еще со стариками, порадуй уж нас. Слушай, Варвара, тревожусь я за тебя все-таки. В лесу же медведи, разбойники — страсти-то какие.

— Вот уж не видала…

— Не видала? Ну-ка, посмотри на меня своими прекрасными глазками.

Она с замиранием сердца подняла глаза и тут, к удивлению своему, увидела, что Егорий почти трезв и просто валяет дурака, прикидываясь пьяным.

Старостина рука схватила Варвару за косу.

— Эх, с разбойником слюбилась! Мало тебе добрых парней деревенских, с которыми могла по стогам сколько хочешь миловаться. Так тебе разбойника подавай, чтобы в темном углу хозяина твоего придушил.

— О чем разговор-то? — кривясь от боли, застонала Варвара. — Какой разбойник?

— Бориска!

Тут же в горницу влетел Рыжий, который, видать, терпеливо ждал за дверями, когда его кликнут.

— Рассказывай, Бориска.

— Ну, ходил в лесу. Ну… — начал тот.

— Что «ну»?

— Ну, видел их. Любилась с разбойничком. Из тех, которые с грабежом на починок наш приходили.

— Правда это? — губной староста притянул к себе за косу Варвару и теперь смотрел ей прямо в глаза.

— Какая правда? Поклеп возводит! Злится, что я с ним ходить не хочу! — заверещала Варвара.

Внутри у нее стало пусто. Выследил-таки, черт рыжий!..

— Нет, моя правда, — махнул рукой Рыжий. — Чего уж там, Варвара, говори, как было.

— Неправда!

— А о чем они разговор вели? — спросил староста.

— Ну, — замялся Рыжий, — ну, чтоб починок наш разорить и всех тут поубивать. А на добро, которое награбят, потом пить да гулять, да жить весело.

— Врешь! — Варвара вырвалась из рук губного старосты и набросилась на Бориску, пытаясь вцепиться ему в лицо ногтями. — Не говорили мы об этом!

Рыжий отшатнулся, выставил вперед руки, пытаясь задержать девушку, но ногти ее все равно прошлись по его щекам, оставляя на них красные полосы. Подбежавший управляющий обхватил Варвару вокруг пышного бюста и не без труда оттащил в сторону. Сладить с ней было нелегко, как с разъяренной кошкой.

— Ну вот, сама во всем призналась, — засмеялся староста, довольный, что сработанная им ловушка подействовала. — Значит, чтобы деревню спалить — разговора не было. А об чем был?

— Не знаю я ничего, — Варвара заплакала, понимая, что проговорилась, как последняя дурочка, и дела ее теперь совсем плохи.

— Хороша девка, даже жалко, — вздохнул губной староста. — Но ничего не поделаешь. Требует долг мой тебя колесовать.

— Как?! — раненой птахой пискнула Варвара.

— За пособничество в разбое. Впрочем, могу тебе помочь, потому как добр по сути своей и снисходителен.

— Помоги, Егорий Иванович, — всхлипнула Варвара. — Ведь ничего худого я не замышляла. И ничем разбойникам не помогала.

— Не помогала, — заворчал староста. — А кто подтвердить может, что ты им не помогала? Как тебе на слово верить?

— Так кто же подтвердит?

В голове у Варвары все путалось. Она плохо соображала. Мысль о том, что железные прутья будут ломать ее кости, раздирать кожу, коверкать и рвать мясо, просто парализовала ее.

— Кто, говоришь, подтвердит? Да тот разбойник может подтвердить. Надо только, чтобы он из чащи глухой вылез и предо мной предстал.

— Так зачем ему вылезать?

— Незачем, конечно. Вот ты его и выманишь оттуда. Придется, красавица, постараться.

Наконец Варвара поняла, чего от нее хотят, и с негодованием воскликнула:

— Ни за что!

— Ты до завтра взаперти подумай, Варвара-краса — длинная коса. Утро вечера мудренее.

Управляющий вытащил из сундука заранее припасенную веревку и начал вязать девушку. Ему помогал Рыжий, которому хотелось отыграться на Варваре за обиды. Но он сдерживался, лишь потуже затягивал узлы и шептал себе под нос: «За все тебе, болотная кикимора, достанется».

Варвара же и не пыталась сопротивляться. Она оцепенела и застывшим взором смотрела куда-то вдаль. По щекам ее текли слезы.

Заперли её в тесной баньке, дверь которой закрыли на засов, а оконце было настолько крошечным, что нечего и мечтать пытаться протиснуться в него. Да и смысл?

Около баньки кружил, негромко козлиным голосом напевая заунывные песни, кривоногий стрелец, которому было скучно и обидно стоять на часах. Ведь его сослуживцы пили сейчас и ели за двоих — когда губной староста гулял, то не жадничал и своих людей не обижал. Часовому хотелось спать, но глаз он не смыкал, поскольку Егорий обещал всю кожу кнутом содрать, коли задремлет или отвлечется от несения службы. Угроза была нешуточная.

Еще полночи шумели подгулявшие стрельцы, ухала за околицей ночная птица, иногда слышалась ругань или женский визг — служивые развлекались вовсю.

Варвара сидела, обхватив руками колени. Ночь была нехолодная, но Варвару била дрожь, заснуть она, конечно же, не могла. В голову лезли всякое — о своей судьбе несчастной, о Гришке, об их любви странной и яркой, осветившей для нее все вокруг, как солнечный свет, пробившийся через тучи хмурой осенью. Но больше всего ее терзали мысли о том, что с ней будет завтра. Об изверге Фроле — нравится супостату ее кожа, с которой «хорошо работать»… О, Боже, помилуй рабу твою! Нужно искать выход. Но какой? Выдать Гришку, помочь заманить его? Нет, это невозможно. Ведь тогда они будут жечь ее любимого человека. Она не выдаст его никогда… Да, но ведь боль, которая ожидает ее — такую боль не то чтобы перенести, а и представить-то себе просто невозможно!

— Ну чего, ведьмюга лесная? — послышался издевательский голос.

Она подняла глаза и увидела в лунном свете бледное, будто упыря, лицо Рыжего, показавшееся в окошке.

— Боишься? Эх, не хотела со мной ходить… Что я, хуже разбойника твоего, что ли? Чем хуже? Чего, спрашивается, у меня не так или не того размера?..

— Уйди! Не виновата я ни в чем. Уйди! — крикнула Варвара.

— А хошь открою? Стрелец вон заснул. Прям, как медведь в берлоге сладко спит, — гадливо хихикая, предложил Бориска.

— Открой, Бориска. Пожалуйста, открой, — купилась на обещание простодушная Варвара.

— Ха, попроси у разбойника своего, который тебя… А тебя, голубушка, щипчиками завтра будут гладить. По щечкам твоим румяным, по ножкам, ха!

— За что ты ко мне так?

— С лешим лесным вместо меня… — как-то плаксиво и горько произнес Рыжий, сплюнул и пошел прочь, ругаясь на чем свет стоит.

Варвара так и не заснула. Всю ночь просидела, съежившись, прикрыв глаза. Рано утром дверь со скрипом отворилась, ее потрясли за плечо:

— Поднимайся, хозяин кличет.

— У, рыжая морда!

Варвара обрушила замок связанных рук Рыжему на голову. Хотела ударить еще, но управляющий перехватил ее руки. Тогда она пхнула Бориске ногой в живот, и тот, опешив от такого напора, хрюкнул и согнулся. Очухавшись, он кинулся с кулаками на девушку, заорав:

— Убью, ведьма!

Но управляющий Ефим обхватил его и оттащил в сторону.

Несмотря на ранний час уже было довольно жарко, и, судя по всему, к полудню солнце должно было припечь от души.

Губной староста сидел за столом и уплетал на завтрак пироги с рыбой, которые так хорошо готовила Марьяна. Увидев Варвару, Егорий заулыбался и потер руки. В нем чувствовалось какое-то возбуждение, не предвещавшее девушке ничего хорошего.

— Ну что, красавица, надумала, как полюбовника своего из леса выманить?

— Не знаю я, — всхлипнула Варвара. — Он говорил, что в деревню больше не придет. И вообще больше со мной встречаться не хотел, почуял опасность.

Врать она не умела, истинные мысли были написаны на ее лице, а уж что-что, а читать по лицам Егорий умел. Он улыбнулся своей обычной унылой улыбкой и обернулся к палачу, стоявшему в углу и глазеющему на улицу.

— Ну что, Фрол, готов?

— А как же?

— Ну, тогда давай, приступай.

— Ох, кожа какая! — запел старую песню палач. — Чувствительность хорошая, — это была его любимое профессиональное словцо, которым он козырял направо и налево.

Он снял со стоящего на краю стола подноса полотенце. Открылись большие щипцы, покрытые ржавыми пятнами. Там же лежали иглы, ножи разного размера, деревянные приспособления, нужные для того, чтобы дробить фаланги пальцев. Заметно было, что инструмент служил не просто для демонстрации, а использовался довольно часто.

Палач взял щипцы, щелкнул ими выразительно, и при этом на его лице появилась довольная улыбка, как у музыканта, берущего в руки хороший инструмент. Он подошел к девушке, взял ее крепко за руку. Варвара вскрикнула и потеряла сознание.

Очнулась она от того, что лицо ее крепко терли тряпкой. Она открыла глаза и увидела склонившегося над ней губного старосту.

— Очнулась, красавица. Жива, — он ласково похлопал ее по щекам. — Ох, какая же ты неженка. Ну, нельзя же так, Варвара. Давай, давай, приходи в себя. И не переживай ты так… Ну что, пришла в чувство?

Варвара с трудом приподнялась.

— Ну, вот и ладненько. Жива, здорова, в чувство пришла. Готовь, Фрол, щипчики. И водичку рядом поставь, ежели опять дурно сударыне станет. Водичкой ее, а потом снова щипчиками или угольками…

— Нет! — забилась в руках Егория Варвара.

— Конечно, нет. Не надо щипчиками и угольками… Такая кожа белая, зачем ее угольками? Совсем не надо угольками. Вот приведешь к нам разбойника — и никаких угольков не будет. Так ведь, красавица?

— Не знаю! Не хочу…

— Сведешь нас с ним — и никаких щипчиков. И Фрола к тебе не допущу. Зачем тебе этот Фрол нужен с его струментом поганым? Ты же приведешь разбойничка? Приведешь.

— Приведу, — чуть слышно произнесла Варвара.

— Что-то не слыхать тебя совсем.

— Приведу! — крикнула она.

— Ох, красавица моя, как же я рад за тебя, — глумливо осклабился губной староста.

На лице Фрола промелькнуло разочарование, но Егорий хлопнул его по плечу и чуть слышно шепнул:

— Ничего, будет для тебя еще работа.

Варвара будто и не сама говорила, а делал за нее это кто-то другой, а она, как казалось ей, со стороны наблюдала за всем этим. Она теряла ощущение реальности. Но как бы то ни было, а она как на духу рассказала извергам все — где встретилась с Гришкой, как он ее от беды уберег, где они сегодня встретиться договорились и в какое время.

— Ну что ж, — на лице губного старосты вновь появилось скучающее выражение. — Пошли к месту тому, поглядим, что и как.

Встреча должна была состояться через пару часов, и Егорий хотел до этого времени осмотреться на месте, продумать, как разбойника живым и невредимым взять. За буреломом овраг, за оврагом — озерцо, а за ним недалеко — поляна. Это и было условное место. Добрались туда быстро.

Варвару и губного старосту сопровождали четверо стрельцов. Они перешучивались, но заметно было, что предстоящее приключение им совсем не по душе. Они хорошо помнили, чем кончилась прошлая встреча с разбойниками.

— Хорошее место для засады, — оценил губной староста.

— Не скажу, что особо хорошее, — скептически возразил толстый стрелец-десятник.

— Нормальное. Рубите ветви, — приказал Егорий.

Вскоре стрельцы натаскали достаточное количество веток и разного лесного сору.

— Схоронитесь там и там, — указал Егорий места засад, и видно было, что в этом деле он понимает толк.

— Эх, земля-то холодная, — вздохнул десятник.

— Ничего, Макарий, ежели изловим разбойника, то бочонок зелена вина людям твоим выставлю. Что грустишь, Варвара-краса? За милого переживаешь? Брось, разбойник он и есть разбойник, — губной староста потрепал Варю по щеке, потом показал пальцем на окраину опушки стрельцам. — Я там прятаться буду, присматривать, и как знак подам — будто коршуны кидайтесь, и немедля. Ежели как в прошлый раз опростоволоситесь — пожалеете, что на свет белый родились!

Варвару жгло чувство вины перед Гришкой. Ей было стыдно и больно за своё предательство. Хотелось головой в омут. Девушка надеялась, что случится что-нибудь, и он не придет. Но… Ведь тогда староста решит, будто в этом виновата она: заморочила, обманула. И волосатых рук Фрола не избежать. Варя с ужасом поняла, что где-то в глубине души даже хочет, чтобы любимый появился, и от этого ей стало совсем плохо.

Стрельцы перешептывались за грудами веток, шуршали, изнемогая от ожидания — губной староста загнал их в засаду заранее, подстраховался на случай, если разбойник придет раньше времени. По мере приближения часа встречи служивые успокоились, и теперь тишину летнего леса нарушали только шуршанье крон деревьев да пересвист соловья. Варвара стояла, прислонившись к березе, почти такая же белая, как ствол дерева.

Время уже подошло, а Гришки все не было.

«Придет или нет?» — вместе с ударами сердца била в голову Варвары навязчивая мысль.

Глава 13 ЛИТВА. ЖИЗНЬ — ЗА «СИНАЙСКИЙ КОДЕКС»

«Граф Брауншвейг пребывал в скверном настроении. Паненка Ядвига дала ему, как говорят русичи, от ворот поворот.

А уж как он готовился к встрече с ней! Велел даже натопить мыльню и впервые за последний месяц помылся, приказав слугам умастить свое тело особым эликсиром. А перед самым свиданием он достал драгоценные благовонные палочки, привезенные из далекой страны, где в лесах обитало множество животных, своим обличьем очень похожих на людей. Негоциант, продавший ему эти палочки, уверял, что достаточно окурить себя ими, и никакая женщина не сможет устоять от любовных вожделений… Но эта Ядвига даже носом не повела! Даже прикоснуться к себе не позволила… Наверное, чертов негоциант обманул.

Размышления графа прервало появление брата-эконома, который одновременно заведовал и госпиталем конвента. Брат Пауль был в стельку пьян и потому его поддерживали под руки двое прислужников.

— Опять ты нездоров, брат Пауль! — недовольно пробурчал граф.

— Я страдаю всеми болезнями, как святой Иов. Особенно меня мучают прострелы в спине, несварение желудка и слабость в коленях. Но все это пустяки по сравнению с тем, что я должен тебе сказать, — произнес госпитальер. Потом он оттолкнул слуг и по-бабьи закричал на них:

— Уйдите все! Оставьте меня наедине с командором! Вон отсюда!

Слуги с поклоном удалились, а брат-эконом, мгновенно протрезвев, просительно залепетал, обращаясь к графу:

— Я обожаю молочных поросят, запеченных в угольях, и доброе рейнское вино из ваших личных погребов, милостивый брат.

Брауншвейг, хорошо зная все хитрости толстяка, сразу смекнул, что за этими словами кроется что-то важное и потому выжидательно промолчал.

— Я рассчитываю на десяток поросят и не меньшее количество бочонков вина…

— Говори, с чем пришел! — не выдержал граф.

Брат Пауль попытался коснуться пальцем правой руки кончика собственного носа, но у него ничего не получилось.

— Да, так вот! Книги, которые мы ищем, все же спрятаны Бельским… — наконец произнес он.

— Это я и без тебя знаю! — раздраженно выкрикнул Брауншвейг.

— Не все знаешь, милостивый брат! Среди этих древних собраний мудрости имеются особые перлы.

— Какие же?

— Скажем, «Синайский кодекс» четвертого века от Рождества Христова… Есть и еще кое-что… К примеру, «Апостол», обложка коего в серебряном окладе…

У графа непроизвольно отпала челюсть и задрожали руки. Он хрипло попросил:

— Повтори, повтори, что ты сказал…

— То, что слышал, милостивый брат. По-моему, слух тебя еще никогда не подводил.

— Но это же… Это же святые реликвии Христовой церкви! — вскричал командор.

— А я про что?

— Но тогда все меняется! — граф встал и быстро заходил вокруг стола, нервно потирая руки. — Если эти святые реликвии украсят нашу монастырскую библиотеку, то великому комтору уже будет недосуг спрашивать бедных служителей Христовых об истории орденства. Он устроит великий молебен и воздаст благодарение Иисусу нашему Христу. А монастырь станет наконец-то одним из уникальнейших мест паломничества всего христианского мира. Все мудрые теологи будут стремиться сюда, все добрые христиане захотят коснуться драгоценных переплетов за небольшую плату.

Я слышал, что одна из книг этих, а именно «Синайский кодекс», обладает магическими свойствами исцелять не только заблудшие души, а и пораженные недугом людские тела. Ведь эту книгу некогда освятил своим прикосновением сам Франциск Ассизский. Помнишь его слова: «Обычно, хотя и цинично, говорят: «Блажен, кто ничего не ждет, ибо он не разочаруется». Я же молвлю иначе: «Блажен, кто ничего не ждет, ибо он обрадуется всему!»

— Истина! Истина, милостивый брат! — вскричал эконом, закатывая глаза в священном трепете.

— Да! О «Синайском кодексе» упоминал даже святой Бернард Клервоский — основатель ордена бернардинцев. Он укрепил власть монастырей…

Брауншвейг торжественно поднял руки к большому распятию, находившемуся в углублении под самым потолочным сводом, и выспренно произнес:

— Клянусь сделаться флагеллантом и до изнеможения истязать свою грешную плоть бичеванием, если только не добуду для нашего монастыря «Синайский кодекс» и… Что там еще? Да! «Апостол» в серебряном окладе!..

Толстый эконом, покачав головой, промолвил:

— Ну, это ты хватил чересчур, милостивый брат. Давать подобные обеты неосмотрительно…

— Ничего! Обеты, как и обеды, даются и берутся назад, а мы остаемся… — одумался граф.

— Истинно! Вот с этим я вполне согласен! — снова возрадовался толстяк. — С твоего разрешения, пойду прилягу, а то последние лет двадцать ноги меня совершенно не держат…

— Приляг, брат, — махнул рукой Брауншвейг. — Только сперва передай рыцарю Гансу Брауденбургу, что у меня есть кое-какие поручения для наших братьев в соседней обители. И ему придется доставить одно послание. Потом пусть поспешит в харчевню «У врат Господних». Там его будут ждать!

Толстый монах кое-как вышел из кельи командора и нетвердо заковылял на полусогнутых ногах в свои покои, не заметив того, как с его дороги быстро убрался какой-то человек, слышавший весь разговор от начала до конца.

А сам граф, взяв перо и бумагу, быстро нацарапал несколько важных слов. Посыпав текст песком, он свернул бумагу в трубочку. После этого граф хлопнул в ладоши и тут же в стене, задернутой красной портьерой, скрипнула потайная дверца, и перед ним предстал один из его самых доверенных людей.

— Поедешь к Фердинанду и передашь ему этот свиток. На словах скажешь, что книги, которые разыскивает Фердинанд, находятся у польского кабана. Он знает, кто это. И еще. Скажешь ему, что с рыцарем Брауденбергом пора покончить. Он мне надоел. Ступай!

Отправив посланца через ту же потайную дверцу, граф подумал: «Паненка никуда от меня не денется! Ею я займусь после вечерней молитвы…»

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 14 РУСЬ. ЗАСАДА

В разбойничьем лагере царила привычная болотная скука.

Атаман опять был в отъезде, Герасим, потерявший в последней схватке своего партнера Ивана, теперь резался в кости по маленькой с татарином. Матрена, ко всему равнодушная, с распущенными седыми волосами, зевая, мешала поварешкой кашу в котле, а Мефодий Пузан, как всегда голодный и мучимый жаждой, искоса посматривал на нее и иногда резко, как собака, втягивал носом воздух, принюхиваясь к идущему от котла запаху.

Наконец, что-то придумав, Пузо подошел к кряжистому, толстолобому, немного придурковатому Емеле.

— Давай, Емеля, испытаем, чья башка крепче. Лбами стукнемся, а кто не выдержит, тот брагу да хлеб ставит.

— Не, мне лапти плести надоть.

— Давай, Емеля. Никак боишься?

— Кто, я?! — взвился Емельян.

— Боишься и жратвы жалко.

— Кому, мне? А ну давай!

Разбойники, предвкушая развлечение, обступили спорщиков. Пузо набычился и, широко расставив ноги, положил ладони на колени. Емеля разбежался и с размаху врезался своим лбом в лоб Мефодия, послышался стук, будто оглобля об оглоблю ударилась. После чего Емеля, держась за лоб и поскуливая, опустился на земле.

— Ха, все равно, что дуб головой пробивать, — усмехнулся Сила. — Дурное занятие, а даже в заморских странах привилось. Когда во хранцузских землях довелось мне побывать, одно время тем и жил — за похлебку тоже головами бился. Супротив такого русского медведя, как я, хранцузы хлипковаты были. Пузо там тоже этим делом прожить смог бы, башка крепкая.

Беспалого одно время занес леший за границы государства Российского, и любил он вспоминать об этом, всегда находя благодарных слушателей. И уважали его не только за физическую мощь, но и как человека, который «у самих немцев, в их вотчинах побывал».

Больше с Мефодием никто биться не захотел, а выигранного ему было на один зуб, поэтому он, вздохнув, предложил:

— А ну, братва, кто меня собьет с ног одним ударом в лоб? На хлеб и брагу спорим.

Никто не отозвался на это предложение.

— Чего, Емеля? Давай!

— Не, мне лапти плести… Мои совсем износились.

— Опять боишься?

— Кто, я? А ну, давай!

Емеля плюнул на кулак, размахнулся, зажмурился и со всей силы врезал Мефодию в лоб. Пузо отлетел на несколько шагов, покачнулся, но в последний миг удержался на ногах. Мотнул головой, потрогал покрасневший лоб, потер шею и удовлетворенно произнес:

— И цел, и со жратвой.

Гришка шатался по лагерю, не находя себе места. Душе его здесь было тесно, она рвалась на простор, к людям, к Варваре. Ему надоели позеленевшие, болотные разбойничьи лица, надоели их дела, то равнодушие, с каким они свирепствовали и лили христианскую кровушку. Не выходил из головы замученный атаманом путник. Жалко его было до сих пор. И жалко себя, что вынужден губить душу свою, на адовы муки обрекать.

Гришка взял топор и со всей силы ударил по полену, но то не раскололось — только руку себе отшиб.

— Убьешь, окаянный, — заворчала баба Матрена. — Тебе только топор в твои руки кривые доверять!

— Ладно, не ругайся.

— Не ругайся… Лучше бы делом занялся, чем без толку слоняться.

Но делом заняться Гришка тоже не мог. Скрестив руки на груди и уставясь в землю, он неторопливо побрел по лагерю. Около землянки за кадушкой с огурцами сидел, прячась от чужих глаз, Герасим Косорукий. Он только что проиграл татарину пару мелких медных монет, поэтому был зол. Чтобы воспрянуть духом, он предавался своему любимому занятию — пересчитывал деньги из кошеля. Увидев праздношатающегося Гришку, он с подозрением покосился на него.

— Чего зенки вылупил на чужое добро?

— Да на что мне твое добро?

— На что?.. Ишь ты. Небось не прочь, когда я сплю, горло мне перерезать да денежки заграбастать?

— Ты чего это? Чтоб брат на брата?

— Брат на брата… Все денежки хотят заграбастать, — теперь в глазах Герасима вовсю плясали веселые безумные огоньки. — Мне многие горло хотели перерезать, токмо так и не довелось никому. А мне всегда удавалось. Не одну душу по кабакам да по постоялым дворам к Богу отправил. Ну, чего уставился?.. Я б тебе много мог бы всякого порассказать. А на добро мое неча пялиться…

— Герасим, а тебе не жалко было людей убивать? — спросил Гришка.

— Что тебе курицу зарезать, — отрезал тот.

— Мне и курицу жалко.

— А мне ни курицу, ни овцу, ни человека — не жалко. Что, грех на душу взял? А какой грех? Ведь по злобе я никого не убивал. Токмо из-за денег, чтоб жить, — заметил Герасим.

— А это не грех? — не отставал Гришка.

— Эх, паря, чую, не прожить тебе долго с этой жалостью твоей…

У Гришки сдавило виски и голова заболела. Он, пошатываясь, отошел от Герасима. Чуть поодаль Евлампий-Убивец сосредоточенно точил свой топор. Что-то толкнуло Гришку, он подошел к нему и произнес:

— Евлампий, разреши спросить. Только не обижайся.

— Ну, спрашивай, — слегка нахмурился Убивец и с силой провел точилом по лезвию топора, от чего во все стороны посыпались искры.

— В тебе ни разу жалость к жертвам своим не просыпалась?

— Почему «не просыпалась»? Просыпалась, бывало и такое, — Убивец почему-то сегодня был благодушен и настроен на разговор. — В Малороссии мы лихо гуляли. Вышли как-то на богатый двор. Ну и прибрали там всех, кто был. Все хаты обшарили. Все углы просмотрели — никого не осталось. В крайнюю хату входим, а там мальчишка. Ну, совсем малой, лет пяти. Смотрит на меня глазенками испуганными и игрушку протягивает — обычную, деревянную, она ничего не стоит. Протягивает мне со словами — возьми, мол, но только не убивай.

— Ты взял?

— Нет, не взял. Погладил его по голове и говорю — на что мне твоя игрушка? Пущай у тебя остается. И знаешь, в первый раз в жизни жалость во мне проснулась.

— Ну, а потом?

— Возвернул я ему игрушку, значит, а потом за шейку его взял и придушил. Нечего меня было до слез доводить.

— Так то ж злодейство неописуемое! — не выдержал Гришка.

— А то как же! Конечно, злодейство. Потому молю Бога о прощении неустанно и после каждого убиенного часть денег вырученных на храм жертвую. А уж о свечках и говорить нечего — столько их наставил, что если разом запалить — ночью на Земле день будет.

Гришке стало совсем плохо. Как же он раньше не замечал — сам черт царит на этом болоте! Да разве только здесь? Он правил и там, где шляхтичи жгли деревню, в которой жил Гришка. И там, где травили Гришку собаками. Там, где в самый жестокий голод купцы и мироеды прятали зерно. Правил и тогда, когда пожирал на Руси с голоду человек человека. Когда топтали недруги православную землю. Когда жгли неземной красоты пятиглавые храмы и отдавали народ на поругание.

Герасим Косорукий был с сатаной запанибрата, и атаман Роман, и Евлампий. У Гришки будто глаза открылись на эти оргии бесов, терзающих попавшихся им на глаза несчастных, и пробуждающие в душах всё самое мерзостное, отвратительное. Бесы эти вполне могли овладеть и его душой, и со временем он стал бы их слугой, как Убивец с Косоруким.

Гришка почувствовал, что задыхается. Стало легче, когда он подумал о скорой встрече с Варварой.

— Куда это ты собрался? — спросил Сила, видя, что Гришка хочет куда-то улизнуть.

— Не могу, дух здесь болотный. Хочу проветриться.

Сила внимательно посмотрел на него. Гришка съежился и покраснел под острым, изучающим взором.

— Оно, конечно, — усмехнулся Сила, — дело молодое.

Гришка покраснел еще сильнее.

— Изменился ты, Гришка, в последнее время. Смотри — доходишься. Попадешь народу в лапы, отходят тебя поначалу палками — на деревне не любят, когда чужие их девок щупают. Могут и воеводе отдать — узнаешь тогда, что такое Сибирь и зачем Иоанн Грозный ее присоединил. Да посмотри, как на тебя Евлампий смотрит. Косо. Подозревает. А с ним шутковать — все равно что голову волку в пасть класть.

— Но почему? Чего ему от меня надо?

— На то свинье и рыло, чтобы она рыла. Говорю же, подозревает тебя. Он всех подозревает в помощи воеводе. Не ходи пока никуда. Не ищи лиха там, где его нет.

— Но я должен идти.

— Смотри сам…

Квакали лягушки, крякали болотные утки, трясина хлюпала как-то жадно и одушевленно. Кроме Гришки, здесь в одиночку мало кто отваживался бродить. А он знал тайную тропу, как свои пять пальцев. Этому способствовало не только то, что Гришка больше других ходил этим путем. Просто он с детства умел ориентироваться на любой местности, будь то хоть лес, хоть шумный город.

Болото кончилось. Пошел влажный лес, с поросшим мхом стволами деревьев, у которых были скрюченные ломаные ветви, похожие на цепкие тонкие руки.

А вот и низина. Недалеко отсюда он должен был встретиться с Варей.

Странно, но чем дальше Гришка шел, тем больше на его плечи давила какая-то тяжесть, возникло предчувствие крупных неприятностей, которые могут ждать его впереди. Вспомнились слова Агафона о грозящих испытаниях и опасностях. Беспокойство нарастало с каждым шагом. Шестое чувство подсказывало — идти дальше нельзя.

Мальчишка остановился и лбом прислонился к шершавому стволу могучего дуба. Сердце билось учащенно. Возникло жгучее желание повернуть назад, предотвратить нечто страшное, что ждет его. А что ждет непременно — теперь он понимал четко. Идти или нет? А может, опасность грозит Варе? Тогда он должен спасти девушку.

Гришка нервно усмехнулся. Глупости. Просто с утра настроение у него испорчено дурными мыслями, вот и продолжают они лезть дальше, смущая душу. Нечего забивать себе голову всякими выдумками!

Он встряхнул головой, будто пытаясь таким образом отогнать дурные мысли, и решительно направился вперед. Злился на то, что задержался и наверняка опоздал. А что, если она уже повернулась и ушла?

Теперь его волновала только эта мысль, он перешел на бег. Несмотря на то, что в последнее время он отъелся на разбойничьих харчах, набрал сил, все равно бегал плоховато, вскоре начинал колоть бок, и болела сломанная хозяином придорожного кабака два года назад нога.

Вот и опушка. Уф-ф, запыхался. А вон и Варвара. Издалека он смог рассмотреть, что она какая-то потерянная. Сердце замерло. Дурные предчувствия овладели им с новой силой. Что-то определенно стряслось.

— Варя, я здесь, — махнул он рукой.

Она оторвалась от березы, у которой стояла, шагнула к нему как-то тяжело, будто готова была упасть, подняла руку. Их разделяло шагов тридцать. Варвара сделала еще шаг, произнесла негромко:

— Гришка…

И вдруг упала на колени и что есть мочи закричала:

— Не смей сюда! Не смей! Они здесь! Они будут тебя жечь углями!

Гришка остановился в недоумении, не понимая, что же происходит.

— Беги! Они здесь! Беги!

Стрельцы, оправившиеся от неожиданности, выскочили из засады и бросились к Гришке, но расстояние их разделяло пока приличное.

— Во, бисова баба! — выругался толстый десятник и, ударив Варвару плашмя саблей по голове, крикнул своему напарнику: — Гляди, чтоб не убегла!

Гришка сначала хотел броситься на помощь и биться отчаянно, как только сможет, лишь бы вызволить Варю. Он уже было сделал шаг навстречу стрельцам — куда только делась былая боязливость. (Сейчас, пожалуй, впервые он понял, что такое настоящая ярость.) К счастью, он вовремя взял себя в руки, как бы очнулся. Даже вооруженному, ему вряд ли справиться с одним стрельцом, не то что с четырьмя. Он лишь даст себя легко повязать и не то что не спасет Варвару, а наоборот — окончательно угробит их обоих.

Бежал оттуда Гришка со всех ног. Он слышал, как грянул выстрел и где-то совсем рядом просвистела пуля. Сзади слышался треск ломающихся кустов — преследователи были неподалеку.

— Стой!

Гришка от отчаяния прибавил ходу, хоть это было почти невозможно, и вот шум стал отдаляться. И когда Гришка все-таки оглянулся, то не увидел сзади никого.

«Вроде убег», — подумал он и как сглазил. Больная нога подвернулась и он упал. Стопа отозвалась резкой болью.

Шум, топот, ругань приближались. Гришка огляделся. Бежать он не мог — с подвернутой ногой далеко не убежишь, только попадешься на глаза преследователям. Гришка отполз к кипе веток и листьев, наверное, натасканных каким-то животным. За ней не так чтобы очень хорошо спрятался, но на первый взгляд заметить его было трудно. Правда, если начнут хорошо искать, то убежище не спасет.

— Где он? — донесся голос совсем близко. — Не видать, не слыхать.

— Сюда побег и исчез, как сквозь землю провалился. Может, схоронился где?

— Да где он схоронился! Эх, нужно догнать, не то Егорий шкуру сдерет. Живой он нам нужен.

— Или мертвый. Лучше мертвый. Разбойничья душа.

— Не, нельзя так.

— А Фролу отдавать можно? Этому разбойничку самому лучше было б быстрее с жизнью распрощаться.

Перепуганный Гришка, затаив дыхание, отодвинулся чуть подальше и неожиданно провалился в глубокую яму, больно ударившись поврежденной ногой.

— Слышь? — спросил один из стрельцов.

— Вроде треск, — сказал его напарник. — Вон там.

— Смотри, куча веток. Может, здесь?

— А вот сумка холщовая. Кажись, его. Э, где ты там? Вылазь! Не то быстро башку снесем! — крикнул десятник.

Они саблями начали расшвыривать кучу, подбираясь все ближе к Гришке. Тот уже в мыслях распрощался с жизнью и сделал движение, пытаясь встать. Уже не было смысла продолжать играть в эти игры. Он попался.

Вдруг сзади раздался треск и сопение. Какая-то тварь, сломя голову, кинулась в лес.

— О, бог ты мой! — перекрестился десятник. — Так то кабан был. А ты чего, баранья башка, удумал?

— А сумка откуда?

— Обронил разбойник… Фу, пока возились здесь, он, наверное, уже за тридевять земель утек…

— Да теперь точно староста шкуру спустит.

— Пускай ведьме Варварке спускает. Она его, стервеца, спугнула…

У тлеющего костра, тяжело опершись на дубину, в одиночестве сидел Сила.

— Вечер добрый, — отдышавшись, сказал Гришка.

— Добрый. Унесли все-таки тебя черти. Зря я тебя, что ль, предупреждал? — осуждающе покачал головой Сила Беспалый.

— Дело важное было.

— Важное дело будет, когда тебе твою дурацкую башку оторвут.

— Считай, что уже оторвали, а также грудь ножом острым вспороли и сердце вынули, — пожаловался Гришка.

— Говоришь гладко, как молитвы читаешь, — усмехнулся Сила. — Что стряслось?

— Плохо мне, — Гришка закусил губу, чтобы не расплакаться.

Выслушав его сумбурный рассказ, Сила озадаченно покачал головой:

— Ну и кашу ты заварил.

— Без Варвары мне жизнь не в жизнь! — признался Гришка.

Беспалый погладил пальцами свою дубину.

— Эх, связала меня с тобой судьбина… Ладно, попытаемся твою Варюху выручить…

* * *

Сон был беспокойный, наполненный тяжелыми, липкими кошмарами, ни один из которых не задержался в памяти Гришки.

Сила растолкал его, когда болота еще спали во тьме. Было довольно прохладно: со вчерашнего дня вдруг подул пронзительный ветер и жара спала. Нет ничего неприятнее, как ранним утром вылезать наружу из-под нагретой теплом твоего тела овечьей шкуры.

— Да вставай же ты! — Сила чувствительно ткнул в бок Гришку, который никак не мог очухаться от сна и понять, что же от него хотят.

— А чего?

— Да тихо ты! Вставай, посмотрим, где деваху твою губной староста спрятал.

Гришка поднялся, зачерпнул горсть болотной воды, умыл лицо, после чего полегчало, мысли стали яснее и четче. Беспалый вручил ему пистоль и саблю. Свою дубину он оставил в логове, сам же прихватил огромный, почти в человеческий рост, суковатый посох.

— Выходим, — прошептал он.

Когда они оказались на достаточном расстоянии от разбойничьего пристанища, но были еще далеко от починка, то говорить смогли без опаски. Из всех тем для разговора Гришку интересовала только одна — что будет с Варварой и как ее вызволить.

— Неважные дела, — сказал Беспалый. — Замучить девку могут. У воеводы суд несправедливый. Как отведает твоя девка кандалов да батагов — если слишком нежная, может и не перенести.

— Как же так? Хуже разбойников. Что ж за власть такая?! — возмутился Гришка.

— Ну, это ты зря. У нас еще милосердно. Я вот во Франции был, так там тебя только маленько в разбое заподозрят, сразу на виселицу волокут. И хоть вой, хоть плачь, хоть смейся — а все одно вздернут. А еще похлеще — плахой башку срубят. И отрубленная башка сразу в корзину скатывается. Ну, а справедливости там вообще не сыщешь. Так что у нас еще хорошо…

— А говорят, они там по культуре живут.

— Не поймешь их. С виду, конечно, чистота, улицы булыжником вымощены, каждый день без устали метут их. Вежливые все, кланяются. Но народишко гнилой и силой пожиже нашего будет. Уж коли начнут лупцевать друг друга, так еще хуже, чем мы с поляками или с татарами.

Страна такая есть — Испания. Там кто на соседа донос напишет, тот награду получит. Особливо ежели донос о том, кто веру ихнюю не разделяет. Так того смутьяна с утречка пораньше к попам волокут, а те его пытают так, что нашим только поучиться. А потом торжественно на костре живьем сжигают. А-у-то-да-фе называется, — сказал Беспалый, произнеся трудное слово по слогам.

— Ну да? — не поверил Гришка.

— А народишко ихний все-таки без расположенности душевной. У нас кого на каторгу или в тюрьму ведут, так люди добрые и пожалеют, и краюху хлеба дадут. Ну а там, у тех же хранцузов, ежели казнь назначают, так все будто на ярмарку собираются. Злые они. У нас вон за разбой, может, казнят, а может, всего лишь ноздри повыдергивают, углями горячими погладят — и ладно. А у них, коль с кармана кошель срезал — так и голова с плеч.

Утренний лес укрывал мягкий туман, который начинал таять под первыми лучами солнца. Несмотря на свою грузность. Сила двигался бесшумно и плавно. По мере приближения к починку он становился настороженнее, ловил каждый шорох в лесу. Вспорхнет птица, пробежит зверь, зашуршат кусты — ничто не укроется от его внимания. Беспалый был истинно лесным человеком, потому и жив до сих пор оставался, и избежал ловушек и опасностей столько, сколько человеку обычному и представить трудно.

— Не слишком удобное место — сказал Беспалый, осторожно с пригорка рассматривая просыпающуюся деревню.

Над одной избой вился дымок, около другой баба перетаскивала дрова. Громко мычала чем-то недовольная корова, фыркали в стойлах лошади.

— Ну, что делать будем? — спросил Гришка.

— Надо разведку учинить. Лошади здесь, значит, стрельцы и губной староста на месте. И деваху твою еще не увезли. Эх, поподробнее б кого расспросить…

— Не к старосте же в терем с расспросами идти.

— Это верно. Но может, кто утром прогуляться решит…

Они спустились к реке, берег которой порос густым кустарником. Слышался плеск. Сила раздвинул ветки. Около берега в воде мылась толстая, грудастая баба. Делала она это как-то деловито и сосредоточенно.

— Ух, ты!.. — вырвалось у Гришки.

— Не засматривайся, кобелина, — прошептал Беспалый. — И так вон у тебя сколько бед из-за баб… Надо бы ее порасспросить.

— А как завизжит?

— Не завизжит.

Они проползли к тропинке и терпеливо стали ждать, надеясь, что больше никто не появится.

К счастью, больше никто не пришел. Толстуха тщательно вытерлась, натянула рубаху, встряхнула мокрыми волосами и причесалась, после чего, довольная и посвежевшая, неторопливо пошла к починку.

Рот ей в миг был зажат так крепко, что она не могла даже укусить схватившую ее руку, а только мычала и круглыми от страха глазами смотрела на Силу, который сноровисто тащил ее в кусты. Она пыталась упираться, но ничего не могла поделать.

— Да тихо, окаянная, — прошептал Сила. — Ничего я тебе не сделаю.

Кое-как пленницу дотащили до оврага. Беспалый отнял руку от ее рта. Баба набрала побольше воздуха, намериваясь завизжать что есть мочи, но Беспалый вновь прижал ладонь, так что вместо отчаянного вопля прозвучал лишь сдавленный вскрик.

— Заорешь — как курице шею сверну. Поняла?

Баба что-то замычала. Сила крепко встряхнул ее.

— С башкой своей дурной не хочешь расстаться — молчи. Ясно?

Баба, немного успокоившаяся и оправившаяся от неожиданного пленения, кивнула, и Сила освободил ей рот.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Кличут Марьяной, — шепотом произнесла баба.

— Не ты ли в одной хате с Варварой живешь? — спросил Гришка.

— Я живу.

— Варвара говорила, что добрая ты баба и что любит она тебя. Это правда?

— Сущая правда, — всхлипнула Марьяна. — Я ее тоже люблю. Как сестричку родимую.

— Что с ней?

— Ох, — запричитала Марьяна. — Ох, плохо ей будет. Ох, замучают ее или голову снесут… Ох…

— Да тише ты! — приказал Сила. — Рассказывай все.

— А вы кто будете?

— Разбойники, кто ж еще, — усмехнулся в бороду Сила.

— Ох, худо это.

— Не кудахтай, а говори толком, что и как.

— Они хотели, чтобы Варвара им разбойничка какого-то выдала, да она наперекор им пошла, дура. Спасла его и себя тем самым погубила. Сидит теперь, бедняжка, в баньке, пуще глаза ее хранят, чтоб пыткам предать. Приказано заплечных дел мастеру орудия готовить. К самому старосте сегодня утром гонец воеводин прискакал, вместе и уехали. А ее, бедняжку, завтра повезут в город. Ох, худо это…

— Говори-ка, в какой баньке ее держат?

Марьяна подробно рассказала, где находится банька, кто ее охраняет и сколько стрельцов в деревне.

— А о засаде ничего не ведаешь? — озабоченно поинтересовался Беспалый. — Не может быть, чтоб староста не продумал, что Варварку освобождать придут.

— Слышала я разговор старосты и управляющего. Староста говорит — никто за ней не придет. Лихому человеку, главное, чтоб телу услада была. О чести же и верности они слыхом не слыхивали. А уж чтобы ради девки шкурой своей рисковать — так такого вообще быть не может…

— Плохо он меня знает! — вскипел Гришка.

— Помолчи, малой! Слухай, Марьяна, если хочешь, чтоб Варя жива осталась, молчи обо всем и виду не подавай, что нас видела. Разумеешь?

— Как не разуметь.

— Ну, иди.

Когда она ушла, Сила посмотрел ей вслед и спросил:

— Как думаешь, продаст нас?

— Не продаст. Варя о ней как о бабе глупой, но доброй говорила.

— Хорошо б… Ну, давай кумекать, как дальше поступить… Тут только хитростью взять можно. Смотри, чего у меня есть. В этом я в деревню проберусь, ну а там: повезет — живы будем, а не повезет — головы не сносить.

Из объемистого мешка, который Беспалый притащил с собой, он извлек длинное черное одеяние, которое носят странствующие иноки. Немало их бродило по Руси, передавая слухи и известия, питаясь Христа ради. Обычно они были желанными гостями. Люди среди них встречались разные. И те, кто на самом деле православной вере предан и ради этого лишения терпел. И те, кого черт по белу свету гонит и присесть, обжиться в одном месте не дает. Сам Гришка Отрепьев, самозванец окаянный, прежде чем врагов и иноверцев на родную землю привести, в иноках ходил и в монастыре был, и даже церковные иерархи ему звания в будущем высокие пророчили.

Одеваясь в иноческую одежду, Беспалый рассчитал правильно — вид странствующего монаха вряд ли мог кого удивить или насторожить…

Ранним утром в починок вошел сгорбленный, опирающийся о тяжелый посох странник. Его могучая фигура говорила о том, что некогда этот человек обладал большой физической силой, но годы и лишения сделали свое — он шаркал ногами, движения его были скованы и тяжелы, дальний путь наверняка дался ему нелегко. На него высыпали посмотреть и селяне, и стрельцы. В обыденности и скуке буден для селян прибытие нового человека виделось событием значительным.

— Откуда и куда, добрый человек, путь держишь? — спросил управляющий Ефим, подходя к иноку.

— С самой Москвы иду, а народ православный мне еду и кров дает, за что я Бога о них молю, — хрипло произнес Сила и закашлялся.

— Не откажешь к нам заглянуть?

Управляющий провел странника в светелку, тут же был накрыт стол — пироги с репой, курочка жареная, квас да брага.

— Отведай на завтрак, не обессудь, если небогато.

— Спасибо, — чинно кивнул Сила. — Только брагу нам пить не положено, а на мясо и птицу зарок дан.

Управляющий с уважением посмотрел на него.

Беспалый специально сказал так, чтобы отвести даже малейшее подозрение, которое могло возникнуть. Ну, кто ж из лесных людей от курятины да от браги откажется? Ежели по зароку отказался — значит, инок настоящий, а не подосланный.

— Ну, расскажи, что за дела в государстве нашем творятся, чем Москва живет.

— Тишь, гладь да Божья благодать. Народ успокоился, труду и молитвам предается. После Смуты никак не восстанет. Стало его далеко не такое количество, как до царства Борисова было. Опять горела Москва недавно. Напасть какая-то. Бояре сейчас все больше стремятся каменные хоромы возвести. А церковок белокаменных пятиголовых видимо-невидимо. Купола золотом сияют. Небось тебе такого никогда и не увидеть.

— Ну, у нас в городе тоже собор белокаменный есть, — немного обиделся сидевший рядом с управляющим рыжий Бориска.

— Сравнил мышь с быком, — Сила говорил самозабвенно.

В Москве ему действительно приходилось бывать, да и наслышался он в последнее время немало о делах в Первопрестольной, так что вполне мог порассуждать об этом без риска попасться на противоречиях:

— Где тебе представить такое, как в Вербное воскресенье из собора крестный ход движется, народу там видимо-невидимо — за образами, за священниками стольники идут, стряпчие, дворяне да дьяки, а дальше — сам государь, за которым окольничьи, думные да гости, все в парче да в золоте. А по сторонам люди стрелецкие да народ. И вот на Лобном месте патриарх царю подает вербу после прочтения Евангелия. При этом милостыня мешками раздается. А потом… Да что уж там говорить, мало ли в Москве такого, чего тебе и не представить.

— А как цены на хлеб? — снова спросил управляющий Ефим.

— Да пока падают. По гривне за меру.

Управляющий настороженно посмотрел на Беспалого. Тот понял, что сболтнул что-то не то, и поспешил исправиться:

— Хотя точно не знаю. Мне это не интересно.

— А как шел? Через Тверскую землю?

— Ага, через нее.

— И как прошел?

— Да нормально. Народ добрый, в пристанище не отказывали.

— Так, говорят, наводнение там было. Чуть ли не все смыло.

— А, — Сила было запнулся, потом улыбнулся. — Брешут больше. Я шел, так давно уж все в берега вошло. Народ уж оправился.

Ефим кивнул. Не то чтобы он начал подозревать в чем-то инока, но в него начал закрадываться червь сомнения. Беспалый понял: еще немного — и он может оступиться, сболтнуть что-нибудь такое, что сразу выведет его на чистую воду. Ведь управляющий, похоже, вовсе не дурак и осведомлен гораздо лучше, чем должен быть осведомлен житель такой глуши.

— Вот ты к делам духовным близок, — продолжал Ефим. — А правда, что патриарх решил обязанности свои сложить и в черные монахи уйти, а на его место вроде бы отступника Иосифа пророчат?

— Ну, то пока вопрос спорный, и вряд ли кто тебе тут что определит.

— Тогда скажи…

Похоже было, что Ефим решил поставить какую-то ловушку, больше из интереса да по привычке, чем из серьезных опасений, и Беспалый понимал, что разговор пошел не в ту сторону. «Эх, только бы успеть!» — подумал он, откусывая от пирожка.

— Пожар! — послышался истошный вопль. — Горим, Ефим!

Управляющий подскочил к окну. На окраине, около реки, полыхала, разгораясь все больше, кухонька. Пламя готово было перекинуться на сарай и хату. Дым валил такой, что казалось, горит, по меньшей мере, боярский терем.

— Ох, что ж деется?! Погодь, гость дорогой. Видишь, вся деревня погореть может.

Ефим быстро выбежал из помещения и припустил к месту пожара. Туда уже мчались деревенские с ведрами. Работа закипела — быстрая и спорая. Над русскими городами, деревнями, лесами всегда витал призрак пожара, одного из самых страшных и безжалостных врагов, и наваливались на него всем миром, со знанием дела. Вот уже один зачерпывает в реке воду, другой льет ее на огонь, третий выпихивает из хлева, который в любую минуту мог загореться, перепуганную, бурую в белых пятнах тощую корову.

К досаде Силы рыжий Бориска остался в светелке, с интересом наблюдая за пожаром и улыбаясь во весь свой большой, тонкогубый рот.

— Без меня обойдутся. Вона сколько народу, — хмыкнул он, а увидев, что Беспалый поднимается, непонимающе осведомился: — А тебе чего туда идти?

— Помогу пожар тушить.

— Ну что ж, ты прав, дело нужное. Ладно, пошли вместе.

Но Силе Рыжий был совершенно не нужен в качестве провожатого.

— Вон смотри, — показал в окно Беспалый, а когда Бориска прильнул к окну, то на его голову обрушился суковатый посох.

Бил Сила аккуратно — чтоб лишним смертоубийством список грехов своих не пополнять, но вместе с тем чтобы надежно обезвредить Рыжего. Он проворно связал поверженного веревкой, которую всегда таскал с собой, засунул в рот тряпку и поверх повязал полотенцем, дабы крики о помощи пресечь. Затем, проверив, хорошо ли спеленат Рыжий, и оставшись довольным, легко поднял его тело, оттащил в заваленную мешками и заставленную корзинами кладовую — здесь его долго не найдут.

Стрелец, охранявший баньку, вовсю глазел на пожар — это всегда было зрелище особо занимательное для ротозеев. Почуяв, что сзади кто-то есть, служивый обернулся и, сурово нахмурившись, взмахнул винтовой пищалью.

— Проходь. Не положено здесь стоять.

— Что, мил человек, баньку стережешь? — ехидно усмехнулся Сила. — Сурьезное дело.

— Не твоя забота, — огрызнулся стрелец.

— Не иначе мешок с золотом там лежит, ха-ха!

— Не мешок, а важный преступник, — изрек стрелец. — Так-то!

Не обращая внимания на стрельца, Сила шагнул вперед и заглянул в окошко.

— Так то ж баба… Молодая.

— Разбойница. Душегубка известная.

— Да-а, — уважительно протянул Сила. — Из самой Москвы иду, всяко видел, но чтоб молодуха душегубкой была…

— Из Москвы? А не врешь?

— Людям нашего звания врать не пристало.

— Чего там в Москве? Не слыхал, государь жалованья нам увеличивать не собирался?

— Не слыхал. Знаю, что новую монету чеканить начинают. И указ будет, чтоб старую нигде, а особенно в кабаках, не принимать.

— Ух ты! А не врешь?

— Не вру. Вот такие монеты, — Сила вытащил из кармана завалявшуюся у него серебряную французскую монету.

— Ну-ка, покажь.

Озадаченный стрелец подошел к Беспалому, взял у него монету и с недоверием уставился на нее. Он хотел что-то спросить, но не успел — посох обрушился на его голову, в глазах сверкнул с десяток молний, а потом навалилась тьма. Второй удар посоха сбил засов. Дверь баньки распахнулась. Сила зашел внутрь.

— Пошли, Варвара, — сказал он.

Ничего не понимающая девушка подняла глаза. Сила увидел, что она связана по рукам и ногам. Пришлось тратить бесценное время и резать ножом путы. Он уже почти закончил, и тут деревню огласил вопль:

— Держите инока!

Беспалый схватил Варвару за руку и вытащил из баньки. Он увидел, что Рыжий, уже очухавшийся (видать, голова у него крепкой оказалась), каким-то образом освободившийся, стоял на пороге терема, а к баньке бежали люди, подбирая штакетины и топоры.

Одного деревенского Сила сбил ударом ногой в живот, второго наградил по хребту посохом. Тут подоспели двое стрельцов, и беглецы оказались прижатыми к забору. А на подходе было еще несколько служивых.

— Все, Варвара, вот и конец веревочке нашей… — прохрипел Беспалый.

Сжав посох, Сила приготовился к последнему своему смертному бою.

Тем временем Гришка, которому удалось незаметно подобраться к кухоньке на окраине сельца и поджечь ее, решил помочь Беспалому, ввязавшемуся в драку со стрельцами.

— Эй, брюхатые! — выскакивая из-за укрытия, заорал он.

Трое стрельцов, бежавших к месту схватки, остановились и недоуменно посмотрели на него. Гришка выхватил из-за пазухи пистоль и, не целясь, пальнул в них. Он никогда прежде не стрелял и потому подивился тому, что пуля его сшибла шапку с головы одного из стрельцов.

— У, гаденыш! — заорал стрелец.

Гришка бросился в лес, и трое стрельцов, которых он хотел увести с собой, кинулись за ним. Он пробежал по низу оврага, потом начал петлять в лесу, при этом заботясь о том, чтобы не дать стрельцам потерять себя и вместе с тем не попасться им в лапы. Длилось это несколько минут. Гришка задыхался, нога болела, несколько раз он был на грани того, чтобы попасться, но в последний миг, когда казалось, что стрельцы дышат ему в затылок, собрав все силы, он все-таки ускользал. Поняв, что больше не в состоянии играть в эту игру, он сумел-таки оторваться и, схоронившись в кустах, видел, как служивые несолоно хлебавши отправились в сельцо.

А Гришка сел, уронив голову на колени, и заплакал. Он был переполнен ощущением потери. Когда он бежал из починка, то видел, что Беспалого и Варвару плотно окружили стрельцы и деваться им было некуда. Он не стеснялся своих слез. Знал, что со смертью Вари свет в этом мире померкнет для него навсегда и тоскливой бесконечной чередой будут тянуться серые дни, стремясь к своему пределу — смерти. А Сила… Только сейчас Гришка понял, как дорог был его сердцу этот человек, заполнивший в его душе зияющую пустоту, образовавшуюся после смерти всех родных людей.

Выплакавшись, Гришка поплелся в разбойничье логово. Он не смотрел по сторонам, не обращал внимания на окружающее, а в таких местах это наказуемо. В результате он провалился в трясину, и ему еле-еле удалось выбраться. Неожиданное купание растормошило его, вернуло ясность ума. Грязный и мокрый, добрался он до логова и, дрожа от холода и нервного напряжения, уселся у костра, на котором привычно готовилась еда для ненасытной разбойничьей братии.

— Чего скукожился, оглоед? — недовольно спросила тетка Матрена, но, увидев, что Гришке на самом деле плохо, подобрела, сунула ему миску с кашей. — На, поешь.

Гришка без всякой охоты начал ковырять деревянной ложкой в тарелке. Кусок в горло не лез.

— Опять где-то шастал? — спросил Убивец, проходивший мимо и остановившийся возле Гришки.

Мальчишка ничего не ответил — не было сил. Он сидел у пламени, от которого шло тепло, но его тело сковывал лед, по холодным жилам текла холодная кровь, и все вокруг будто покрылось инеем. С каждой минутой безумная надежда, что Беспалый и Варя выберутся из этой передряги, придут, становилась все более зыбкой. Куда им выбраться? Вон сколько народу на них навалилось, а из оружия у Силы один посох, и это даже не его любимая дубина.

— Что тоскуешь, Гриша? — спросил татарин, подсаживаясь на бревно и тыкая Гришку локтем в бок.

— Да так… Что-то плохо мне.

— В тоске, брат, резона нет. Радуйся всему. Тому, что ты есть на свете, что этот свет есть пока для тебя. Ведь неизвестно, сколько осталось нам. Такова житуха разбойничья — все мы, парни лихие, зажились на этом свете. Недолог разбойничий век и нет в нем времени для грусти.

— Прав ты, Хан, — вздохнул Гришка.

Прошла еще пара часов. Надежды уже не осталось никакой. Если они и живы, то в лапы старосты губного попались, а значит, все равно не сносить им головы.

Тут атаман кликнул всех в круг. Сел среди своей братвы, и не было сейчас в его лице привычной надменности и высокомерия, а были лишь озабоченность и внимание. Когда надо, Роман владел не только угрозами, но и убедительными словами, уговорами, лестью. И хотя обычно держал братву на расстоянии от себя, но тем приятнее было разбойникам, когда говорил с ними, как с равными.

— Плохо дело, братва. Злые ветры над нами реют. Чтоб отвести грозную опасность, надобно нам одно дельце решить, — громко произнес Роман.

— Да ты только скажи, атаман, за нами задержки не будет! — послышались голоса.

— Дело плевое, но усердия и аккуратности требует.

Атаман объяснил, что требуется.

— Запросто обтяпаем, ха-ха, — хмыкнул татарин.

— А где Беспалый? — огляделся атаман, ища глазами Силу. — По нему дело.

— Загулял гдей-то, — хихикнул Косорукий Герасим, привычно держащийся за свой кошель на поясе, который, казалось, не отпускал никогда. — Может, воеводе пошел о планах наших рассказывать.

— Да ничего нового он ему не скажет, ха-ха, — засмеялся татарин. — Все секреты, что у нас были, ты давно за медяки мелкие воеводе сторговал.

— Да ты чего…

— Тихо! — прикрикнул Роман. — Пойдут Евлампий, Хан, Косорукий и ты, Гришка. Хорошо город знаешь. Пора и тебя к делу приобщать…

Глава 15 ЛИТВА. УДАР СЗАДИ

«У монаха-францисканца имеются только ряса и веревка, подпоясывающая ее. И все!

А что имею я, бедный студент-недоучка? Плохонький камзол, местами протершийся до дыр, плащ-накидку, выгоревшую на солнце да пару звонких монет, которые очень скоро перекочуют из моего дырявого кошелька в загребущие лапы кабатчика. «Вы не испугаете голодом того, кто строго постится. Вы не испугаете нищетой нищего. Мало будет проку и от битья. Даже под палкой возрадуется он, ибо в поношении его единственное достоинство. А если вы всунете его голову в петлю, то окружите ее сиянием небесным», — припомнилось мне изречение святого Франциска Ассизского.

Не пора ли и мне взойти на свою Голгофу, приняв смерть за веру и правду? Но что есть «Голгофа»? В переводе с арамейского это слово означает «череп». Стало быть, Голгофа находится внутри меня самого. И мне, чтобы достичь ее, нужно прыгнуть выше собственной головы… А это уже полная чушь! И если я выпью в этой корчме, называемой «У врат Господних», еще хотя бы один стаканчик, то точно вознесусь прямо на небо ко всем праведникам…

Сидя в темном углу корчмы, я сам не заметил, как задремал. И снилось мне, что я уже на небесах, а вместе со мной новые друзья — чернобородый сотник Олекса, его лучники и даже пани Зося — дочь моего благодетеля. Неужели все мы уже умерли? Или это только сон, порожденный разгоряченным от крепкого вина умом?

Но вот сияющие врата царствия небесного приоткрылись и страж их с нимбом над головой неучтиво вопросил: «А вас кто сюда звал? Сейчас же спускайтесь вниз! Князю Витольду не до вас!» И тут до меня дошло, что и во сне я переживаю вновь виденное и слышанное наяву. Только теперь я окончательно проснулся, но глаз не открывал, вспоминая приключения последних дней…

После беседы с братом-экономом из монастыря Тевтонского ордена мы отправились к пану Яну Бельскому — начальнику сотника и моему старшему товарищу. Принял он нас радушно, но сразу же предупредил:

— Ничего не говорите о вашей схватке с рыцарями ордена князю. Он будет недоволен, ведь мы и так на волоске от большой войны. Только вот неизвестно, против кого она будет…

— А мы-то надеялись на защиту князя, — горестно промолвил я.

— К тому же пани Ядвига все еще в замке крестоносцев! — напомнил Олекса.

— Нет, Витовт сейчас нам не помощник. Вот если его об этом попросит моя сестра, тогда он будет куда сговорчивее…

— Неужели пани Зося имеет такую власть над Витовтом Кейстутовичем?.. — удивился я.

— Мне кажется, он влюблен в мою сестру. И все же боюсь, что даже самые сильные чувства не заставят его порвать мир с тевтонами. Сейчас он больше озабочен тем, чтобы отобрать Витебск у Скиригайлы. И потому пойдет на сговор не только с орденцами, но даже с самим сатаной. Это его собственные слова, — пояснил Ян Бельский.

— Тогда нам не помогут и чары юной красавицы Зоси, — удрученно пробормотал я.

— Боюсь, что так, — печально проговорил пан Ян.

— Но я не отступлюсь от мысли разорить это разбойничье гнездо, ведь именно там, в Штейнгаузенском замке, томится моя… ни в чем не повинная девушка! — зло бросил сотник. — Я и один справлюсь со всей крестовой сворой, будь они хоть при полном вооружении!

— Не теряй головы, сотник, — строго заметил пан Ян. — Я не сказал, что не стану помогать тебе. К тому же ты и сам знаешь, что в замке крестоносцев находится мой человек, который должен отвести беду от подруги моей сестры. Вот так! А сейчас, сотник, ты займешься вот чем…

Начальник отдал приказания по службе, а потом, отпустив Олексу, повернулся ко мне.

— Рад был повидать тебя, Роман. Ты, случайно, не был у моего отца?

— Я присутствовал при его кончине, — скорбно промолвил я. — Ему так хотелось увидеть кого-то из вас, но увы!..

— Что делать! Служба требует нашего полного подчинения прихотям князя. Мы не вольны в своих желаниях и помыслах… Повторяю, что рад был увидеться с тобой, а сейчас, прости, меня ждут у Витовта. Прошу тебя об одном: пока ничего не предпринимай по розыску пропавшей библиотеки. Поезжай к Штейнгаузенскому монастырю, остановись там в корчме «У врат Господних» и жди известий от меня. Терпеливо жди, Роман!..

— …Нет терпения ждать графа Брауншвейга! — воскликнул кто-то рядом со мной, и я сразу приоткрыл глаза.

Возле дверей за столом расположился длинноносый крейцхер. Он разговаривал с одним из своих слуг, подносивших ему различные блюда прямо из кухни. Меня он просто не заметил, поскольку тот угол, где я примостился, тонул в полной темноте.

— Я повторяю, как только появится командор, ты сразу же оставишь нас наедине.

— Все понял мой господин! — проговорил слуга, незаметно отщипывая от пирога с начинкой небольшой кусок.

— Пошел вон!

И тут одновременно из двух дверей, расположенных в разных концах зала, вошли два очень похожих человека. Я сначала даже своим глазам не поверил, вообразив, что все еще сплю. Но нет, одного из них я уже встречал в Майстерате, в харчевне «Рыбий глаз». Это был тот самый горбатый главарь разбойников, пытавшийся захватить меня силой. А вот кто же второй?..

— Брат командор! Я выполнил твои указания, — заметив второго, встал из-за стола рыцарь. При этом он повернулся спиной к первому.

— Я знаю, брат Ганс, ты исполнительный и храбрый воин. — Чувствовалось, что второй заговаривает зубы длинноносому рыцарю, а в это время его двойник — разбойник из Майстерата — подкрадывался сзади.

— Сейчас тебе воздастся за твое честное и усердное служение, — ласково ворковал второй.

И тут я увидел то, отчего у меня перехватило горло. Я даже не смог предупредить рыцаря об опасности, нависшей над ним. В отсветах факелов блеснул длинный нож в руке разбойника, и его острие вошло прямо в шею рыцарю. У того как-то странно дернулась голова и он, не проронив ни стона, грохнулся на пол, обливаясь кровью.

— Отменный удар, дорогой Фердинанд! — похвалил убийцу тот, кого рыцарь называл командором.

— Да, б-брат. Этому уд-дару я н-научился от одного б-брадобрея, который таким с-способом резал своих д-должников.

— Браво, браво! Мы устроим этой свинье Гансу Брауденбергу славные похороны. А самое главное, что в нашем монастыре открылось вакантное место и мы сможем принять на службу того истинного христианина, о котором ты меня просил.

— С-спасибо, милый б-брат. И не з-забудь о юной паненке, что обещал мне уступить…

Разбойник и командор конвента стояли рядом. Оба горбатые, с кривыми ногами и жиденькими седыми волосами. Только у одного из них волосы были длинные, а у другого — короткие и на самой макушке выстрижен крест.

Я старался не дышать, чтобы не выдать своего присутствия. Если б они меня увидели сейчас, то вряд ли бы мне удалось даже приступить к этому повествованию…

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 16 РУСЬ. СУДЫ ДА ПОКУШЕНИЯ

Воевода недовольно взирал на двух пузатых, похожих друг на друга купцов, затеявших долгую и злую тяжбу. Один, белобородый, утверждал, что продал другому сукно за полтора рубля, но тот заплатил только рубль. Второй же, кривоногий и сутулый, говорил, что уговор был именно на рубль и его он отдал.

— А кто ваши слова подтвердить сможет? — осведомился воевода, зевая.

Это ж надо, с какими глупостями лезут! Толку-то с них, как с лысых овец — ни один не догадался поднести воеводе «барашка в бумажке». А все туда же — с челобитной лезут, скупердяи. Как тут судить-то? Поди разбери, кто из них врет.

— Так кто ж подтвердит это, кроме глаз его бесстыжих? — крикнул белобородый.

— Ох-хо-хо, можно подумать, что его очи чисты, как вода родниковая! Ух, воровская твоя душонка! — погрозил пальцем кривоногий.

— А можешь перед образом крест поцеловать? — спросил воевода кривоногого ответчика.

— Поцелую!

— Ах, ты!.. Как же ты перед образом Христовым врать собрался, анафема? — заорал белобородый и потянулся скрюченными пальцами к своему врагу.

— Тихо! — стукнул по столу воевода. — Не кипятись, купец. А ты сам готов крест целовать?

— А то нет? Готов!

— Во прохвосты! — возмутился воевода.

Целование креста — дело святое, редко кто осмелился бы врать перед образами. В народе судиться через целование креста считалось неприличным и зазорным. Но купцы вошли в такой раж, что им на это наплевать стало, и одна мысль их обуяла страстная — как бы друг друга с носом оставить.

— Ну-кась, Алексашка, запиши в книгу, что назначено мной целование креста, — сказал воевода своему дьяку, и тот, склонившись над столом, ожесточенно заскрипел пером. — Ну что, пошли, купцы добрые. Немедля целование произведем.

Воевода, купцы и дьяк направились к собору, и за ними тут же увязались зеваки, рассчитывавшие поглазеть на что-либо интересное. Толпа разрасталась.

До собора было всего несколько шагов. Батюшка Никодим тут же начал приготовления. Перед образом Иисуса повесили деньги, служащие предметом спора. Воевода тоже заинтересовался — хватит ли духу у кого-нибудь из купцов поцеловать крест?

— Ну чего, давайте, — махнул рукой воевода.

Без раздумий и колебаний белобородый бухнулся на колени и, поцеловав поднесенный батюшкой крест, произнес страшную клятву. Поднявшись с колен и отряхнувшись, он прошептал кривоногому:

— Съел?

Ответчик тут же бухнулся на колени и заорал:

— Дайте крест! Тоже хочу.

Поцеловав крест, произнеся клятву, он встал и прошептал белобородому:

— А ты съел?

Воевода был озадачен.

— Жребий, — махнул он рукой, немного подумав.

Услышав это, толпа, набившаяся в храм, и обрадованная давно не виданным развлечением, повалила на площадь и окружила спорщиков, те же, налившись, как вареные раки, кровью, сверкали друг на друга очами, из которых, казалось, вот-вот вылетят молнии.

Дьяк Алексашка держал в руках два восковых шарика, за которыми успел сбегать в приказную избу. Он выцарапал на них имена обоих купцов и протянул воеводе.

— Подь сюда, — воевода поманил пальцем здоровенного стрельца, поскольку для жребия по правилам выбирались самые высокие люди. — Сымай шапку.

Стрелец снял шапку, и воевода кинул в нее шарики. Потом вытащил из толпы высоченного, с придурковатым лицом, крестьянина и протянул ему шапку.

— Тяни шарик.

Засучив рукава, крестьянин запустил руку в шапку. Все замерли. Утихли крики, смех. Сейчас должно было состояться самое главное.

— На, — крестьянин протянул восковой шарик воеводе.

— Парамон! — торжественно выкликнул тот нацарапанное на шарике имя.

Кривоногий радостно хлопнул в ладоши, а белобородый открыл рот и начал хватать им воздух, как выброшенный на берег карась.

— Это как же? — наконец просипел он.

— Ну чего, съел? — хмыкнул Кривоногий.

— Съел! — заорал белобородый и врезал со стуком своему недругу кулаком по голове, а потом вцепился ему в бороду.

Толпа бросилась их разнимать, драчунов удалось растащить в стороны.

— Слышь, никому не скажу, — прошептал дьяк Алексашка утиравшему кровь из разбитого носа белобородому. — Но кто ж все-таки прав был?

— А черт его поймет, — вздохнул белобородый. — Оба в усмерть пьяные были, когда договор заключали…

Вернувшись в приказную избу, воевода глотнул кваса из ковша и недовольно глянул в окно. Около ворот ждала толпа челобитников, с которыми предстояло еще разбираться. А на воеводу как раз нашла лень, что бывало с ним нечасто, но периодически. Никуда не денешься — надо работать.

— Эх, прав батюшка Никодим, тяжела доля человека государева. Правильно, Алексашка?

— Сущая правда, — с готовностью кивнул Алексашка.

Уж кому, как не ему, была знакома эта истина. Ох, как туго приходилось порой ему. Воеводе-то что — он из знатных, из дворян, а вот хуже всего работящему люду, подьячим приходится.

Алексашка подьячим был в одном из московских приказов, помнит, однажды начальник пораньше ушел, а братия загуляла и ничего не сделала. Увидев это, начальник приказал утром всех к столам привязать, чтоб до заката работали без отдыха и никуда уйти не могли бы. А уж секли их постоянно. В народе даже поговаривали, что дьяков специально с детства к розгам приучают, чтобы потом на службе государевой легче было. А то непривычный человек долго не проживет так.

Да, туговато Алексашке в Первопрестольной приходилось. Хоть и подворовывал, и мзду брал за мелкие делишки, за то, что словечко замолвит иль бумагу какую справит, но с радостью принял, когда его сюда с воеводой перевели «с повышением». Как же, теперь он не подьячий, а самый что ни на есть дьяк. Намного легче стало и сытнее, и уважения больше. Не, дьякам да подьячим надо подальше от Москвы держаться.

— Пущай следующего челобитчика зовут, — вздохнув, махнул рукой воевода, готовый приступить к работе.

За выслушиванием жалоб, причитаний, обвинений, порой совсем несусветных, подошло время обеда. От распорядка воевода почти не отходил и любил все делать со вкусом — поесть сытно, поспать сладко, а дела свои государственные провести с выгодой для себя.

— Ну, пока хватит, — сказал он выпроводив за порог очередного челобитчика.

Сегодня он намеривался отобедать не дома, а в гостях. В сопровождении двух стрельцов, с которыми редко расставался, зная буйный прав иных местных жителей, он направился к дому губного старосты. За высоким частоколом виднелся двухэтажный островерхий терем. Конюшни, сараи, кладовые — ими был застроен весь двор. Окна в тереме были узкие и маленькие, бревна толстые, постройка выглядела основательно и походила на крепость.

Воевода шагнул во двор, над которым стоял запах навоза, домашней скотины. Дворня при его виде заметалась, начала кланяться, побежала предупредить хозяина о знатном госте.

Пройдя в светелку, воевода крикнул:

— Встречай дорогих гостей, Егорий!

Староста восседал за длинным, покрытым скатертью столом. На его лице застыло привычно унылое выражение, но при виде воеводы он попытался изобразить радость, встал, протянул руки, провел, как требуется по обычаю, гостя к столу и усадил рядом с собой.

— Рады тебе, Егорий. Спасибо, что зашел. Откушай трапезы скромной, пожалуйста. Может, и о делах наших скорбных словечком другим перемолвимся.

— Ох, от дел этих голова, что чугунное ядро, тяжела.

Засуетилась дворня. Вскоре стол был заставлен кувшинами да блюдами, литыми из олова да серебра, а также фарфоровыми тарелками, братинами с напитками. Рядом стоял ключник, готовый выполнить повеления хозяина или его гостя. Воевода удовлетворенно хмыкнул, обозрев стол, и принялся за еду.

Чего тут только ни было: пироги с мясом и капустой, свинина и зайчатина под соусом, щи с курицей, прозванные в народе «богатыми», соленая осетрина и икорка, привезенные купцами с самой Волги, три вида паштетов. Все это разбавлялось добрым церковным вином, а еще винами заморскими — мальвазией, рейнским. А на десерт были яблоки в патоке, пастила, сахарные пряники.

Вскоре воевода откинулся к стене, отдуваясь и тяжело дыша.

— Отведай еще мизюню из арбузов — редкостная вещь, — предложил губной староста.

— Нет, не могу боле, — замахал рукой воевода.

— Что-то ты маловато откушал сегодня.

На Руси всегда считалось для хозяев делом чести — накормить гостя как можно больше, и воспринималось как обида, если он мало ел.

— Ох, хорошо накормил, хватит с меня. Лучше расскажи, как в именье свое съездил? Небось опять с девахами теплыми развлекался, — шутливо погрозил пальцем воевода.

— Да съездили не так чтобы плохо, но вот хорошо ли? Была у меня одна мысль, как разбойника с леса выманить.

— Что за мысль? Почему мне не сказал? — забеспокоился воевода.

— Так неясно было, как все обернется. Теперь, когда ничего не получилось, вот огорчением своим с тобой и поделюсь. Помнишь, Варвару?

— Хорошая девка, как ее забудешь.

— Несчастие с ней.

— Что, заболела аль померла? — без особого интереса спросил воевода.

— Хуже. С разбойниками спозналась.

— Вот это да!

— Хотели мы через нее схватить одного, а потом разговорить его и всю шайку прибрать. Все готово было, засаду устроили, а она, змея подколодная, шум подняла и спугнула того разбойничка. Надо б ее теперь проучить хорошенько… Вот только не знаю как: батоги — и в Сибирь аль просто голову снести?

— Думаю, батогов и Сибири хватит. Чего уж сильно злобствовать?

— Как скажешь. Коль батоги вынесет — пускай в Сибирь ступает. Мне ж ее тоже жалко, хоть и наделала бед немало.

Поговорили. Наконец воевода спросил о том, для чего и наведался сюда:

— К тебе купцы с Владимира не заглядывали?

— Заглядывали.

— Взял чего?

— Хороший ларь сторговал. Говорят, из самого Рима.

— Покажь.

Воевода всегда преисполнялся жгучей завистью, когда у кого-то было то, чего у него самого не было. Губной староста знал эту его слабость и любил иногда позлить начальника, а иногда, наоборот, умаслить, преподнеся какую-нибудь занимательную безделицу.

— Пошли, в горнице стоит.

По узкой лестнице поднялись на второй этаж. В углу просторной комнаты сидел нескладный дьяк. Черная ряса, крючковатый длинный нос придавали ему сходство с вороном. Около него сидел мальчишка лет десяти и вслух читал по складам, водя пальцем по книге. Завидев воеводу, дьяк вскочил и низко поклонился.

— Вот, — сказал губной староста, — учим грамоте сыночка. Хочу, чтоб и читать, и писать не хуже всяких попов умел.

— Оно, конечно, неплохо. Только грамота — вещь опасная. Порой один вред от нее, — поморщился воевода.

— Нет, если по святым книгам учить, то вреда не будет. Да и зря, что ль, говорят — не учась, и лапти не сплетешь.

— Верно. Но говорят и так: идти в науку — терпеть муку… Да вы не смущайтесь, продолжайте, — сказал он мальчишке и дьяку. — Может, и правда дело нужное.

Дьяк вновь склонился над большой старинной книгой в кожаном переплете, с обложкой из воловьей кожи, украшенной серебром и каменьями, и сказал:

— Тут не так читать надо. Забыл, что ли? Повторяй.

Мальчишка вновь с натугой стал читать по складам святые строки.

Расхваленный ларь стоял в углу. Сработан он был на самом деле искусно — три ценных породы дерева разных оттенков образовывали красивый затейливый узор, на отделанной серебром и медью крышке была изображена Тайная вечеря. Глаза у воеводы жадно загорелись. Вместе с тем его охватило справедливое негодование. Ну, купцы владимирские, дешево отделались от него, воеводы, — подарили пустяковину, а такую вещь хорошую даже не показали. Вот досада. Интересно, почему они обошли его? Опасались, что мало заплатит? Ну, может, много и не дал бы, но хоть что-то бы заплатил, даром не стал бы брать. Ну, ничего, в следующий раз он по всей строгости с ними поступать будет, без поблажек. Забудут они дорогу в эти края.

— Добрая вещь, — сказал воевода. — Не продашь?

— Не могу. Я такой ларь давно искал.

— Слушай, а может…

— Нет, не могу, и не проси. Все, что угодно, но эта вещица мне по сердцу пришлась.

Воевода знал, что староста упрям и тоже падок до хороших вещей, так что уламывать его бесполезно. А надавить, припугнуть — так нисколько губной староста его не боится. Очень хитер, во дворе государевом поддержку имеет, да кроме того, не раз самого воеводу выручал и дельным советом ему помогал. Нет, связываться с ним нельзя. Так что воевода только вздохнул и еще раз про себя пообещал показать владимирским купцам, коль придется свидеться, кузькину мать.

— Азмъ есть, — читал мальчишка.

— А по какой книге сына учишь? — спросил воевода, желая перевести на другую тему разговор.

— Знатная книга. «Апостол» называется. Ну-ка, Епифашка, покажь воеводе книгу.

Дьяк захлопнул ее и, поклонившись опять, преподнес гостю.

— Редкостная вещь, — воевода пролистнул страницы, исписанные аккуратным почерком неизвестного монастырского писца — в монастырях и создавались в те времена книги.

— Редкостная, — согласился губной староста. — Да только вот подпорчена слегка. Двух листов не хватает, а один углем исчеркан.

— Где это? — заинтересовался воевода.

— Вот, — губной староста взял книгу, которая весила несколько килограммов, и раскрыл ее на исчерканной беспорядочными линиями странице. Вслед за ней два листа были грубо, «с мясом», вырваны.

Воевода взял книгу и погладил страницы.

— Где ж ты ее взял?

— Да один наш посадский купец по случаю продал. Давно я его не видел — запропастился куда-то. А книга даже ценнее, чем ты думаешь. Монах один заглядывал, говорил, что книг таких раз-два и обчелся. Только у царя такая и у боярина думного Одоевского есть. А может статься, что и у них нет. Повезло мне с ней.

— А за сколько ты ее купил?

— Недешево, — губной староста назвал сумму и нарочно прибавил вдвое, чтобы сразу отшибить у воеводы желание выцыганить эту вещь.

— Продай, я тебе столько же дам… Нет, тогда тебе выгоды не будет. На гривенник больше даю.

— Нет, как можно. Вещь святая.

— Вдвое больше даю!

Такой прыти от прижимистого воеводы Егорий не ждал. Может, он и продал бы за такую цену эту книгу, но в нем проснулось упрямство и желание сделать наперекор.

— Нет, никак не могу.

Они спустились вниз и вновь уселись за стол. Расстроенный воевода налил в серебряный кубок немного водки и опрокинул ее, заев редькой. А потом с новой силой принялся уламывать губного старосту. И чем больше он надавливал на него, тем более сильное упрямство пробуждалось в Егории.

— Нет, и закончим на этом, — наконец хлопнул он ладонью по столу.

— Прошу очень, продай.

— Ладно, бери ларь, — устало произнес губной староста, которому все это надоело. — За сколько взял, за столько и отдам. А книгу не дам. Монах сказал, что она удачу в дом приносит. А я удачу ни на какие деньги не променяю. Мне удача эта ох как нужна.

— Хорошо, — угрюмо произнес воевода. — Хоть ларь.

Тут в комнату вошел запыхавшийся, красный и потный стрелец. Видать, только что с коня.

— Разреши слово молвить?

— Ну, чего там? — недовольно спросил губной староста, из которого воевода сегодня все жилы своими просьбами вытянул.

— Как ты уехал, так разбойники дом подпалили и налетели на починок — хотели Варвару отбить. Чтобы, значитца, тебя, староста, с носом оставить.

— Как?! — встрепенулся староста.

Ему стало обидно, что не послушался он управляющего и не организовал в починке хорошую засаду. Понадеялся на то, что разбойничий нрав хорошо знает, и ошибся.

— Думаю, не удалось разбойникам нашего старосту с носом оставить? — злобно усмехнулся воевода.

— Оно, конечно… — промямлил губной староста.

* * *

Тлеющая лучина отбрасывала слабый свет на пятерых человек, рассевшихся в маленькой избе на окраине города. Обычно православные отходили ко сну с заходом солнца, но у этих людей не было намерения в эту ночь сладко почивать. Планы у них были иные.

Убивец постукивал пальцами по лезвию своего любимого топора, татарин сидел неподвижно, скрестив руки на груди, и напоминал чем-то статую восточного божка. Герасим Косорукий, как обычно, зябко ежился, обхватив плечи руками, хотя вовсе не было холодно. Гришка нервно теребил рукав своей рубахи. Кабатчик Иосиф неторопливо напутствовал всех. Трудно было поверить, что этот человек может говорить так веско, убедительно и властно. Как может изменить человека манера разговора! Сейчас это не был убогий, жалкий горбун — выглядел он ныне человеком серьезным и суровым.

— Вытащить его из дому проще простого, — сказал Хромой Иосиф. — Нужно только сказать, что… — Кабатчик произнес слова, которые должны были служить ключом к дальнейшим действиям, и потребовал у татарина: — Повтори.

— Да чего повторять? — татарин заулыбался беззубым ртом и сразу утратил сходство с каменной языческой статуей. — Голова чай не пустая.

— Я говорю, повтори, откуда ты, кто, что тебе надобно. Ошибешься хоть в чем-то — головы не сносить.

— А мне и так ее не сносить. Как и всем нам. И тебе тоже, Иосиф.

— Типун тебе на язык. Повторяй.

Растягивая слова и ухмыляясь, татарин повторил, что ему велел Хромой, слово в слово. Память у Хана была прекрасная, мозги варили, да и любил он лицедействовать и имел к этому способности не хуже, чем у ярмарочных скоморохов. Именно поэтому его и выбрали для самой ответственной роли.

— Пора, — хлопнул кабатчик ладонью по столу. — Гришка, ты понял, где тот дом находится?

— Понял.

Хромой Иосиф и сам мог бы провести туда разбойников, но опасался, что ночью его может кто-то случайно узнать, и тогда он будет уличен при всем честном народе.

— Повтори, — потребовал Хромой.

Гришка повторил.

Иосиф зажег свечку перед иконой в углу, перекрестился, поцеловал святой образ. То же самое проделали Гришка, Хан, Герасим. А Убивец упал на колени, пробил со стуком несколько поклонов, истово шепча под нос одному ему известную молитву.

— Идите, — сказал Хромой Иосиф.

Полная луна горела вовсю и хорошо освещала город, что для лихого дела считалось условием неудобным.

Ноги у Гришки были словно ватные, мысли темные и отчаянные. Опять кровь. Как же можно убивать человека, который не сделал тебе ничего плохого и которого ты не видел ни разу в жизни?

Пробирались они поодиночке, чтобы не привлекать лишнего внимания и при опасности быстрее раствориться в ночи, но вместе с тем не теряли друг друга из вида, поскольку в городе хорошо ориентировался только Гришка. Улицы были пустынны. Лишь пропившийся до исподнего пьяница дремал около кабака, ночной гуляка пробирался к своей зазнобушке, да вдалеке промелькнули силуэты стрельцов в островерхих шапках — они охраняли ночной покой горожан.

До нужного места компания добралась без происшествий. Около длинного забора, откуда открывался хороший обзор на дом, разбойники сбились в кучу, чтобы обсудить дальнейшие свои действия.

— Он вон той дорожкой пойдет, — сказал татарин. — И за этот угол обязательно завернет. Ежели там встать, то он нас не заметит. Главное, сразу наверняка бить. Поговаривают, что боец он шибко умелый, запросто отбиться может.

— Ничего, рука не дрогнет, — сказал Косорукий Герасим.

Хоть и был он хил и болезнен, но никто лучше него не знал, как отправить человека на тот свет.

— Гришка станет туда, — приказал татарин. — С того места округа вся видна. Если какая опасность — стража аль еще чего серьезное, свистнешь.

Все заняли свои места. Человек, живший в этом доме, был уже приговорен к смерти и вряд ли что могло спасти его. А ему, Гришке, вряд ли когда придется вырваться из этой кровавой круговерти. Ох, худо это, худо…

Боярину Матвею Семеновичу не спалось. Как всегда в полнолуние, у него болели кости и ныли старые раны, полученные в жестоких боях с врагами государства Российского. Много чего хранила его память, много чего пришлось ему пережить, передумать за годы своей жизни.

Помнил он моменты, когда казалось, что погибла Россия, упала и не поднимется больше православная вера. Помнил, как куражились иноземцы, разная сволочь и свой, русский сброд, как разрасталась, будто черные тучи, православная смута и разорение, ложь и корысть, глупость и трусость. Кулаки сжимались у Матвея, когда вспоминал он все это. Ох, как тяжко тогда приходилось тем, у кого честь и любовь к отчизне — в крови! Но радостно было вспомнить, как очнулся ото сна, сбросил оковы предательства и позора народ русский, собрал все сильное и хорошее, что было в нем, и скинул с себя ненавистных кровососов.

Бежали тогда поляки, только пятки сверкали. Но сильно пограбили они матушку Русь. Целый обоз ценностей из Первопрестольной вывезли. Помнил Матвей, как отряд под его командованием догнал обоз и как бились с поляками и казаками насмерть — в плен никого не брали. Но не получилось отбить — исчез обоз. А деньги те очень бы казне пригодилась. Сколько лет прошло! Сколько сил потрачено, чтобы выведать хоть что-то об обозе, но как было все покрыто тайной, так и осталось.

В дверь комнаты, где в полумраке, разгоняемом лишь трепещущим огоньком одинокой свечи, сидел Матвей Семенович, постучался холоп Степашка, вялый и сонный.

— Человек к тебе, хозяин, просится. Морда басурманская. Гнать его в шею? — деловито осведомился холоп.

— А чего хочет?

— Говорит, дело к тебе важное. Еще говорит, что из столицы самой приехал. Врет. В Москве морду такую басурманскую давно бы в Сибирь сослали.

— Зови его быстрее!

Через некоторое время недовольный холоп завел в комнату татарина, который отвесил низкий учтивый поклон. Боярин исподлобья, оценивающим взором обвел посетителя. Что и говорить — морда не особенно приятная. Впрочем, обычная холопская морда — хитрая, якобы покорная, но глумливая.

— С чем пришел?

— Пожаловал по тайному делу от боярского сына Николая. Нет ли здесь лишних ушей?

— Нет, мои слуги не приучены подслушивать под дверью. Говори спокойно.

— Думный боярин Николай Скоромный получил твое письмо и послал к тебе своего ближайшего помощника — боярина Хлопова.

— А чего он сам не пришел? — спросил Матвей. Что-то не нравилось ему в посетителе, настораживало его.

— Не хочет, чтобы пока вас вместе видели. Человек в городе он новый, может привлечь внимание, коль к тебе заявится. Хочет свидеться осторожно, а потому приказал мне ему тебя привести на постоялый двор, где бы вы могли то тайное дело спокойно обсудить. Ну, а мне больше говорить не велено.

— Ладно. А где посыльный мой, Кузьма?

— Думный боярин его у себя оставил на случай, если с вестью срочно послать понадобится сюда.

— Хм, — нахмурился Матвей. Гость говорил все вроде бы складно, но все равно что-то в его словах и поведении вызывало тревогу. — Ладно, пошли.

— С собой лучше тебе никого не брать, чтобы лишнего внимания не привлекать, — сказал татарин.

— Я никогда никого с собой не беру. Не родился еще тот, кто мою жизнь оборвать может.

Матвей ушел в другую комнату и вскоре появился в добротном зеленом походном кафтане, с прицепленной к богатому красному, вышитому серебром, поясу тяжелой саблей. Еще за пояс был заткнут длинноствольный пистоль, не слишком удобный, но зато надежный и с хорошим боем.

— Эй, Степашка, запри получше ворота и никого, кроме меня, не впускай и не выпускай, — распорядился Матвей.

— Будет сделано, — кивнул с готовностью холоп, позевывая.

— Ну что, гость дорогой, пошли…

Гришка добросовестно глядел по сторонам в надежде, что кто-нибудь появится и можно будет подать сигнал тревоги и сорвать кровавое дело. Еще он надеялся, что боярин откажется идти ночью незнамо куда по предложению подозрительного субъекта. А еще может быть, что тучи, наползающие на луну, закроют ее в самый ответственный момент, и в суете схватки жертве удастся ускользнуть из рук убийц.

Заскрипела дверь терема, послышались голоса:

— Ни зги не видать.

Действительно, туча закрыла луну, и на миг Землей овладела кромешная тьма.

— Возьми, хозяин, фонарь.

Тут луна выглянула снова, и Гришка смог хорошо разглядеть их. Боярин шел — прямой, высокий — уверенной легкой походкой. Рядом семенил татарин, в его руках горел фонарь, отбрасывающий луч на его спутника и дорогу.

Гришку затошнило. Сейчас этого человека убьют. И на совесть ляжет еще один тяжелый камень. И тут Гришка понял, что должен порвать всю стягивающую его цепь убийств, жестоких грешных дел, свидетелем, а то и соучастником которых ему довелось быть. Тем более что терять ему теперь нечего. И Сила, и Варвара потеряны навсегда, душа его, похоже, погублена и есть шанс попытаться спасти ее, заслужив хоть немножко снисхождения у Господа.

Гришка сунул два пальца в рот и отчаянно, изо всех сил, как только мог, засвистел. Его свист пролетел над спящим городом, привыкшим к ночной тишине и покою, заметался меж черных курных изб, деревянных церквушек, отразился от стен пятиглавого собора и замер где-то в лесу. Он переполошил народ. Захлопали ставни, забегала в тереме боярина Матвея хорошо обученная и готовая ко всяким неожиданностям дворня.

Чертыхаясь, Евлампий и Герасим выскочили из засады и бросились прочь. По опыту они знали, что в таких случаях нужно как можно быстрее уносить ноги и как можно меньше думать о судьбе товарищей — каждый спасает собственную шкуру как может.

Матвей настороженно огляделся, заметил бегущие фигуры и тут подозрения в нем вспыхнули с новой силой, превращаясь в твердую уверенность, что дело нечисто.

— Что это? — спросил он у своего спутника.

— Да пьянь, наверное, расшалилась…

— Что-то ты не то говоришь, — боярин взял Хана за рукав. — Эй, Ванька, Семен, тащите веревки!

Татарин дернулся и выхватил из-за пазухи нож с длинным тонким, тускло блеснувшим в свете луны лезвием. Он хотел в одиночку докончить то, что не удалось сделать его собратьям, но клинок не достиг цели — боярин проворно отскочил. В следующий миг на разбойничью голову обрушился увесистый кулак, и татарин растянулся на земле, силясь прийти в себя. Через мгновение он готов был вскочить и кинуться в бой, но сверкнула сабля. Матвей, ждавший, пока Хан очухается, ударил его плашмя, чтобы не убить, а лишь оглушить и доставить странного визитера на допрос. Но он недооценил проворства и живучести татарина. В последний момент тот успел откатиться в сторону, и удар пришелся мимо. Хан вскочил и припустил наутек.

Боярин Матвей хотел было кинуться за ним следом, но мешал длинный кафтан. Да и татарин, с которым было трудно тягаться в беге, уже шмыгнул под забор и растворился, как привидение, в ночной тьме. Луна снова зашла за тучу, свеча в оброненном фонаре погасла, снова ничего не было видно.

— Жив, хозяин? — спросил холоп Степашка с длинной оглоблей в руках.

— Жив.

— Вряд ли мы их поймаем. Убегли… — произнес Степашка с надеждой, что его и других слуг хозяин не заставит ночью гоняться за таинственными убийцами.

— Не поймаем, — кивнул Матвей. — Давай домой. И до утра сторожить, чтоб не запалили нас невзначай.

В доме Матвей уселся за свой стол, задумчиво глядя на свои переплетенные сильные пальцы. Ему было ясно, как божий день, что его хотели заманить в ловушку. Кто — вот вопрос. Скорее всего лесная братия. Ведь в кабаке не только он мог узнать атамана, но и Роман мог узнать его. Узнал и решил разделаться на всякий случай. Но откуда он проведал, что отправлено письмо думному боярину? И что Матвей ждет вестей из Москвы? Ответ тут может быть один — разбойники перехватили гонца с посланием. И непонятно, знали они наверняка, что он поедет, или напоролись на него случайно. И что сталось с Кузьмой? Погиб, наверное. Жаль, добрый был вояка, хорошо они вместе повоевали, не в одной битве участвовали.

Матвей вздохнул, вытер рукавом пот со лба. Да, до боли жалко Кузьму. Ну а если не случайно наткнулись на него лихие люди, если ждали его в засаде? Очень похоже на то, ведь одет он был небогато — чего на него нападать? По случаю наткнулись? Тогда бы не одолели, прорвался. Нет чтобы с Кузьмой справиться, нужно было хорошую засаду подготовить. Если на него напали не случайно, если его ждали на дороге, то…

Пока Матвей ломал голову над этими вопросами, его спаситель, прислонившись к церковной ограде, размышлял, что же ему теперь делать. Идти на все четыре стороны? Остаться в городе? Нет, так он быстро сгинет. Да и разбойнички тогда постараются его отыскать, и не жизнь будет, а постоянный кошмар, ожидание смерти, как под дамокловым мечом. Вернуться в логово? Да за то, что такое серьезное дело сорвал, разговор один — камень на шею и в болото. А перед тем еще поизголяются — ноги, руки поотрубают или что еще — тут у них фантазия работает, случая от души поразвлечься не упустят.

Мысли у Гришки путались, были скованы страхом, отчаяньем, но когда он успокоился, то понял: не так уж все плохо. Вся вина его заключалась в том, что подал знак, засвистел. Но ведь никто не узнает: ровно никакого повода для сигнала не было. Не узнает, если вести себя уверенно, а врать нагло.

С самого начала был уговор — если придется разбегаться, то встретиться надо на окраине кладбища возле старой часовни. Гришка решил: была не была. Он возвращается к разбойникам.

Путь его лежал через все кладбище, на котором горожане хоронили своих покойников не одну сотню лет. В таком месте неясные ночные шорохи, смутные очертания крестов, темные массы деревьев воспринимались зловеще. Гришка шарахался от каждой тени и проклинал себя, что пошел этой, а не окольной дорогой, которая, правда, была более длинной: «Кто же в полнолуние на кладбище заглядывает! Только сумасшедший. Ведь это самое время для разгула всякой нечисти. Евлампий, видать, совсем ее не боялся, если здесь встречу назначил. Может, хоть и молится Богу и денег на храм не жалеет, запродал-таки душу черту, вот и не опасается теперь. Хотя о чем это я? Бр-р, ну и мысли в таком месте в такую ночь».

Гришка споткнулся и едва не упал в свежевырытую могилу, ударился коленом и взвыл от боли. Когда он поднял глаза, то внутри его все оборвалось.

— Господи, спаси и оборони, — прошептал он неживыми губами.

Метрах в десяти от него маячили бестелесные фигуры. Нечисть поганая — накликал-таки на свою башку!

— Свят, свят, — Гришка быстро перекрестился и тут же понял, какую глупость спорол.

Это были Герасим, Евлампий и Хан, на фоне крестов и в серебряном свете луны выглядевшие пришельцами с того света.

Гришка подошел к ним, пытаясь унять бешено бьющееся сердце. Только бы голос не дрожал и звучал естественно! Ох, голос всегда был его врагом, жил, будто отдельной жизнью, начинал срываться, становился тонким в самые неподходящие минуты. Гришка молился, чтобы он не подвел его сейчас.

— Гришка, ты, мать твою?.. — злобно прошипел Убивец, увидев его. — Ты чего, дурачина, там рассвистался?!

— А чего мне не свистеть, коль пятеро дозорных стрельцов появились? — голос вот-вот готов был предать, подвести Гришку. — Из-за туч я их поздновато заметил. Еще немного — и всех бы они нас повязали…

— Ты ж такое дело спортил, — зловеще шепнул Герасим Косорукий и легонько ткнул Гришку острием ножа в спину. — Надо б тебя порешить. Вот и могилка уже приготовлена — людям лишне трудиться не придется.

— Тебя бы уже на дыбе подвешивали, если б я не засвистел, — огрызнулся Гришка, чувствуя, как по спине стекает холодный пот, но страх уже уступал место злости, а злость придала уверенности, так что голос перестал его подводить.

— Да оставь ты его, — махнул рукой татарин. — Чего крысишься? Ну, не порешили боярина, так кто виноват, что стрельцы по ночам по городу шастают? Вон мне по голове досталось пудовым кулачищем — а я и то ничего.

— Сдается мне, что от Гришки все беды, — рука Убивца легла на топор. — Куда ни пойдем с ним, обязательно что-то приключится…

— Так можно на кого угодно наговорить, — опять вступился за мальчишку татарин. — Он же наш, лихой человек будет. А тебе, Евлампий, лишь бы за топор свой хвататься. Не по справедливости — человека без причины жизни лишать.

— Ладно, пока погодим, — зловеще произнес Евлампий.

Переночевали разбойники в заранее присмотренной заброшенной хате, а с утра пораньше, невыспавшиеся, угрюмые, поплелись в логово. Солнце было уже в зените, когда они достигли его.

— Ну что там, прибрали раба Божьего? — спросил Мефодий Пузо. Он опять жевал — в его руках была краюха хлеба.

Возвращающихся он увидел первым, поскольку сидел на бревне и лениво глазел на болото.

— Куда там, — махнул рукой Герасим. — Вон, стервец Гришка, всю историю нам испоганил. Как свистнет — и все.

— Говорю же, сигнал я подавал, чтоб от стрельцов оберечься. — Гришка уже который раз повторял это и готов был сам поверить, что было именно так.

— Сигнал, — заворчал Герасим. — Ох, достанется от атамана на орехи.

— Не, пока не достанется, — покачал головой Мефодий. — Он ранним утром опять в город подался. А как только ушел, так Беспалый вернулся. Жив-здоров, вот только покалечен слегка. Говорит, со стрельцами бился.

Гришкино сердце радостно заколотилось. Может, тогда и Варвара жива и невредима? Ох, хоть бы действительно было так. Мальчишка боялся, что выйдет сейчас Беспалый и скажет — а вот Варвару не уберег.

— И девку с собой притащил, — добавил Мефодий, зевнув.

Тут со стороны землянок появилась Варя. Гришка глядел на нее во все глаза, не двигаясь, будто боясь спугнуть, смотрел, как она подошла к нему, улыбнулась, провела пальцами по его щеке, прямо так же, как в тот первый раз.

Убивец, хмурясь, глядел на нее. Узнал он ее сразу и, повернувшись к Гришке, тихо произнес:

— Ну, теперь ясно, что за соловей губному старосте песенки про нас насвистывал.

Гришка не раз видел смерть, которая шла по пятам и в последнюю минуту упускала его. Сейчас она глядела мертвыми, бегающими глазами Евлампия, и спасения на этот раз от нее не было.

Глава 17 ЛИТВА. ГРЕХИ КОМАНДОРА

«После довольно скромного обряда похорон рыцаря Брауденберга, чья смерть, как келейно было объявлено графом Брауншвейгом, произошла от чрезмерного употребления вина, сам командор начал подготавливать братию к испытанию, которое должен был вскоре учинить великий комтур барон фон Шлипенбах.

Но перед этим граф позволил себе короткий отдых. А самым лучшим отдохновением для него было общество прелестной Ядвиги. Надо быть справедливым, граф Брауншвейг не собирался учинять насилие над красавицей, чтобы потом выставить ее на позор перед бесстыдной людской молвой. Как и многие из монастырского братства, чей уклад жизни был довольно суров, он иногда позволял себе небольшие любовные шалости. Но образ юной Ядвиги больше других запал в сердце старого греховодника.

Граф не стал рассказывать паненке о том, что в башне, где она теперь содержалась, год назад томилась другая пленница. Она не пожелала отдаться на милость служителя Господа и наложила на себя руки. Но, как считал Брауншвейг, невинность и неведение просто необходимы оптимистичной юности. В этом он был абсолютно согласен с тем же почитаемым им Франциском Ассизским, утверждавшим: «…должно играть в зеленой траве, не догадываясь, что под нею зарыт убитый, карабкаться на яблоню, не зная, что кто-то на ней повесился…»

Прекрасная паненка! Графу было приятно находиться рядом с ней. Она, конечно, плакала, просилась домой, но Брауншвейг не терял надежды богатыми дарами и красивыми словами склонить юное создание к сожительству. Пусть не теперь, а когда-нибудь потом, но это обязательно произойдет. Он добьется своего, во что бы то ни стало! А потом он выдаст ее замуж за какого-нибудь богобоязненного дворянчика. Или, на худой конец, отправит в женский монастырь. Чего проще?..

…В библиотеке монастыря горело множество свечей. Толстый брат-эконом, слывший самым ученым человеком в обители, вдалбливал в тупые головы братьев-рыцарей необходимые познания из области истории.

— Я говорю вам: запоминайте! — менторским тоном твердил он снова и снова. — Наш святой орден основан в Сен-Жан де Акре в 1190 году от Рождества Христова для помощи пилигримам, отправляющимся в Святую землю. Правда, отряд тевтонских рыцарей был вскоре изгнан из Азии подлыми сарацинами. И тогда наш орден перебрался в Европу и одно время пребывал в Венеции. Благодаря громадным денежным суммам, захваченным в ходе Священных войн, а также громадным пожертвованиям умерших братьев, завещавших свои состояния нашей казне, орден выдвинулся в самые высокие сферы в межгосударственных отношениях. Нам помогал сам папа римский. Орден приобрел большие земельные владения в Италии, Германии, Венгрии и Трансильвании. Германский император Фридрих Второй возвел нашего Великого магистра в сан владетельного князя.

В 1230 году владетельный князь Конрад призвал на помощь наш орден для того, чтобы отомстить северным сарацинам за все то зло, что принесли ордену сарацины южные. Тогдашний гроссмейстер Герман фон Зальца с радостью откликнулся на призыв о помощи, ведь его очень даже интересовали земли Пруссии и возможность выхода к Балтике.

В первое время столицей ордена был городок Кулем. Наши славные братья быстро исполнили святую миссию. Они огнем и мечом прошлись по остаткам язычества по всей Пруссии. Они добились того, что до самой Жмуди и Литвы распростерлось владычество ордена…

— А как же с орденом меченосцев? — спросил один из братьев-рыцарей.

— Да, был и такой. Его основал ливонский епископ Адалберт фон Анельдерн в 1202 году для борьбы с языческими эстами. Орден меченосцев имел устав ордена тамплиеров и первым гроссмейстером его был Вино фон Рохтенбах. Но постепенно этот орден слился с Тевтонским в единый кулак.

— Запомните то, что сказал вам брат Пауль, — проговорил граф Брауншвейг, вставая с места. — Может случиться так, что кому-то из вас придется отвечать на вопросы великого комтура. Мы отправимся за ним в ближайшие дни.

«Хорошо бы к этому времени раздобыть для монастырской библиотеки книги Бельского, — подумалось графу. — Как бы это было нам на руку! Но раз уж сам Бельский нам ничего не скажет, значит, обо всем мы сможем узнать у кого-то из его ближайшего окружения. Скажем, у дочери — подруги Ядвиги. Ее, кажется, зовут София? Или попросту Зося. И поможет нам в этом Ядвига, сама того не подозревая… Какая блестящая мысль! Надо будет все как следует обдумать…»

Через какое-то время в голове командора созрел план очередной адской интриги».

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 18 РУСЬ. ТОРГ

Роман рассудил здраво, что в самом городе ему пока появляться не следует. Если боярина Матвея удалось прикончить, то сейчас в городе такой шум и суета, что ловят и правых, и виноватых. А уж кабак наверняка вверх дном поставили. Поэтому с Иосифом он заранее договорился встретиться в заброшенном займище у скрытой в лесах просеки.

Всегда готовый к неожиданностям, атаман осторожно выглянул из-за деревьев, внимательно осмотрелся. Непохоже, чтобы здесь сейчас была устроена засада. Успокоившись на этот счет, он бодрым шагом направился к вросшему в землю домишке.

Покосившаяся черная избушка вид имела убогий, но большинство крестьянских домов на Руси выглядели не лучше. Стоили они недорого, возводились быстро и легко, так что издавна простой человек не был сильно привязан к земле, завсегда мог сняться и с небогатым скарбом в сопровождении семьи отбыть в места другие. Страдали от того в первую голову крупные землевладельцы, и это тоже было одной из причин издания более суровых законов для прикрепления крестьян к земле.

— День добрый, — сказал атаман, распахивая дверь и кивая сидящему за столом кабатчику.

— Заходь, заходь, гость знатный. Чувствуй себя, как дома, — Иосиф встал и, лукаво улыбнувшись, отвесил земной поклон атаману.

— Не до церемоний, — отмахнулся Роман, усаживаясь на лавку. — Ну, как с Матвеем ребята мои поработали?

— Токмо одно расстройство, — махнул рукой Иосиф. — Обделались они, как корова, травы пережравшая. Не то что они с ним ничего сделать не смогли, так он сам их чуть было всех не поубивал.

— Как так? — насторожился атаман.

— Вот так. Столько шума — весь город переполошили. Народ сегодня только о том и говорит…

— Сучьи дети! — атаман ахнул кулаком по столу.

Рассохшиеся доски едва не треснули, а стоявший под рукой кувшин с брагой, принесенный Иосифом, опрокинулся, и молочно-белая жидкость растеклась и тонкой струйкой зажурчала на пол.

Атаман вскочил и отряхнул кафтан.

— Сейчас уберем все, твоя милость, — Иосиф вскочил и побежал в угол за тряпкой, он был рад повременить немного, пока гнев в груди атамана несколько уляжется.

— Ну, сучьи дети, — твердил атаман, снова плюхаясь на скамью и качая головой. — Доверил дурням деньги считать… Поубиваю всех!

— И на что тебе этот Матвей сдался? Мало тебе, что ль, дворян, которых проще прибить можно? — спросил Иосиф.

— Знакомец он мой старый. И ненавидит меня пуще всего на свете. И друзья его в Москве тоже меня ненавидят. И если друзья эти узнают, что я здесь, так слетятся по мою душу, как коршуны. Рыскать повсюду будут, обложат, словно медведя в берлоге. Они — не ваш дурак-воевода. Коль вцепятся, так не успокоятся, пока до смерти не изведут.

— Чем же ты им дорогу перешел? — поинтересовался кабатчик.

— Про то долго говорить, да и не твоего ума это дело… — нахмурился Роман. — Плохо. Теперь Матвей знает, что мне про него все известно.

— Может, пора убираться тебе отсюда? — спросил Иосиф, прищурившись.

— Надо бы, да дела важные держат, — ответил атаман снова покачав головой.

— Тогда на судьбу свою счастливую надейся. Пока она тебя не подводила. Может, еще раз попытаться его укокошить? — предложил Иосиф.

— Теперь его врасплох не застать — ушлый, вражина. Да и смысла нет. Наверняка он новые письма в Москву накатал и все продумал… — задумчиво проговорил Роман.

— Не знаю, что и посоветовать, — с деланной горечью вздохнул кабатчик.

— Да что ты, мозги твои телячьи, присоветовать можешь? Бревно дубовое, так твою растак!.. — На атамана вновь нахлынула безудержная ярость, и он опять двинул кулаком по столу.

Иосиф пожал плечами и решил попридержать язык. Сейчас что ни скажи — все поперек будет, а коль на атамана злость накатит — так под руку не попадайся, у Романа она тяжелая. А что касается ругательств и оскорблений, так они на Иосифа вообще не действовали. Больше того, кабатчик любил человека разозлить сильнее, завести так, чтоб тому совсем худо стало. С атаманом, правда, играть в такую игру он не отважился бы.

— У меня для тебя еще новость имеется, — сказал Иосиф Хромой, когда Роман немного успокоился. — Она приятнее будет.

— Говори.

— Вроде бы нашли, где книга та бисова лежит. Говорят, точно она.

— Как узнал? — атаман выпучил глаза и схватил кабатчика за рукав.

— От человека твоего приходили, сказали. Да отпусти, не дави ты мне так руку. Она у меня до сих пор болит после того, как в Новгороде огнем меня пытали…

Роман отпустил Хромого, и тот откинулся назад, едва не упав с лавки: он никогда еще не видел атамана таким.

— У кого книга? — алчно сверкнув глазами, спросил Роман.

— Вот тут-то и загвоздка, — сказал Хромой. — В доме самого губного старосты. Трудно тебе туда проникнуть будет. Весь двор стрельцами да челядью забит…

— Да хоть у самого Кощея Бессмертного. Сказано, книга будет моя, значит — будет, — атаман еще раз хлопнул по столу — видать, занятие это пришлось ему по душе. — А теперь не мешай мне. Я думать стану.

Хромой незаметно ухмыльнулся, взял из мешка, стоящего в углу, горсть семечек и вышел из избы. Теплый ветерок во дворе, шелест листьев, пересвист птиц — все это настраивало на душевный лад.

И полезли в голову Иосифа воспоминания о его беспокойной жизни. Чего только ни насмотрелся, ни наслушался и ни натворил он за свои сорок лет! Но раскаянья не испытывал никогда, поскольку твердо верил, что хитрецы живут для того, чтобы дураков учить. Убежал из дома отца своего — зажиточного крестьянина, прихватив все скопленные родителями деньги. Был проклят родными, причем братья пообещали найти его и повесить на ближайшем суку. Надул своего первого купца, подсунув никуда не годный товар. Промышлял по ярмаркам, умудряясь продавать то чужую скотину, то несуществующий воз с зерном. При этом всегда успевал исчезнуть, прежде чем жертва понимала, что ее развели. (Других мошенников, не таких быстрых и везучих, нередко забивали насмерть.)

В голод он скупал и прятал хлеб, а потом продавал пухнущему с голодухи народу втридорога. Тут такие большие деньги пошли, что два компаньона — звероподобные братья Симон и Прок — решили удушить его ночью, чтобы не делиться. Но помогло чутье — всегда хитростью умел отвести удар, упредить его, поэтому удавили братья в ночной кромешной темноте не того, кого надо. А Иосиф, прихватив все деньги, сбежал, не забыв, правда, сперва донести на подельников — их казнили на площади в Первопрестольной вместе с двумя старыми каргами, торговавшими человечиной.

Довелось хорошо поживиться Хромому и при Лжедмитрии, и после него. Вошел он в долю с богатым купцом, возившим товар из самой Англии. Хотел этого купца ограбить, нанял двух убийц, но те после выполнения заказа ограбили его самого и забрали все, заработанное столь тяжким трудом… Это было в тот раз, когда Иосиф остался в дураках, получив удар ножом в живот. Но оказался он живучим, выздоровел, при этом остался гол как сокол.

Ох, как плохо было ему тогда! Даже вешаться хотел, видя, как пошли прахом труды стольких лет. Но взял себя в руки и с новой силой принялся за старое. Связался с разбойниками, начал приторговывать краденым и вскоре поправил свое благосостояние. Теперь у него в укромном месте столько серебра и золота закопано, что на десять жизней хватит, чтобы есть, пить от пуза да как сыр в масле кататься.

И все же иногда накатывала на Иосифа тоска и одолевали невеселые думы — а зачем ему все это? И живет не особо весело — не привык в лишние расходы входить. Ни бабы, ни детишек у него нет, один как перст на всем белом свете. Ни об отце, ни о братьях он уже десять лет ничего не слышал. Больше никого у него не было. Но тоска быстро проходила. От жены и детей что проку? Сколько денег на их содержание надо! А от отца и братьев, если только живы они, ничего хорошего ждать не приходилось. Да и зачем они ему нужны? А что нужно и что у него есть — это деньги, золотишко и серебро, добра несколько возов. И с каждым днем становится все больше. Вот что греет душу. Так он убеждал самого себя.

— Иосиф, — послышался голос атамана.

Кабатчик нехотя поднялся в хату.

— Я кой-чего удумал, — задумчиво произнес атаман. — Твоя помощь понадобится. Большая помощь.

— Помогу, чем могу, — без особого желания произнес Иосиф.

Судя по всему, Роман затевал что-то серьезное и опасное и хотел в это дело втравить и его. Уж чем-чем, а шкурой своей Хромой дорожил.

— Ежели книгу достану, то плевать мне и на Матвея этого, и на губного старосту, и на самого царя Московского. Уйду, схоронюсь в дальних краях и заживу, как у Христа за пазухой.

— Да что в ней такого, в книге этой? — пожал плечами кабатчик.

— Уж не святое слово — их я наслушался. И без особой веры в слово Господне живу, ибо сомнения меня разбирают — а есть ли он вообще.

— Ох, — Иосиф перекрестился: не любил он, когда поминали без уважения и с уничижением имя Господне, — не к добру это.

— Богатство в книге той. Такое, что всем хватит. Коль все хорошо пойдет, так пятьсот рублей — не меньше, откину тебе, братец, от щедрот своих.

— Ух, — как-то утробно ухнул Иосиф, не в силах вымолвить что-нибудь членораздельное; голова его пошла кругом, когда он представил, какая это прорва денег и как хорошо было бы овладеть ею.

— Вот тебе задаток, — Роман кинул на стол кошель.

Кабатчик снова «ухнул» и, проворно схватив кошель, развязал его. На стол со звоном посыпались серебряные и золотые монеты. Иосиф дрожащими пальцами разгреб драгоценную кучу.

«Ну и ну! Дурак атаман. Счета деньгам не знает. Эх, если бы всеми его награбленными богатствами да с умом распорядиться… Можно так прокрутиться, что и грабить надобность отпала бы. Но ума торгового да и желания у Романа нет, а свой ум Иосиф ему не вложит. Нет, но пятьсот рублев зараз…» — такого счастья Хромой себе даже помыслить не мог, хотя и перепадало ему от разбойников неплохо за пособничество в их делах и продажу награбленного.

— Коль все по-моему пойдет, так и шайка нам не нужна будет, — с какой-то угрюмой решимостью и торжественностью произнес Роман. — Она свое сделала, теперь только мешать будет. А если просто оставить братков на произвол судьбы, так еще остервенеют, меня начнут во всем винить, — он замолчал, а потом, вздохнув с наигранной горечью, сказал: — Избавиться от них надо. Разом. Ты мне в том поможешь.

— Не, я до убивств всяческих не мастак, — обеспокоенно затряс руками кабатчик.

— Дурья башка, слушай, как…

Иосиф внимательно выслушал атамана и скривился, как от ложки горького снадобья.

— Гладко ты, Роман, говоришь, а вот как все на деле будет? Почему ты думаешь, что они все сделают, как ты хочешь? Ох, ежели что, то за всех страдать токмо моей головушке…

— Не сомневайся, на деле еще глаже выйдет, — убеждал атаман.

— Твоими бы устами… — кабатчик озабоченно цокнул языком и стал поглаживать пальцами кошель.

— Ну, ежели не желаешь, — атаман потянулся за кошельком, но кабатчик схватил и прижал его к груди, как влюбленный прижимает к сердцу предмет своего обожания.

— Да ладно, это я так… Сделаю все, как скажешь. Если только вот…

— Что еще?

— Если еще пятьдесят рублёв к обещанным прибавишь.

— Еще пятьдесят? — хмыкнул атаман. — Ну и фрукт ты, Хромой! Ну и жадюга… Двадцать пять тебе за глаза хватит…

* * *

Гришка понимал, что теперь его ничто не спасет.

Убивец неторопливо, предвкушая знатное развлечение, вытащил топор и шагнул к нему. Гришка попятился, лихорадочно думая, как бы ему улизнуть, но тут Косорукий Герасим обеими ладонями со всей силы толкнул его в спину. Мальчишка пролетел несколько шагов и упал на землю. Убивец подошел, лицо его перекосила злобная ухмылка, он занес топор. Гришка ясно увидел каждую зазубрину, каждое ржавое пятнышко на черном металле топора и зажмурил глаза, приготовившись к смерти. Прошла секунда, другая, а страшного удара все не было. Гришка приоткрыл глаза и увидел, что Мефодий Пузо перехватил руку Убивца и вырвал топор.

— Нет, Евлампий, — сказал он. — Так не годится.

— Уйди, — прошипел Убивец и обжег Пузо таким жутким холодным взором, что тот невольно отпрянул.

— Пузан дело говорит, — выступил вперед татарин. — Что это ты топором размахался? Если каждый без суда начнет брата кромсать — никакого закона тогда в ватаге не станет. Вмиг друг друга поубиваем.

— Верно, — донеслось из собравшейся толпы.

— Хоть скажи, за что его?

— Неча топором без толку размахивать.

Убивец огляделся и громко прошипел:

— Дурачины вы, простофили!

Он резко вырвал у Мефодия свой топор, но все-таки спрятал его за пояс.

— Я же того выловил, — заявил он, — кто все наши планы воеводе выдавал. Сколько по его милости нашего народа угробили. Вот он, иуда, — он ткнул пальцем в направлении бледного, сидящего на земле Гришки.

— Неправда! — в отчаянии закричал он и поднялся с земли. — Как такая чушь несусветная в твою голову влезла? Никого я никогда не продавал! С чего ты взял?

Парень прекрасно понимал — единственное, что может его выручить сейчас, это хорошо подвешенный язык. Нужно затеять спор. В этом деле Убивец — не особый мастак.

— Правда, с чего ты взял, что он нас продавал? — донеслось из толпы.

— Кто ж тебе это сказал? — поддакнул татарин.

— Так все же ясно, дурило! — прохрипел Евлампий.

— Кому ясно? — не унимался татарин, по привычке улыбаясь во весь беззубый рот. — Неплохо б доказать слова эти. Что у петуха хвост — и в то поверить трудно, пока своими глазами петуха не разглядишь. Так люди разумные делают.

— Да чего тут доказывать? — нетерпеливо, с какой-то жадностью, заорал Косорукий Герасим. — Пришибить его — и все дела. Никогда этот Гришка мне не нравился. Тоже мне — грамотный. А от грамоты все беды!.. Всех бы грамотных зараз к ногтю — насколько б жисть легче сделалась…

— Нет, братья родные, суд должен быть, — махнул рукой татарин. — Чтобы все по правилам было. Говори перед всем народом честным, что против Гришки имеешь.

— Рассказать? Ну что ж… Кто знает доподлинно, откуда он, такой умный, на нашу голову свалился? Никто его раньше не видел. Может, сам воевода эту свинью нам на зимнюю дорогу и подложил, — начал Убивец.

— Надо б там его было в снегу и оставить, — поддакнул Косорукий.

— И все он куда-то ходил, все незнамо где бывал — и как уйдет, так дело шальное проваливается. И где с нами пойдет — тоже все наперекосяк. С починком Старостиным кто все сглазил, кто загодя обо всем воеводе донес? Он и донес. А последнее дело кто сорвал? Он и сорвал! Притом столь обнаглел, что уже и не таился. Так свистнул — весь город переполошил. Как живыми выбрались — не ведаю. Говорит, стрельцов увидал, вот и поднял тревогу. А кто стрельцов тех видел? Кто? Может ты, Герасим?

— Не-а, — замотал с готовностью головой Косорукий. — Не было никаких стрельцов. Убить его, язву, быстрее.

— Но не то главное, — продолжил Убивец. — Грешным делом и меня сомнения брали, пока вот эту щуку не увидел!

Он схватил за руку Варвару и рывком поставил перед собой. Она пыталась вырваться, щеки ее побледнели — больше от ярости, чем от испуга.

— Помните, братцы, эту щучкину дочку? Когда в починке в засаду угодили, так ты же сам, татарин, в нее впился. А как отпустил, так я ее, эту заразу вредную, прихватил с собой. Но до логова не довел. Почему? Меня по голове кто-то дубиной сзади огрел. Хотел жизни лишить, да просчитался, поскольку голова у меня крепко посажена. Я все думал, кто ж меня так приголубил? А как увидел тварь эту, как она с Гришкой милуется, то сразу смекнул — он!

Дрожащий от возбуждения толстый палец уперся в Гришкину грудь. Над толпой пронесся вздох удивления, и Евлампий-Убивец, довольный произведенным эффектом, с воодушевлением продолжил:

— Чуть брата не угробил! Через ведьмину дочь он воеводе все тайны наши передавал, хотел всех нас к погибели привести! — Убивец вновь взялся за топор.

— Не гони лошадей! — крикнул татарин. — Дай теперь Гришке слово молвить.

— Пущай говорит! — заорала толпа.

— Убить всегда успеем.

— Говори, Гришка.

Гришка попытался унять дрожь. Сейчас, главное, молвить здраво, понятно, одержать победу. Он должен взять верх, ибо не только его судьба, а и Варина жизнь зависит от этого. Ведь растерзают их обоих.

— Неправильно Евлампий говорит, — начал Гришка, собравшись с духом. — Вы только послушайте, что он сочинил. Воевода меня, своего верного холопа, положил на дорогу, чтобы я хитростью в ватагу затесался! Но вы же помните, что я сам чуть не замерз — еле отходили. Да и откуда воеводе было знать, что разбойники по этой дороге поедут? И как он мог надеяться, что они подберут замерзающего?..

— Умно молвит, — кивнул татарин.

— А о том, что я о наших планах докладывал старосте, так подумайте, зачем мне в починок было соваться, ежели я знал, что там стрельцы с винтовыми пищалями поджидают? Наоборот, я должен был бы за версту от этого места держаться. Разве не так?

— Умно.

— Свист в городе поднял. Так ведь там отряд городовых стрельцов был. Если Косорукий их не видел, так это не значит, что их не было. Так ведь, Хан?

— Правильно говорит, могли стрельцы быть, — подтвердил татарин.

— Что девку спас — истинная, правда. Убивец ее снасильничать хотел, а потом удушить. А мне жалко стало, что молодая и красивая девка за так погибнет. Ну а после полюбили мы друг друга, встречались… К ней я и ходил все время. А что секреты она наши воеводе выдавала… Ее староста пытать хотел, чтобы она меня предала и в ловушку заманила, да ничего не добился. Вот как было на самом деле.

Мнения у ватаги разделились.

— Похоже, Гришка прав. Разумны его слова, — говорил один.

— А я говорю — Убивец прав, — твердил другой.

— И тот красиво говорит, и ентот. Поди, разберись, — разводил руками третий.

Убивец же выпучил глаза, взгляд его, как обычно в припадке бешенства, заметался где-то поверх голов, не задерживаясь ни на ком.

— А я говорю — он нас воеводе продавал! — заорал Евлампий, сжав до боли пальцы на рукоятке топора.

— А я говорю — Гришка правду молвит, — громко прозвучал голос Беспалого.

Никто не заметил его появления. Лицо Силы было в ссадинах, он хромал на правую ногу, был сильно потрепан — то были следы недавней схватки.

Отбиться в починке от стрельцов он все-таки сумел, но сам едва мог идти. Варвара помогла ему добраться до логова.

— Это кто же? — насмешливо произнес Убивец, мельком взглянув на Беспалого и не удосужившись даже повернуться к нему. — Уж не Сила ли? Тот, который с Гришкой заодно?

— Ну, это ты зря. Силу мы знаем, — заворчали разбойники.

— Маловато ты против Гришки накопал, чтобы топором его рубить, — сказал Беспалый. — Братва, сейчас всех собак на Гришку вешаете, а истинный предатель будет смеяться в усы над тем, что вы на невинной шее петлю затянули.

Глаза Евлампия бегали все сильнее, его начинало трясти, он был близок к падучей. Казалось, ничего не может его остановить. В порыве он выхватил топор, зарычал, на его губах появилась пена. Все невольно расступились, и вокруг него на три шага образовалось свободное пространство, в котором оказался только Гришка. Евлампий взмахнул топором, будто примериваясь. Силен он был, немного среди разбойников таких, кто не убоялся бы его, и знал он это, но все равно против воли всей братвы выступить не решился. Поэтому второй взмах топора не снес голову Гришке, а пришелся по бревну, в котором глубоко засело лезвие.

— Хорошо, — глубоко вздохнув, неожиданно спокойно произнес Евлампий. — Слов моих недостаточно, чтобы убедить вас в Гришкиной вине. Но кто докажет, что он не виноват? Чтоб решить все по правилам, есть Божий суд.

— Поединок! — возбужденно крикнул кто-то из толпы.

— Поединок, — кивнул Убивец и подобрал топор.

— Давай!

— Пусть Бог будет судьей!

— Пущай дерутся, — загалдела толпа.

Когда спор не мог быть разрешен на словах, тогда спорщики вручали свою судьбу Господу и выходили один на один. Считалось, Бог обязательно убережет невиновного и накажет увечьем или смертью виноватого.

Кто-то протянул алебарду, и растерявшийся Гришка взял ее потными ослабевшими руками. Оружием он и так, мягко говоря, владел неважно, а уж супротив Евлампия… Можно было сразу под его топор свою буйну голову подставлять.

Разбойники очертили магический круг. Толпой владело лихорадочное возбуждение, накатила волна какого-то сатанинского веселья. Братва чуяла занятное зрелище. Она уже билась об заклад на предмет того, кто выйдет победителем. Лишь немногие ставили на мальчишку. А еще меньше было таких, у кого на лице можно было прочесть жалость к нему. Пожалуй, лишь у татарина да у Пуза.

— Ну, что, начнем, — бесшабашно захохотал Убивец и привычно взмахнул своим любимым оружием. От топора повеял ветерок.

— Нет! — Варвара кинулась к Евлампию, но тот грубо схватил ее и вытолкнул за круг.

Еще раз, будто пробуя свою недюжинную силу, Убивец махнул топором. Было в нем в эту минуту что-то от мясника, готовящегося забить беспомощного теленка.

— Стой! — что было силы, крикнул Беспалый. — Гришка имеет право выставить за себя поединщика. Верно?

— Верно! — согласились разбойники.

— Я его поединщик, — Беспалый выступил вперед.

— Не надо! — крикнул Гришка. — У тебя нога, ты погибнешь!..

— Если погибну я, то, по нашим правилам, погибнешь и ты. Но я верю в милосердие Христово. Все наши судьбы в руках его.

— Хорошо, побьемся с поединщиком, — хмыкнул Евлампий.

Теперь он убивал сразу двух зайцев. Если ему удастся разделаться с Силой, то и Гришку казнят. Разобраться же с Беспалым Убивец мечтал всегда. Если бы тот был в нормальном состоянии, то даже такому бойцу, как Евлампий, против него не устоять. Беспалый превосходил его значительно и в телесной мощи, и в боевом умении, не говоря уж о том, что огромная дубина давала значительное преимущество перед топором. Но во время драки со стрельцами Сила был сильно потрепан, так что теперь хромал, левая рука его едва двигалась. Убивец, внимательно разглядывавший противника, уже радовался предстоящей победе.

Братва загалдела еще сильнее, возбуждение нарастало. Одно дело — скучное и предрешенное убийство щенка Гришки, и совсем другое дело — бой двух медведей.

Беспалый поднял свою тяжелую дубину с некоторым трудом, не так, как обычно. Схватка началась.

У Убивца был богатый опыт как использовать свое преимущество. Он не лез на рожон, а кружился вокруг своего охромевшего противника, наносил молниеносные рубящие удары, которые Беспалый едва успевал отражать.

— Счас сделаем… Скоро уж… — гундосил Евлампий, готовя новый удар, зная, что Беспалый долго не продержится.

— Ух, — пронеслось над толпой, когда Сила, понимая свою уязвимость, бесстрашно кинулся в атаку, но подвернул больную ногу и растянулся на траве.

Евлампий взревел, как зверь, и тяжело взмахнул топором. Но Сила оказался проворнее, перекатился по земле и тут же вскочил на ноги. Он взмахнул дубиной и даже вскользь слегка задел Убивца. Тот, заскрипев зубами от боли и ярости, отскочил, лицо его перекосила судорога, но он быстро пришел в себя и опять начал кружить, как кружит ворон над истекающей кровью добычей.

Вновь скрестились дерево и железо, и руку Силы прочертила длинная, но неглубокая рана. От толчка он тяжело рухнул на землю.

— Ну, усе! — победно взревел Евлампий и, для надежности, обоими руками обхватив ручку топора, в последний раз ударил поверженного противника…

Стук, треск, вскрик… Топор наткнулся на дубину, и оба дерущихся остались безоружными. Убивец прыгнул за оброненным топором, но Беспалый изловчился и изо всей силы ударил его ногой. Евлампий с кряканьем отлетел в сторону и упал на траву. Его топор, подобно молнии, блеснул в руках Силы. И что-то покатилось по земле. Это была оскаленная в дьявольской ухмылке голова Евлампия…

Глава 19 ЛИТВА. В ЛОГОВЕ ЗВЕРЯ

«В тот день в Штейнгаузенском монастыре с раннего утра царила суета. Приводились в порядок помещения, на монастырской кухне готовились съестные припасы в дорогу, во дворе рыцари проверяли готовность своих слуг к поездке в Мариенбург, откуда вся братия должна была сопровождать великого комтура в свою обитель.

Проходя из «девичьей башни» в свою келью, командор видел, как ковали лошадей на заднем дворе и укладывали тюки с сеном на возы.

Не успел граф войти к себе, тотчас приоткрылась потайная дверца и доверенный слуга — человек среднего роста, чья фигура больше напоминала женскую, чем мужскую — низко поклонился командору.

— Что тебе, Фриц? — вопросил граф. — Почему ты покинул свой пост?

— Клянусь головой, повод чрезвычайный, — снова поклонился слуга.

— Слушаю тебя, — сказал командор.

— Мой господин, человек, за которым я приставлен следить, почувствовал неладное. Этот пришлый капеллан слишком любопытен, сует нос всюду, куда не следует. Последнее время он даже собирался проникнуть в «девичью башню»…

— Что такое?! — гневно сверкнул глазами граф.

— Да, мой господин! Он пытался через одного из охранников передать в башню вот эту записку…

Фриц протянул клочок бумаги командору и тот, быстро развернув ее, принялся читать. В записке было всего несколько фраз: «О тебе помнят. Тебя любят. Готовься к избавлению».

«Капеллан и те, кто его подослал, предполагают, что Ядвига только и мечтает об освобождении, — скептически подумал Брауншвейг. — Нет, господа освободители. Девушка душой принадлежит только святой христовой церкви, а тело ее… А это уже вопрос времени. Она станет моей. Кстати, хорошая мысль. Определю-ка я ее после всех развлечений в женскую обитель. Клариссы примут ее с распростертыми объятиями, а оттуда никогда не выходят наружу тайны нашей церкви. Монахини обители святой Клариссы умеют их хранить!»

— …что же касается лжекапеллана, — как бы продолжая размышлять, но уже вслух сказал граф, — то с ним мы поступим следующим образом…

И Брауншвейг кратко посвятил слугу в свои далеко идущие планы. В самом конце он добавил: «Приготовься, Фриц! Понадобятся все твои способности к перевоплощению…»

* * *

Мне все еще приходилось бездельничать, просиживая в корчме.

Правда, монашеская ряса открыла мне путь к кошельку и запасам провизии здешнего кабатчика, но даже достопочтенный господин Лекок начал подозрительно поглядывать в мою сторону, особенно, когда в трапезную заходила его жена. «Уж, нет ли тут любовной интрижки», — неверное, думал он. Но мне было не до шашней с представительницами женского пола. Я хотел поскорее узнать, где же все-таки спрятана библиотека — это меня занимало куда больше, чем все женщины мира вместе взятые.

Я надеялся, что Марко — доверенное лицо пана Яна, который под видом капеллана находился теперь в логове зверя, — что-нибудь узнает о библиотеке и сообщит мне.

Как ни странно, но пришел в корчму не Марко, а Йозас, тот самый старина Йозас, что служил у моего батюшки в прислугах. Явился он в рыжей рясе странствующего францисканца и подмигнув мне, пророкотал громовым басом:

— А подать сюда лепешку и листик салата! Я не принимал пищу уже много дней во славу Иисуса Христа!

— А может быть, святой брат предпочтет свежезапеченную оленину или копченый кабаний окорок? — услужливо спросил кабатчик.

— Нельзя, — наставительно произнес новоявленный вегетарианец. — Могу, правда, съесть вместо салата что-нибудь более легкое, скажем, пучок укропа, только что сорванного с грядки…

— Приятно иметь дело с настоящим праведником! — просиял Лекок. — Сию минуту!

Я видел, как из кухни вышла дородная хозяйка, неся на подносе блюдо с ветчиной и кувшинчик с вином. Поставив снедь перед посетителем, она сказала:

— Это вам, святой отец, бесплатное приложение к листику салата.

— Раз бесплатное, придется съесть, — развел руками Йозас.

Насытившись, он поблагодарил хозяйку, сказав:

— Замечательный у вас салат! Вкусный и питательный…

После всего этого Йозас соизволил наконец обратить внимание и на мою скромную персону.

— Достопочтенный брат во Христе! И ты, как я вижу, вкушаешь легкую пищу, данную нам от Господа?

— Я вкушаю ее уже третий день! — недовольно пробурчал я, делая знак кабатчику, чтобы он вновь наполнил кувшинчик с вином.

— Вот настоящий подвижник! — громко сказал Йозас, указав на меня пальцем. Затем наклонившись ко мне, он прошептал: — Пан Ян просил передать, чтобы ты был наготове. Крестовые черти собираются покинуть свое логово. Нынче ночью вместе с сотником вы проберетесь в монастырский замок и поможете освободить панну Ядвигу.

В ответ я лишь согласно кивнул и запил это известие добрым глотком вина из кувшина, который поставила передо мной жена кабатчика. При этом мне почему-то подумалось, что иногда женщины играют в нашей жизни весьма важную роль. Кто знает, возможно, если бы не было украденной невесты у чернобородого сотника, то не стал бы он так яростно бороться с тевтонами, всю свою храбрость и ратное искусство используя на службе у князя Скиригайлы, а тот ведь, как известно, союзник святого ордена… Стало быть, в этом случае мне никогда не дождаться бы существенной помощи в розыске библиотеки. А имея во врагах весь рыцарский орден, нечего и думать — заниматься столь сомнительным делом, как восстановление попранной справедливости.

«А черт, опять я ударился в теорию именно тогда, когда настала пора заняться реальным делом», — укорил я сам себя.

В этот момент в корчму ввалилось пятеро крепких мужчин, возглавляемых сотником Олексой. Все они, как и мы с Йозасом, были одеты в рясы. Оглядев вошедших, я усмехнулся про себя, подумав, что рясы всей пятерке подходят, как коровам седла. Вновь прибывшие «монахи» уж очень смахивали на переодетых псковских лучников…

Не успели мы с сотником перекинуться и двумя словами, как к нам, запыхавшись, подбежала кабатчица и выложила неприятное известие — ее муж, этот поганец Лекок, заподозрил какой-то заговор против святого ордена. Он собирается срочно отправиться в монастырь и донести на нас братьям-рыцарям.

— Этого допустить нельзя! — резко сказал Олекса.

— Не волнуйтесь, пан сотник, — небрежно отмахнулся Йозас, — хозяина корчмы я беру на себя. Мы поговорим с ним в уединенном месте, где можно спокойно поститься, но лучше всего это делать с прочными веригами на руках и ногах…

— Правильно! Насчет вериг — это правильно. Хорошенько свяжи кабатчика и не выпускай до тех пор, пока мы не вернемся из нашей вылазки… А сейчас, друзья, вперед! На улице достаточно стемнело, и мы можем добраться к потайному ходу незамеченными.

Надо отдать должное предусмотрительности этих воинов: они продумали и подготовили свою вылазку очень грамотно. У рва с водой, окружавшего монастырскую стену, нас уже ждала небольшая барка, в которую с трудом, но поместились все. А через пять минут мы были уже у незаметной дверцы в районе задней части крепости.

Сотник, подобрав два камня, ударил один о другой, затем повторил свой сигнал еще дважды, с определенным промежутком во времени. Сразу вслед за этим дверца приоткрылась, и мы оказались в темном помещении с низким потолочным сводом.

— Осторожней, здесь хранится пороховое зелье для начинки мортир. Это новое оружие, недавно привезенное из Мариенбурга, — сказал Марко, встретивший нас.

Как тени, следуя друг за другом, мы прокрались в небольшой внутренний дворик, чем-то напоминавший римский, где некогда обсуждали важные государственные дела римские сенаторы. Здесь лежали горки обточенных круглых камней.

— Это ядра. Ими стреляют из мортир. Тевтоны уже выехали из замка, и через некоторое время весь замок будет в нашем полном распоряжении, — снова сказал Марко.

— Так уж и в полном? — усомнился сотник.

— Здесь осталось всего человек двадцать из рыцарских слуг, не больше, но и они постараются воспользоваться отсутствием начальства и быстренько налижутся в монастырских винных погребах.

Так и произошло.

— Дадим им еще полчаса на то, чтобы они угомонились, — предложил Марко.

Мы согласились, но полчаса в засаде показались нам вечностью. И все же прошли и они, как проходит все в подлунном мире.

— Пошли!

Больше мы не таились. Гурьбой проследовали мимо центральных построек, не встретив ни одной живой души.

— Вся прислуга сейчас в том подвале, — указал пальцем Марко.

— Двое остаются, чтобы загородить выход из подвала вон теми бревнами, — распорядился сотник.

А мы побежали дальше.

— Вот и башня, где томится пленница, — снова заговорил Марко, оказавшись у дубовой двери.

Олекса ударом ноги высадил наружную дверь, ведущую на витую железную лестницу. Затем мы быстро вскарабкались на самый верх. Еще одна дверь не стала препятствием для здоровенных молодцов из достославного города Пскова. Через секунду мы ворвались в самое «сердце» башни, где должна была изнывать пленница, но…

Олекса первым понял, что нас обвели вокруг пальца. Вглядевшись в лицо «паненки», он издал возглас разочарования. Это была совсем не Ядвига. Это был переодетый в женское платье мужчина.

— Хватайте их! — пискляво завопил переодетый, молниеносно скидывая платье, под которым оказался боевой панцирь воина. — Они клюнули на нашу удочку! Держи! Хватай!

Что тут началось! Откуда-то сверху в помещение спрыгнули шестеро драбантов в кольчугах и с короткими мечами в руках. Русичам пришлось скинув рясы, чтобы не путаться в них, вступить в смертельную схватку с врагами.

На мою долю достался тот самый переодетый слуга, справиться с которым самому мне вряд ли бы удалось. Спасибо сотнику, который, быстро придя в себя, устроил такой тарарам, что наверняка и один бы справился со всем гарнизоном конвента. Казалось, что он летает на крыльях, будто огненный ангел смерти, поражая карающим мечом погрязших в грехе рыцарских слуг. Он ненароком так хватил по голове своим мощным кулаком в железной перчатке моего противника, что тот, рухнув на каменный пол, так больше и не поднялся.

С шестеркой тевтонов мы покончили довольно быстро, но лестница уже ходила ходуном под ногами тех, кто собирался преградить нам путь к отступлению.

— Пробирайтесь к пороховому погребу! — крикнул Марко, заметивший толстый канат, свисавший из окна башни. — Я все устрою! Роман, за мной!

Как и Марко, я не имел кольчуги, поэтому мы легко спустились по канату на землю сзади башни, где не было врагов.

Я ни о чем не спрашивал переодетого в рясу Марко, полностью доверившись интуиции опытного воина, и только бежал рядом с ним, старясь не отстать. Через минуту мы были у того погреба, где пережидали отъезд рыцарей. Мой товарищ по дороге прихватил факел и предупредил двух русичей, оставшихся сторожить выход из погреба, чтобы они не дали врагам помешать нашей затее. Они тоже не задавали лишних вопросов, а просто достали луки из-за плеч и приготовили колчаны со стрелами. «Да, без луков и стрел эти молодцы даже из дому не выходят, — подумалось мне, — а с этим оружием они непобедимы».

— Скорее! — поторопил меня Марко. — Сейчас мы этим крестовым чертям устроим кромешный ад на Земле.

С этими словами он швырнул факел прямо на бочонки с порохом, а сам, упав на землю, заставил пригнуться и меня.

Такого я еще никогда не видывал. Казалось, из крепостной стены с ужасающим грохотом вылетел огненный дракон, озаривший ярким всполохом полнеба. Огромный кусок крепостной стены откололся и рухнул в ров, практически завалив его совсем.

— По морю, яко посуху… Ну, теперь-то наши вырвутся из крепости, — уверенно произнес Марко, облегченно утирая кровавый пот со лба.

И правда, мимо нас пробежал прихрамывающий Олекса, за ним еще трое бойцов. Двое лучников умело прикрывали их отход, поражая стрелами каждого, кто только осмеливался показаться на расстоянии в сто шагов.

— Пора и нам уходить! — крикнул мне Марко. — Вперед, друже!

Мы вырвались! Мы были свободны. И что самое удивительное, никто из нас серьезно не пострадал в этой схватке!»

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 20 РУСЬ. СГОВОР

— А это поможет? — спросил губной староста, уныло теребя длинный ус.

— Почему бы не попробовать, — ответил воевода. — Мы же указом своим немалые деньги предлагаем тем, кто окажет содействие в поимке шайки Романа Окаянного. Да еще пообещаем прощение тем его молодчикам, кто придет к нам сам, в грехах покается…

— Эх, с разбойниками договор держать, право, грешно. С ними только каленым железом вести его можно.

— Где же те, с кем ты железом говорить хочешь? — усмехнулся воевода.

Он взял и стал с любовью разглядывать бумагу со своим указом, зачитанным еще вчера в городе.

— Тоже верно, — согласился губной староста, но в его голосе были нотки недовольства.

В дверь постучали, и в горницу вошел слегка развязный, но не забывающий исправно кланяться и льстиво подлизываться воеводин дьяк Алексашка.

— Воевода, к тебе кабатчик Иосиф просится. Говорит, по делу невиданной важности. А об чем речь держать хочет — не признаётся.

— Ох, — губной староста встал и лениво потянулся. — Пойду-ка я, пожалуй. Знаю я этого прохиндея. Все важные и срочные дела у него, это когда ему медный грош не доплатят. За копейку душу вытрясет, до самого государя дойдет.

— Подожди, мне с ним в одиночку, думаешь, охота говорить? Такой надоедливый. Ежели зазря побеспокоил — устрою я ему такое, чтоб впредь неповадно было…

— Ладно уж, — вздохнул губной староста, усаживаясь на лавку обратно.

— Алексашка, зови Иосифа, — повелел воевода, садясь на свое начальственное, обитое зеленой парчой, кресло.

Кабатчик был весь какой-то взъерошенный и перепуганный. Забежал в помещение приказной избы, молча упал на колени и начал истово бить поклоны.

— Ты чего это? — спросил удивленный воевода. — Встань-ка, не перед алтарем.

— Выслушай, отец родной. И не казни, а милуй…

Хромой Иосиф поднялся, отряхнул латаные-перелатаные штаны. Несмотря на свои богатства, он всегда ходил в старой одежде. И не столько из-за скупости — просто привык вечно прибедняться, а то и вызывать жалость своим затрапезным внешним видом. Внимательный наблюдатель увидел бы, что на хитрой морде стоящего на коленях человека трепета нет и в помине и что он, подобно ярмарочному скомороху, старательно изображает страх и благоговение перед двумя властьпридержащими.

— Ну, говори, чего там, — недовольно произнес воевода.

— Дело важное. Пущай Алексашка выйдет.

— Ты что же, человеку моему не доверяешь? — сурово нахмурился воевода.

— Доверяю, как не доверять. Очень даже людям твоим я доверяю, поэтому даже наливаю им чарку-другую бесплатно. Но уж слишком разговор важный и для лишних ушей не предназначенный.

— Ладно, Алексашка, ну-ка выдь отсюда. Узнаю, что подслушиваешь, все уши оборву — живо башка твоя на огурец станет похожа.

— Да как можно подслушивать! — глядя на воеводу наивно и честно, бодро воскликнул дьяк и тут же удалился, плотно и аккуратно прикрыв дверь.

— Ну, говори, — приказал воевода.

— Значит, так, — начал кабатчик, но губной староста жестом остановил его, на цыпочках подобрался к двери и врезал по ней ногой. Послышался стук, потом вопль боли. В проходе сидел дьяк, держась за лоб.

— Ну, все, пороть тебя будем, — устало покачал головой воевода.

— Да я ж ничего… Я случайно…

— Брысь отседова, поганец!

После того как разбирательства с Алексашкой были завершены и в помещении остались лишь трое, кабатчик заявил:

— Поговаривают, что в указе своем ты, воевода, деньгу пообещал тому, кто разбойников поможет изловить.

— Ну, пообещал.

— Денежки-то мне очень кстати пришлись бы. Как раз решил кабак свой обновить да, может быть, избу хорошую, со светелкой, справить.

— Ты чего мелешь?

Иосиф, примостившийся было скромно на краешке лавки и покорно теребящий дырявую шапку, вдруг опять повалился на колени и со стуком ударился пару раз головой об пол.

— Человек я маленький… Застращали, опутали, как бедную муху паутиной. Если бы эти гады болотные жизни меня не обещали лишить, разве я…

— Да говори ты толком! — раздраженно ударил себя по ноге воевода.

Иосиф встал, снова аккуратно отряхнул штаны и ровным, серьезным тоном произнес:

— Про разбойников мне кое-что известно. Они меня, неразумного, так запугали, думали — я их теперь со всеми потрохами. А я чего? Не по доброй воле помогал им. Клянусь, и в мыслях не было делам их черным потакать. А хотел я токмо планы их наиподлейшие выведать и тебе, воевода, передать.

— Ах ты, иуда искариотская, — развел руками губной староста. — Так ты, оказывается, из разбойников будешь! А я-то думал — кто же злодеям помощь в городе оказывает. А он вот, нате… Так тебя ж пытать надо. На дыбу! Или кнутом из воловьей кожи бить! И на кол потом! Иль утопить! Ну, Иосиф…

— Никак нет, не надо меня топить. Вон, воеводин указ имеется. Меня за то, что я ватагу эту изловить помогу, еще надлежит деньгой пожаловать да забесплатно грехи мои отпустить. Так ведь, воевода?

— Это если действительно поможешь, — ухмыльнулся хитро воевода. — А ежели не поможешь — так я тебе такую отменную казнь удумаю, что…

— Помогу я вам. Как не помочь. Сейчас ярмарка к концу подошла, большой обоз на Москву ожидается. Разбойники все выпытали у меня, что за обоз, когда и по какой дороге он направляется. Хотят засаду устроить. Ведь добра там!.. А мне лишь копейки с этого обоза и пообещали. Ох, разбойники — они и есть разбойники.

— Ага, — кивнул губной староста. — Так они тебе, продажная твоя душонка, недоплатили? Ты решил, что с государевой казны поболе поимеешь. Эх, жаль — железо и огонь так и плачут по тебе.

— Да? А кто же разбойников словить поможет? В общем, так, я им должен все об обозе том разузнать и помочь, чем могу.

— Оно понятно, — отмахнулся воевода. — Только что нам с того?

— Есть одна задумка, — Иосиф подробно изложил свой план, и воевода что-то одобрительно промычал себе под нос.

— Так-то оно так, — скептически морщась, сказал губной староста. — Только вряд ли туда вся ватага отправится. Как с остальными быть?

— А к остальным я в логово приведу. Я знаю, где оно. Бывать там приходилось.

— Ага, ты и подходы к логову знаешь? — зловеще произнес губной староста. — Не так уж, видать, ты и запуган был. Слушай, воевода, не денег ему выдать, а угольков за голенище сапог! Сам все расскажет.

— Нет, так не пойдет! — возмутился кабатчик. — Воевода, ты же меня хорошо знаешь. Ежели супротив выгоды моей пойдет, так хоть угли, хоть кол да щипцы — ничего из меня не вытянешь. Умру, а забесплатно говорить не буду!

— Верно, — кивнул воевода. — Этому мерзавцу лучше заплатить.

— Ох, противно с разбойниками на мировую идти, — вздохнул губной староста. — Ладно, леший с ним…

* * *

Атаман вернулся в логово, когда все страсти уже перекипели.

Выслушав подробный рассказ о происшедшем, он заключил, что все было сделано по совести и по традиции. Так что обвинения с Гришки теперь сняты и Варвара принята в шайку, будет считаться Гришкиной девкой и должна подчиняться общему укладу. Ей все это не особо нравилось, но деваться было некуда. Она прижилась на кухне, стала помогать, а ее добрый нрав и покладистый характер сразу приглянулся всем. Даже постоянно недовольная всем Матрена уже через день души не чаяла в новой помощнице.

Хотя внешне виду и не подавал, но в душе атаман даже порадовался, что с Евлампием покончено. Хоть и был тот отменным бойцом, но ладить с ним в последнее время становилось все труднее. Не ровен час, поднял бы бузу и потребовал выкликать нового главаря. На болотах всем сидеть надоело, удачных дел в последнее время не имелось, так что кинутые Евлампием зерна упали бы на благодатную почву и могли бы дать гиблые для атамана всходы.

Разобравшись с текущими делами, атаман засел в своей землянке, дочитывая те записки, что передал ему Хромой Иосиф. Из них он вынес для себя общее представление о том, как рукописный «Апостол» оказался в доме губного старосты.

А Гришка во все последующие дни ходил как пьяный. Минуты растягивались в часы, когда он разговаривал с любимой, держал ее за руку. Теперь он мог видеть ее все время, ловить каждый миг и знать, что его счастью нет конца.

Через три дня после поединка Роман куда-то исчез. Хотя по его бесстрастному лицу, как всегда, ничего нельзя было определить, но Сила, хорошо знавший характер атамана, обеспокоенно заметил:

— Роман чем-то встревожен. Что-то у него на уме. Как бы не учудил чего.

— А что он учудить может? — спросил Гришка.

— Мало ли. В последний раз у него лицо было такое, когда он нас с муромских лесов снял и загнал в эти Богом забытые топи.

— Ну, а теперь-то чего бояться? В море загонит? — засмеялся Мефодий Пузо.

— Не знаю, — пожал плечами Сила, но чувствовалось, он сильно озабочен…

Пылал костер, потрескивали поленья. Разбойники только что сытно поужинали. Недавно шайка пополнила свои запасы, пройдясь по окрестным деревням. Крестьяне знали: до царя далеко, а до Бога высоко — потому скрепя зубами делились добром. К воеводе и стрельцам не обратишься — это грозило такими расходами, что легче уж содержать шайку.

— А вы знаете, ребята… — начал длиннющий рассказ Мефодий.

Тут из темноты бесшумно, как дух, возник атаман. Поздоровался, присел у костра, выпил крепкой водки из поднесенной кружки, а остаток выплеснул в огонь, от чего тот взметнулся снопом красных искр.

— Ну чего, засиделись без дела, распузатились? — засмеялся Роман, который был сегодня в настроении доброжелательном, когда не прочь и шуточкой перекинуться с братвой.

— Оно конечно, — Пузо похлопал себя по объемистому животу. — Нет работы — вот бока и нагуливаем.

— Без достатка сидим! — нервно и зло воскликнул Косорукий Герасим. — За последнюю неделю всего одного человека и прибрали. Откуда достатку быть, коли совсем не работаем?

— Место надо менять, — загалдели подошедшие к костру разбойники.

— Мало народу тут бродит.

— В теплые края надо пробираться. Вот где вольница!

— Духом болотным пропитались. Надоело!

— Где деньга-то?

Крики становились громче и настойчивее.

— Тихо, бузить не позволю! — прикрикнул атаман, грозно сверкнув очами, но тут же смягчился: — Дурачье, что толку — купчишек мелких отлавливать? За раз можно столько взять, сколько за год не насобираешь. Надо только с умом подойти.

— Так подойди с умом, атаман!

Вновь пошел ропот. В котле всеобщего недовольства начали закипать страсти, которые вполне могли выплеснуться в бунт.

— Говорю — цыц! Думаете, я просто так в город езжу? Не нравится, видите ли им в болоте сидеть… Невыгодно… А как казну государеву взяли — когда вы о таком мечтать могли?

— Верно.

— Так оно когда было!

Когда крики поутихли, в наступившей тишине прозвучал мечтательный голос Косорукого Герасима:

— Эх, поработать ножичком бы!

— Дела хотите? — атаман встал. — Будет вам дело. Хорошее дело. На Москву богатый обоз собрался. Сначала он на Северный тракт выйдет. Время я знаю.

— Мы тамошние места не разведали, — заметил Сила.

— Вот и они так думают, привычки наши изучили, поэтому и не боятся. Охраны почти никакой — легкомысленный купчина пошел. В обозе и товары, и серебро, да и золотишко наверняка будет. Богато.

У братвы жадно разгорелись глаза.

— Место для засады я уже присмотрел. Около развилки. Только сработать надо быстро. И чтоб не один купчишка не ушел. Коль уйдет и стрельцов кликнет, от погони нелегко оторваться будет. Да и до болот оттуда далековато.

— Годится. Все чисто будет, — заверил татарин.

— Я в вас верю, братва. Правильно говоришь, татарин! — кивнул атаман и после небольшой паузы продолжил: — Все нормально будет, и ты старшим пойдешь.

— Это почему? — удивился татарин. — А сам где ты будешь?

— У меня в городе дела.

— Какие дела?! — взвизгнул Герасим. — Дурной знак, когда на разбой атаман не ходит!

— Точно, — согласился татарин. — Тут расчет и воинское умение требуется, оно у тебя есть. Зачем нас одних бросать? Непорядок.

— Ах, непорядок? — спросил атаман. — И правда, непорядок. В том, что я тебя в город посылал, требовал боярина прибить. Покажи мне, где его могила? Где? Жив-живехонек он и благодарит Бога, что тот таких «умелых» убийц послал, не так ли, Хан?

— Так, — вздохнул татарин.

— А кому теперь дело заканчивать, чтобы от всех нас угрозу отвести? Только мне и остается все честь по чести завершить. Уж у меня-то получится, потому как голова на плечах не для шапки сидит… Ладно, Хан, не печалься. Даю тебе еще возможность показать, на что способен. Из всей братвы ты самый умный.

— Сделаем, атаман.

— А как обоз возьмем, так можно немного погодя и в другие края податься. Для начала в Москву. Перед самой Казанской Богоматерью грехи замаливать. Верно, братва?

— Верно, атаман!

— Места хорошие найдем. А перед этим погуляем от души. Годится?

— Годится, атаман!

— Завтра с утра на дело! — резко рубанул воздух рукой Роман.

Выкатили бочонок с вином и пошло веселье. Хоть и нелегко воевать с утра с большого похмелья, но ничего — дело привычное. Слова атамана означали, что не зимовать разбойникам в опостылевших болотах, что кончается трясинная жизнь. Не разделяли общего веселья лишь Гришка и Беспалый. Они сидели в стороне, и Сила задумчиво потягивал из деревянной кружки вино.

— Ох, не по душе мне все это, — сказал Беспалый.

— Мне тоже, — вздохнул Гришка. — Завтра опять людей невинных жизни лишать будут. Худо.

— Да не в том дело, — отмахнулся Беспалый. — Сдастся, атаман какую-то хитрость задумал.

— Какую?

— Непростой он человек. Евлампий верно говорил: у Романа что-то свое на уме. И на самом деле у него какие-то тайны имеются от братвы. И как бы эти секреты нам боком не вышли. У меня дурное предчувствие…

Еще затемно продрали разбойники глаза, с трудом приходя в себя. Татарин проглотил кружку рассола, Мефодий сунул свою большую, вихрастую голову в кадку с водой и булькал в ней.

С горем пополам все очухались, закусили, разобрали оружие. При этом едва не передрались, когда один лиходей хотел прихватить чужую, только что заточенную хозяином саблю. Наконец успокоились, собрались и выступили в путь.

Чертыхаясь и обходя деревни, добрела братва до каменного креста, под которым покоился отшельник, проживший в этих местах, как говорят, более века. Здесь дорога раздваивалась.

— Почти дошли, — произнес атаман.

В полукилометре за развилкой решили соорудить засаду. Натаскали веток, за которыми можно укрыться, подрубили стволы деревьев так, что они теперь должны были упасть от сильного толчка и одного удара топором. Впереди выставили разведку, которая должна была предупредить о приближении обоза.

Оставалось только дожидаться. Ну, ждать, так ждать — не мешки таскать. Солнце уже преодолело зенит, и обоз скоро должен был появиться.

Гришка сидел в придорожной яме вместе с Беспалым.

— Едут, — шепнул Сила, когда вдалеке послышался птичий клекот — условный сигнал.

Из-за поворота показалось несколько неторопливо едущих телег, запряженных добрыми лошадьми. Телеги были завалены какими-то мешками, покрыты холстом и рогожей. Кучера понукали лошадей, причмокивали, один грубым голосом тянул тоскливую песню, которую нестройно поддерживали некоторые из мужиков, сидящих на подводах. Не было видно, чтобы кто-то из них был вооружен, хотя оружие могло быть и в подводах.

— Маловато народу, — заметил Гришка.

— Не нравится мне что-то, — пробурчал Сила. — Так купцы не ездят. Обычно балагурят, смеются, лихие песни поют, многие с утра уже успевают набраться… А эти…

Обоз добрался до условленного места. Мефодий ударил топором и толкнул подрубленную ель, та с треском повалилась, перекрывая дорогу. С другой стороны упала вторая ель.

Из засады высыпали разбойники — с криками и прибаутками, воспринимая этот налет больше как развлечение, легкую прогулку, поскольку не видели никакой реальной опасности — и числом они были поболе, и оружие у них имелось наготове, и опыт, и решимость лить кровь, не моргнув глазом.

Один из лиходеев перехватил под узды фыркающую лошадь, которая тащила первую телегу. Остальные двинулись к другим подводам.

Гришка тоже хотел направиться было к обозу, хоть и боялся этого, но Беспалый попридержал его:

— Погодь.

Татарин подошел к покрытой холстиной телеге и ухмыльнулся во весь рот.

— Посмотрим сейчас, чего там… Небось золото везешь, купеческая морда?

— Да куда там, — развел руками купец.

— Слазь-ка…

Глава 21 ЛИТВА. ХОД КОНЕМ

«Когда отдаленные раскаты взрывов в крепости достигли ушей графа Брауншвейга, он особенно не обеспокоился, приняв их за гром — предвестник осенней грозы.

— Поторапливайтесь! — крикнул он своему воинству. — Нужно успеть добраться до поместья Бельских, пока не началась гроза.

По дороге он размышлял о том, как устроить, чтобы Ядвига помогла ему расположить дочь Бельского в пользу крестового ордена. Он хорошо понимал, что сделать это будет нелегко. Да и сама пани Зося, конечно же, не простила рыцарям захват и уничтожение ее родового замка.

Сначала он хотел обмануть Бельскую известием об освобождении Ядвиги из рук шайки литовских разбойников и убедить ее, что родовой замок был захвачен переодетыми литвинами. Но вряд ли она поверит в эту сказку. А может быть, поступить иначе, сыграв втемную? Предложить Зосе вернуть Ядвигу, но только в обмен на сведения о драгоценных книгах. Что ж, это куда более выигрышный ход.

Известие о событиях, происшедших в монастырском замке, доставил графу рябой гонец, когда до поместья Бельских было уже рукой подать. Выслушав гонца, Брауншвейг схватился за голову. Все планы в отношении приглашения великого комтура в Штейнгаузенский замок летели в тартарары.

— Сколько было нападавших? — нервно уточнил он у гонца.

— Около сотни… — потупив глаза, соврал тот.

— А если точнее? — не поверил командор. — Говори правду, сын свиньи и огородного пугала!

— Девяносто…

— Еще точнее!

— Но мы же с ними справились! Они едва унесли ноги… А когда мы ударили по ним из мортир, то от них вообще полетели пух и перья! — Рябой гонец не смел признаться, что во время боя основная часть монастырского гарнизона пьянствовала в монастырском погребе.

— Кто нападал?

— Вот кто, — гонец протянул сломанную стрелу.

Граф по наконечнику и оперению стрелы сразу догадался:

— Стало быть, псковские лучники… И ты смеешь утверждать, что их было девяносто?

— Никак не меньше восьмидесяти, мой господин! — снова затараторил гонец.

— Значит, вы с ними справились? Какой ущерб нанесли нападавшие? — строго осведомился граф.

— Убитых десять, раненых — двадцать пять…

— Захватили зачинщиков?

— Вы же знаете, что эти русичи живыми не сдаются!

— Знаю, черт бы их подрал! И даже помню, как досталось нашему ордену от них в ледовом сражении на Чудском озере…

И тем не менее вы обязаны были захватить пленных. Хотя бы одного! Мы бы тогда смогли выставить князю Скиригайле хороший счет… Тогда бы он стал уж куда сговорчивее в отношении уступок своих земель нашему ордену. Ладно, достаточно будет, если мы доставим ему хотя бы тела убитых лучников из его собственной гвардии…

— Увы, милостивый господин!

— Что еще?!

— Вы же знаете, русичи не оставляют убитых на поле брани…

— Да, твоя правда… — пробурчал Брауншвейг и глубоко задумался.

Библиотека Бельских нужна была теперь ему как никогда. Только она могла охладить гнев великого комтура, когда до него дойдут сведения о бое с гвардией Великого князя литовского. Он-то рассчитывал на совместный с литвинами поход на Русь. А что теперь? Теперь придется сделать ход конем и повернуть оружие против самого Скиригайлы, засевшего в Витебске. Значит, нашим союзником будет не кто иной, как князь Витовт. О походе на Русь пока придется забыть!

Что же касается переговоров с дочерью Бельского, то они так и не состоялись. Графу сообщили, что молодой хозяйки нет дома. «Она отправилась в Трокский замок по приглашению князя Витовта», — доложил Брауншвейгу дворецкий.

«Опять Витовт! — подумалось графу. — Нет, определенно все складывается в его пользу. Если Бельская передаст библиотеку князю, то нам тем более есть смысл поддержать его в походе на Витебск. Хотя бы только из-за «Синайского кодекса» и «Апостола»!.. Право же, книги этого стоят».

— Сейчас же направляемся в Мариенбург! — распорядился он.

Затем, подскакав к крытой повозке, в которой везли Ядвигу, елейным тоном сказал ей:

— Я решил дать тебе, прекрасная паненка, возможность повидаться с твоей подругой, Зосей Бельской. Она сейчас гостит у князя Витовта! Ты должна будешь спросить у Зоси, где хранятся сокровища ее отца. Если ты узнаешь это, то получишь от нашего братства великие дары.

— А если не узнаю? — дерзко спросила Ядвига.

— Красавица! Тогда я тебе не завидую. В этом случае ты заживо сгниешь в монастыре Святой Клариссы. Там умеют обращаться с непослушными девчонками. Помни это! И не реви… Тебя будет сопровождать отец Пауль. Будь с ним полюбезнее, если не хочешь меня огорчить…

Граф отвернулся от девушки, не заметив, что в ее глазах на этот раз не было даже слезинки. Наоборот, в них блеснула холодная ненависть. Но она сдержалась, может быть, в последний раз…

В Трокский замок Ядвига, сопровождаемая братом Паулем, прибыла в одно время с сотником Олексой и его лучниками. Встреча с тем, кто любил ее больше жизни, прошла безрадостно: заливаясь слезами, Ядвига поведала ему историю своего похищения. На что Олекса умолял ее забыть об этом несчастии, как о дурном сне.

— Думай только о том, что я люблю тебя! — сказал он.

— Нет, милый мой, — ответила Ядвига. — Оставь меня навсегда. В монастыре я дала обет служения Господу Богу. Теперь я Христова невеста и никто не сможет повлиять на мое решение…

Вот и еще одна жизнь была загублена во цвете лет. Душа Ядвиги больше не принадлежала этому порочнейшему из миров. Она больше не верила людям. Она верила только Господу Богу».

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 22 РУСЬ. ГОСУДАРЕВ ЧЕЛОВЕК

Первым упал Мефодий по кличке Пузо — пуля разорвала ему шею.

Как по волшебству, из подвод посыпались стрельцы, скрытые до этого под холстом и рогожей, а в руках фальшивых «купцов» появилось оружие.

То, что началось потом, больше походило на обычное убийство, чем на честный бой. Слишком легкой виделась разбойникам добыча, слишком они были самонадеянны и обескуражены неожиданным обманом, чтобы быстро собраться, перегруппироваться и оказать достойное сопротивление. Начался настоящий разгром.

Вот удар сабли пронзил насквозь Косорукого Герасима — тот упал, судорожным движением вцепившись в кошель. Предсмертная гримаса исказила его лицо, и душа отделилась от тела, чтобы ухнуть в черную бездну ада и пройти по страшной дороге, о которой не дано знать смертным.

Еще один разбойник, сумевший отразить удар алебарды, пал, сраженный выстрелом в живот. Гибли лихие люди один за другим. Иные пытались бежать в ужасе, и смерть настигала их ударом в спину. Другие бились, чтобы встретить ее лицом к лицу, и умирали, так и не разобравшись, где свои, а где чужие. Смерть парила над этим медвежьим углом и собирала свою страшную дань, которую испокон веков платили ей люди за свою алчность и злобу.

Дольше всех держался татарин. Маленький, жилистый, увертливый, он ловко отбивался сразу от троих нападавших. Его кривая сабля мелькала с такой быстротой, что ее едва было видно. Он ловко уходил от ударов и разил в ответ.

— Вот так, шакал! — крикнул он и еще добавил пару слов на своем тарабарском языке, когда один из наседавших на него стрельцов упал, заливаясь кровью.

Молниеносный выпад — и второй противник, схватившись за рассеченную руку, отскочил в сторону.

— Уф, шайтан! — татарин улыбался широкой, беззубой улыбкой, какой улыбался всегда, когда шла гульба или лихая ратная потеха.

Смеясь, он парировал еще один удар. Смеясь, отбил другой, и хотел было уже поразить третьего противника, но тот оказался проворнее. Сабля ударила плашмя по плечу татарина с такой силой, что он упал на колено. Стрелец подскочил к нему и срывающимся от возбуждения голосом заорал:

— Бросай саблю, сдавайся!

— Ха, чертов сын! — захохотал татарин и рубанул служивого по ногам.

В тот же миг стрелецкая сабля вошла татарину в шею, и он привалился спиной к колесу телеги — бесшабашная улыбка так и застыла на его лице. Наверное, он был доволен своим последним боем, в котором вел себя бесстрашно и дерзко.

Но Гришка не видел всего этого. Благодаря осторожности Силы он задержался на исходной позиции, и это спасло его. Сам же Сила, взмахнув дубиной, бросился на выручку друзьям. Четверо стрельцов загородили ему дорогу. И тогда огромная дубина описала круг — и один из нападавших упал, постанывая от боли и держась за перебитое плечо.

— Бежим, Гришка! — крикнул Беспалый. — Нам не выдюжить!

Еще одним мощным взмахом Сила отогнал вояк и кинулся в лес.

За ним устремился и Гришка. У него болела пораненная в прошлом нога. Беспалый тоже сильно хромал и быстро бежать не мог. Преследователи же были полны сил и желания настичь преступников, а потому гнали их, как псы дичь. И все же разбойникам удалось на первых порах оторваться от преследователей.

— Ох! — вскрикнул Сила и упал, держась за ногу. Тяжело дыша, он приподнялся, ухватившись руками за скользкий ствол березы. — Беги, а я их задержу. Побьюсь.

— Нет, — Гришка стиснул своими маломощными руками эфес сабли.

Сейчас он ясно понимал, что есть нечто более важное, чем собственная жизнь. И что иногда надо уметь пересилить страх и шагнуть навстречу собственной смерти.

— Толку от тебя… Мешать только будешь.

— Я остаюсь!

— Уйди, дурачина!

— Не уйду! — парень встал плечом к плечу с Беспалым.

Преследователей долго ждать не пришлось. Вскоре они появились — трое красных, запыхавшихся стрельцов. Одного из них, огромного десятника, Гришка видел раньше. Тот гнался за ним во время истории с Варварой.

— О, птенцы угодили в силки, — ухмыльнулся десятник Макарий. — Бросьте оружие. Быстрее!

— Попробуй взять! — угрюмо мотнул головой Сила.

— Не дури, детина. Сдавайтесь! Тогда к старосте живыми вас доставим, — спокойно произнес Макарий.

— Живыми останетесь, — без злобы добавил высокий, жилистый вояка. — Глядишь, скидка выйдет: Сибирь-матушка. Там тоже православный люд живет. И нечего нам без толку драться. Все равно никуда не денетесь.

— Токмо зазря кровь пущать, — тоже примирительно сказал третий служивый, низенький и круглолицый.

После схватки и погони разговор получался необычно спокойным и миролюбивым.

— Нет уж, милости от вашего воеводы не дождаться, — угрюмо сказал Сила.

Круглолицый сделал шаг вперед, но отшатнулся, когда перед его носом просвистела тяжелая дубина.

— Не подходи! — прикрикнул Сила.

— Не балуй. Пошли по-хорошему, — посоветовал Макарий, лениво опираясь на алебарду.

— Братцы, вы же люди подневольные, — сказал Сила. — На что мы вам сдались? Зачем нам биться? Неизвестно же еще, чем все закончится. Вас всего трое против нас двоих.

— Против одного. Мальчишка не в счет, — отмахнулся Макарий. — Слишком тощ да малохолен.

— Думаешь, меня одного легко одолеть? — Беспалый выразительно взвесил свою дубину в руке.

— Одолеем, — в голосе десятника, с уважением разглядывавшего дубину, уверенности большой не было. — А нет, так наших позовем. Гурьбой навалимся…

— Не получится, — возразил Беспалый. — Мы далеко в чащу ушли, не докричишься. А ежели одного за подмогой пошлете — точно не выдюжите.

— Верно, — вздохнул высокий стрелец.

— Что, верно? — повернулся к нему раздраженный десятник.

— Такого детину втроем не одолеем, а до своих не докричишься — все верно он говорит.

— Братцы, мы же люди невредные, — мягко сказал Сила, стараясь, чтобы слова его прозвучали искренне: в такие минуты у него появлялась способность убеждать людей. — В зверствах никаких не замешаны. В разбой от жизни дурной, от несправедливости да с голодухи подались. К тому же вы всю нашу шайку изничтожили. Делать нам в ваших краях больше нечего. Уберемся восвояси — никогда о нас и не услышите.

— Резонно, — сказал высокий.

— Чего — резонно? Тебе лишь бы уши развесить! — возмутился десятник. — А у нас воеводин строжайший наказ — чтоб ни один не ушел.

— Ну что ж, биться, так биться, — Сила опять поднял дубину. — Только не думаю, что на том свете этот благой порыв вам зачтется.

— Горазд ты языком молоть да мозги парить, — с каким-то даже уважением произнес десятник.

— Лучше языком молоть, чем до смертоубийства биться. Зачем добрым людям друг друга убивать?

— Но ежели мы тебя отпустим — воевода шкуру сдерет, — сейчас на лице десятника читалось явное сомнение.

— А откуда ему узнать-то, что вы нас отпустили? Не догнали — слишком мы резвыми оказались. Да, может, нас вообще тут не было. Кто знает, сколько разбойников пришло?

— Христос говорил, что жалеть людей надо, — сказал худой. — На кресте Варравану он обещал царство божие, а тот уж какой разбойник был!.. Я так думаю, ежели слово дадут они в наших краях больше не появляться, пущай идут себе на все четыре стороны.

— Божимся никого не трогать, — кивнул Сила. — Мы ж не злодеи, верно слово.

— Пущай идут, — вздохнув, согласился десятник. — Действительно, может, и не было их вовсе…

— Ну, мы, значит, пошли, — сказал Сила, отступая лицом к стрельцам из опасения, как бы они не набросились, если он обернется к ним спиной.

Но стрельцы их действительно отпустили.

Отойдя на достаточное расстояние, Беспалый огляделся, внимательно прислушался и удовлетворенно заметил:

— Соблюдают уговор — не идут следом, — он перекрестился, снял крест с груди, поцеловал его. — Спасибо, Господи, спас недостойных рабов твоих.

Гришка уселся на землю, уронил голову на руки и всхлипнул. На него навалился только что пережитый кошмар. Ничего страшнее его он не видывал. Он плакал о несчастной судьбе, плакал обо всех тех, кого убивали на его глазах, плакал о погибших в бойне у развилки дорог. И хоть прибрал Господь сегодня в основном людей недобрых, у которых руки были по локоть в крови, но ведь не у всех из них души были полностью потеряны. Плакал он по здоровяку Мефодию, по жизнерадостному татарину Хану — они ведь помогли вырвать его из цепких рук Евлампия, и им он был обязан жизнью. Да кто знает, если бы сложилась их судьба по-иному, какие бы добрые качества в них расцвели, но не смогли распуститься из-за холода и жестокости этого мира.

— Ну, ладно, успокойся, не лей воду, — Сила ласково положил свою здоровенную руку на плечо Гришке. — Пора идти.

Гришка протер кулаками покрасневшие глаза и нехотя поднялся. Горе, слезы — они затягивают. Казалось, мог бы он так просидеть до смерти. Было в его боли какое-то неестественное, стыдное упоение ею. Он встрепенулся, отряхнул штаны и поплелся вслед за Беспалым.

— Откуда могли стрельцы взяться? — нарушил Гришка затянувшееся молчание.

— Может, атамана нашего губной староста обхитрил и фальшивую наводку преподнес… А может…

— Что?

— Ничего. Увидим.

Уже стемнело, когда путники выбрались к знакомым и казавшимся теперь родным болотам. Над логовом вился дымок.

— Кажется, тут все спокойно, — сказал Сила.

Но ничего хорошего не оказалось. В становище дым шел не от костра, где обычно готовила еду Матрена, не из землянки, откуда Косорукий Герасим, вечно зябнущий, пытался выгнать сырость и холод, не от самокруток братвы, точащей лясы. Дымилось пепелище, в которое превратилось логово. Все было разбросано, разбито, сожжено, все мало-мальски ценное унесено. Уткнувшись лицом в тлеющие угли, лежал труп разбойника. Чуть поодаль валялись еще два изрубленных тела. Матрена тоже была убита и брошена в воду — она так и не выпустила из рук топорик для рубки мяса, которым, видимо, пыталась отбиваться от нападавших. Ни одного живого человека здесь не было. Еще трое разбойников, оставшихся в логове, и Варвара исчезли.

Гришка упал на землю и в отчаянии заколотил по ней кулаками.

* * *

— Открывай быстрее!

Стрелец в богатых одеждах, с дорогой, отделанной каменьями, саблей на боку, лупил ногой в ворота. Из дверей терема выглянул испуганный старик-ключник, подбежал к воротам, посмотрел в щелку между створками и крикнул:

— Дома никого нету! Староста по делам ушел, а женушка его с детишками к самому воеводе в гости отправилась.

— Ты чего, пустомеля, посланника из самой Москвы, из Разбойного приказа, пустить не хочешь? Да тебя хозяин как Сидорову козу выдерет!

Ключник почесал в затылке.

— А где ж это видно, что ты из самой Москвы посланник?

— Дурак, а кафтан у кого такой бывает? У чудища заморского или у человека государева?

— Так кафтан кафтаном… — ключник все-таки распахнул калитку и теперь стоял перед гостем, критически и бесцеремонно разглядывая его.

— А что? — стрелец вытащил из кармана сложенную бумагу. — Смотри, не государева ли печать?

Ключник потянулся к бумаге, но стрелец хлопнул его по рукам ладонью.

— Куда грязные лапы к важной бумаге тянешь?!

— Ну, ежели правда печать… Ладно, заходь.

В доме было пусто. Обычно здесь толпилась дворня и стрельцы, но слуг губной староста, по воеводину приказу, дабы показать пример другим и избежать злословия, выслал на городские работы, стрельцы же отправились на охоту за разбойниками.

Довольно бесцеремонно гость уселся на лавку и повелительно произнес:

— Прикажи соорудить поесть.

— Счас сделаем, — ключник был недоволен тем, что незнакомец распоряжался в чужом доме, как в своем собственном: корми теперь его, пои, одни расходы.

Но хозяин уж больно крут, и если жалоба от важного государева человека на плохое обращение поступит — задаст по первое число.

Отведав пирога, холодной телятины, прихлебнув немного вина, не обременяя себя излишним чревоугодием, гость отодвинул кувшин и, зевнув, произнес:

— Поведай теперь, что в вашем захолустье делается.

— Так что рассказать-то? — пожал плечами ключник. — Живем и живем.

— Ну и тьмутаракань. Скучно тут, наверное, губному старосте приходится? Одно мужичье вокруг. И поговорить не с кем. Небось и грамоте никто не обучен…

— Это ты зря, — обиделся ключник. — Вон у нас в доме даже дьяк живет. Не хуже ваших московских наукам обучен.

— Зови его. Может, хоть с ним умным словечком перемолвлюсь.

Заспанный и растерянный дьячок спустился со второго этажа без большого рвения — меньше всего ему хотелось развлекать заезжего столичного гуся. Но, увидев на столе еду и выпивку, он просветлел лицом, справедливо надеясь на то, что и ему что-нибудь перепадет.

Стрелец понял его желание и снисходительно махнул рукой:

— Садись, ешь, пей.

Дьячок сел, тут же отломил большой кус пирога, откромсал телятины и пододвинул к себе кувшин. Ключник недовольно поморщился, но как возразить такому важному гостю?

— Дьяк, может, ты хоть толком объяснишь, что у вас за жизнь тут — произнес гость.

— Жизнь спокойна, степенна, — важно начал рассказ дьяк, утираясь рукавом. — Вон храм новой жестью покрыли. Ни болезней, ни мора, виды на урожай хорошие. Народ тихий, спокойный, по Божьим правилам живет. Только пошаливает иногда в лесах да на дорогах рвань бродяжная, но это же везде так.

— Да уж, — кивнул стрелец с пониманием. — Особенно после лихолетья много их развелось. Налетели, как саранча, опустошают все и казне государевой от них один убыток. Но по Руси мы их повывели немного. А где воеводы и губные старосты мышей не ловят — там сегодня лиходеи себя вольготно чувствуют.

— У нас воевода и староста сил на это не жалеют. Да как их, окаянных, выловишь? Сгрызут добро и сразу врассыпную по щелям… Бог с ними. Поведай лучше, как там у вас в Первопрестольной. Особенно с жизнью духовной.

— Да так… Вот собор новый закончили возводить около Кремля. Да нас этим не удивишь. Столько церквей понастроили — не меньше ста дюжин. Этот собор, правда, богатства неописуемого…

— Вот бы полюбоваться! — дьяку стало вдруг досадно, что живет он на самом отшибе и видом не видывал не только чужих земель, но даже земли Русской, что нет никаких возможностей выбраться из этой ямы наверх, к свету, наполнить свою жизнь чем-то достойным и интересным.

— А чем ты здесь занят? — снова зевнув, равнодушно и без интереса осведомился стрелец.

— Сына Старостина слову Божьему обучаю. Книги умные с ним читаю.

— Книги? — встрепенулся гость. — Люблю их собирать, а особенно умному слову написанному внимать. Хотя откуда в такой глухомани мудрым книгам быть?

— У губного старосты такие книги имеются, какие и в Москве не грех показать! — горячо возразил дьяк.

— Да? А мне можешь их показать?

— А почему не могу? — дьяк встал.

— Пойдем, провожу, — поднялся с лавки и ключник.

— Ты лучше еще о браге позаботься, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи, посланник.

Дьяк провел гостя по скрипучей, с растрескавшимися досками, лестнице на второй этаж. В помещении, в углу которого дьяк занимался со Старостиным сыном грамотой, сейчас никого не было.

— Вот, — дьяк взял с полки тяжелый том «Апостола», погладил пальцами серебро и каменья на окладе, потом протянул книгу гостю.

Тот бережно взял ее, зачитал вслух несколько слов, показав тем самым, что на самом деле обучен грамоте, а не только бахвалится.

— Ну как? — спросил дьяк.

— Хорошая книга. Я пока почитаю ее, а ты спустись, прикажи, чтобы еще мяса и вина подали.

Дьяк поспешно направился к лестнице и скрылся из вида. Оставшись один, гость принялся лихорадочно листать книгу. Наконец, найдя нужно место, безжалостно вырвал пару листов, сложил их вчетверо и положил за пазуху.

— Уже подали, — сказал вернувшийся дьяк.

— Хорошо… Да, порадовал ты меня этой книгой. Люблю, — сказал стрелец и положил «Апостол» на полку.

— Редкий экземпляр, — воодушевленный похвалой, улыбнулся дьяк. — А вот этот стих апостольский вообще редко встречается, поверь…

Он потянулся за книгой и начал просматривать ее, ища редкий стих, который непременно хотел зачитать гостю, который так любил писаное слово.

— Да не к спеху, — отмахнулся посланник. — Пойдем, надо бы еще выпить.

— Нет, тебе как человеку сведущему будет интересно. Да я быстро.

Тут и произошло то, чего боялся гость.

— Ух, ты, а кто же страницы выдрал?..

Дьяк подозрительно посмотрел на посланника. Он что-то еще хотел сказать, но сильная рука зажала ему рот… На красном стрелецком сукне красная кровь видна плохо. Да и бил гость ножом в горло аккуратно, чтобы не запачкать свой кафтан. Попридержав тело, он осторожно опустил его на пол, вытер о шитый наоконник нож, пнул ногой труп, проверяя, не теплится ли еще в нем жизнь, потом, удовлетворенный своей работой, отправился вниз.

На столе появились новые кувшинчики с горячительными напитками.

— Пусть стоит все, — повелительно проговорил гость. — Я сейчас до воеводы дойду, но скоро вернусь. Тогда и докушаем. Ясно?

— Как божий день, — буркнул ключник.

Лжепосланик неторопливо вышел за ворота и быстрым шагом направился прочь.

Вскоре Роман, а это был он, сидел на коряге в лесу и дрожащими от волнения пальцами разглаживал на коленке мятые листы…

Глава 23 ЛИТВА. «НИТЬ АРИАДНЫ»

«Признаться, мне никогда не доводилось бывать в подобных переделках.

Вылазка в Штейнгаузенский замок укрепила мой дух и уверенность в собственных силах. Теперь я уже не сомневался, что смогу исполнить волю отца и довести начатое дело по розыску спрятанной библиотеки до победного конца. И все же опасное приключение, пережитое мной, не на вершок не приблизило меня к разгадке тайны Бельского.

Как ни печально, но храбрец Марко не смог узнать о тайне от крейцхеров. И это говорило об одном — я на ложном пути. Крестовые братья ровным счетом ничего не знали о месте нахождения библиотеки, они, так же как и я, надеялись на волю проведения в своих поисках. Но ведь должен же быть хоть один намек на место, где спрятана библиотека?

Должна же быть какая-то «нить Ариадны», оставленная паном Здиславом, распутывая которую, можно приблизиться к тайнику? И скорее всего конец этой нити в руках у кого-либо из близких людей моего благодетеля. У кого же? У Степана? Нет. У Яна? Тоже нет. Ведь своих сыновей польский магнат так и не смог повидать перед отходом в иной мир. Оставалась только одна Зося.

И тут меня будто обухом по голове ударили! Как наяву представилась зала, где на смертном одре возлежал ясновельможный пан, а возле него в безутешном горе склонилась прекрасная пани Зося. И будто глас свыше вразумил меня: «Серебряное распятие должно всегда находиться на твоей груди. Не расставайся с ним никогда. Пусть оно сопровождает тебя на этом свете и на том!» Да, именно данные слова адресовал пан Здислав своей дочери. И они стали последними в его жизни. Значит?.. Может, и ничего не значит… Но в этом символе веры Христовой не было ничего из ряда вон выдающегося. Встречаются кресты и подороже, украшенные драгоценными каменьями. От них и глаз не оторвешь. Значит, предназначение именно Зосиного распятия в чем-то ином. В чем же? Вряд ли об этом догадывается сама девушка. Зато я, как мне кажется, знаю для чего был дан Зосе этот крест. Он, если я не ошибаюсь, прямиком приведет нас к кладу!

Все эти размышления овладели мной на пути из Трокского замка в вотчину Бельских, куда мы сопровождали пани Зосю. У Яна Бельского появились небезосновательные опасения в отношении того, что с его сестрой могут произойти большие неприятности, ведь крестоносцы не оставят девушку в покое, до тех пор пока не заполучат книги князя Смоленского, вывезенные когда-то ее отцом. Потому-то и решил он вместе с сотней псковских лучников охранять ее в пути.

Рядом со мной покачивался в седле чернобородый сотник Олекса. На его мужественном обветренном лице не отражалось никаких чувств, хотя я догадывался, что творится в душе храбреца после того, что услышал он из уст возлюбленной. Ядвига больше не помышляла о личном счастье и хотела принадлежать только Богу. И в этом, как он считал, виновны были крестоносцы. Олекса молчал, а это многое значило. Теперь он не раскроет рта до тех пор, пока последний из псов-рыцарей не найдет своей могилы на Литовской земле. Или она не примет останки самого сотника…

Мне не терпелось проверить свои догадки в отношении серебряного распятия прямо сейчас и я, пустив коня рысью, догнал пана Яна, ехавшего рядом с сестрой.

— Кажется, я догадываюсь, где могут быть указания на место клада… — неуверенно произнес я, обращаясь к друзьям детства.

Пани Зося резко вскинула голову и широко распахнула глаза.

— Скажи, при тебе ли сейчас отцовское распятие?

— Серебряный крест? Он всегда со мной! — гордо ответила девушка.

— Посмотри на него внимательнее. Нет ли на нем каких-либо знаков или надписей?

Пани Зося, стыдливо отвернувшись, расстегнула дорожное платье. Сняв с груди, она доверчиво протянула распятие мне. Я поклонился и принял в обе руки еще теплый от ее тела крест. Разглядев его хорошенько, я не заметил ничего особенного. Вот только… Случайно нажав на терновый венец, окружавший голову распятого Иисуса, я почувствовал, как у меня в руках символ веры разделяется на две части. Теперь в левой руке я держал изображение богочеловека, а в правой — крест, на котором он покоился ранее.

— Роман, что это?! — испуганно воскликнула прекрасная пани.

— Ничего страшного, — успокоил я ее. — Тут тайник…

И правда, из креста, в котором имелось пустое пространство, выпала маленькая трубочка тонкой бумаги и упала в дорожную пыль прямо под копыта лошадей. Мне пришлось остановить бег коня и, повернув назад, подобрать записку.

— Вот оно! — радостно вскричал я, победно поднимая над головой бумагу.

Вернувшись к Бельским, я передал бумагу и распятие пани Зосе.

— Читай же, сестра! — дрогнувшим голосом нетерпеливо произнес пан Ян.

Она осторожно развернула свиток, предварительно водворив распятие на прежнее место, и прочла:

— «Завещаю вам, дети мои, то немногое, что еще осталось у меня от прежних богатств. В тайнике под лесной горой возле самой Дубиссы, неподалеку от Эйрагольского замка, вы отыщите наши фамильные драгоценности. Но самая большая драгоценность — это библиотека князя Смоленского. Постарайтесь распорядиться ею мудро. Тайник вам поможет отыскать мой самый верный слуга. Нет, друг! Литовский дровосек по имени Николас Жебрюнас. Только он знает секрет пещеры великого отшельника Треняты. И только он, если поверит вам, откроет ее тайну».

— Мы отправляемся прямо к дровосеку. Я знаю, где он живет! — быстро проговорила Зося.

— Едем! — подхватил пан Ян. — Псковичи, за мной!

* * *

Он жил в глубокой пещере на безлюдном берегу Дубиссы. И звали его в народе сигонта Тренята. Сколько ему было лет, того прозорливец не знал и сам. Зато ведал, что произойдет с родной Литвой и со всеми, кто живет в ней.

Последнюю ночь Тренята спал беспокойно на своем жестком ложе. Все время виделся ему один и тот же странный сон: старый ворон клюет падаль и никак не может насытиться…

«Что бы это значило?» — спрашивал сам себя сигонта, но ответить не мог. И тогда он стал готовиться к обряду. Нелегкое было это дело, да вещий сон заставлял поторапливаться. Вот уже и костер заполыхал в темноте пещеры, и вода закипела в котле — можно приступать.

Медленно помешивая в котле варево, Тренята понемногу добавлял в него то сухой корешок неведомой травы, то засушенную лапку летучей мыши, то странный желтый порошок неведомого минерала. И вот наконец над котлом появился молочного цвета пар, на котором, как на большом экране, метались какие-то тени то ли людей, то ли животных. Однако вещее слово приостановило круговерть образов, тут же стали выделяться и приближаться отдельные лица. И все это продолжалось до тех пор, пока седой как лунь старик не пожелал заглянуть в башню монастырского замка.

— Так и есть! — воскликнул он, увидев в небольшом помещении юную деву, возносившую молитвы к небу. При этом у ее ног сновали отвратительные черные крысы с белыми крестами на спинах.

— Негодяи! — задохнулся от праведного гнева старец. — По кому же ты плачешь, красавица?

На белом сгустке пара он узрел другое лицо. Это был молодой чернобородый воин со смелым взглядом из-под мохнатых бровей. И вновь сигонта пожелал видеть лицо узницы девичьей башни. Он долго вглядывался в него, нашептывая какие-то магические заклинания. И ему открылось будущее юной пленницы — от него веяло холодом и сыростью могилы.

— Нет! — возроптал старец. — Я не отдам тебе, безносая, такую красоту! Хватит с тебя других жертв! Эта девушка будет жить, ибо я так хочу!

Но в ответ Тренята услышал только удаляющийся смех, тяжелый и жуткий, от которого стыла кровь и седели виски. Но старика не испугать! Слишком много познал он тайн бытия и мог еще потягаться с черными силами, даже с самой смертью. Ведь смерть — всего лишь некая законченность, последний штрих на картине жизни. Это то, у чего нет будущего. Совсем другое дело — жизнь после смерти — это память о добрых деяниях, великое существование бессмертного духа.

— Мы с тобой еще потягаемся, костлявая! — погрозил Тренята немощным, на первый взгляд, но всемогущим на деле кулачком, в котором была зажата щепотка драгоценного минерала. Этому минералу и названия-то в языке людей не существовало. Старец бросил каменную пыль прямо в открытый огонь — все исчезло в переходах времени. Куда девался старец, куда исчез мир?..»

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 24 РУСЬ. ПОСЛЕДНЯЯ СХВАТКА

Немало тяжелых мыслей пришлось передумать боярину Матвею после того, как он едва не стал жертвой покушения. И выводы напрашивались сами собой. Он посчитал, что смог в мыслях распутать тот клубок, который враги земли Русской сплели вокруг этого города.

Чтобы обезопасить себя в дальнейшем, боярин принял ряд мер. Дворня его была воспитана в строгости и послушании, владела воинскими премудростями. Она в лучшую сторону отличалась от принадлежащих столичным вельможам многочисленных слуг, которые славились наглостью и вороватостью, и порой сами были замешаны в разбойничьих делишках. Теперь дом Матвея охранялся строго и бдительно, а сам боярин не появлялся на улицах в одиночку, ходил лишь по открытым местам, избегая темных закоулков. Это придавало ему уверенность, что если следующее покушение будет совершено, то встретит он его во всеоружии и вряд ли позволит врагам довести свой подлый замысел до конца.

Но только заботой о собственной жизни он не ограничился. Душа его была преисполнена решимости воздать лиходеям сполна.

Перво-наперво он сел за стол и подробно изложил в письме происшедшие события, особое место уделив своим соображениям и подозрениям на сей счет. Настоятельно просил в своем послании, чтобы действия, которые предпримет уважаемая им сановная особа, были бы окружены строжайшей тайной и о них знало бы как можно меньше людей.

Подстраховавшись и очистив душу, Матвей принялся расставлять сети. Было доподлинно известно, где искать и что искать, а это уже немало. Среди ближайших слуг имел он таких, кто мог проползти ужом куда угодно, был легок и невидим, как ветер, мягок и ловок, как кошка, и от чьих ушей и глаз не скроется ничего. Не раз помогали они ему в странных и важных делах, которыми приходилось боярину заниматься на службе государевой.

Обложив «дичь» со всех сторон, Матвей теперь ждал, чем всё это кончится. И час пробил…

— Встречались они, — прошептал тщедушный, краснобородый мужичонка, появившийся в дверях комнаты. Он был самым пронырливым и хитрым шпионом, каковых только видел Матвей на своем веку. — Правда, сам лично он не приходил, человека своего присылал. Уговорились, что встретятся только вечером. На заимке у Лопушиной пустоши.

— Где эта пустошь? — спросил боярин.

— Не знаю. Но скоро узнаю.

— А зачем собираются?

— Что-то важное затеяли. Понял я так — завтра и решится, о чем они давно разговор вели.

— Что же они затеяли, поганцы? — задумчиво протянул Матвей.

Он несколько минут сидел за своим столом, неподвижно глядя куда-то вдаль и гладя пальцами усеянную драгоценными камнями рукоять своего любимого, острого, подобно бритве, кинжала. Отнял он его в схватке с басурманами — лезвия по рукоятку вошло в плечо боярина, но он сумел здоровой рукой удушить огромного, злого врага. Так тот кинжал и стал его собственностью, трофеем. Вместе со шрамом на плече.

— Родион, разузнай-ка скорее не только, где эта Лопушиная пустошь находится, но и ходы-подходы к ней разведай, места укромные. И чтобы ни одна живая душа о твоем интересе не пронюхала.

— Будет сделано, не сумлевайся.

Родион был пронырой хоть куда. Немного времени ему понадобилось разузнать все это. Выслушав вечером того же дня донесение, Матвей удовлетворенно кивнул и наградил шпиона столь щедро, что сильно удивил его.

На следующий день Матвей, Родион и еще трое здоровенных молодцов, вооруженных пистолями, алебардами, ножами, прибыли к заимке. В деле устройства засад боярин обладал большим опытом. Даже более солидным, чем атаман Роман, хотя тот славился везде именно этим искусством и слыл в нем непревзойденным. Никто сейчас, выйдя на поляну, не сказал бы, что в окрестностях притаились вооруженные люди и терпеливо ждут той минуты, когда будет подан сигнал к действию.

— Чтоб тихо сидеть и без знака не дышать даже, — еще раз погрозил боярин пальцем, после чего сам схоронился за поленницей дров и кипой разного хлама и стружек, откуда мог хорошо слышать и видеть, что происходило возле вросшей в землю, покосившейся избушки.

Времени прошло немало, но Матвей привык ждать. Пошевелиться он позволял себе только тогда, когда затечет и онемеет тело. Мысли его текли ровно, спокойно. Воспоминания, идеи о том, как лучше завершить это хитрое дело, да и просто посторонние мысли одолевали его, навевали сон. Вместе с тем он не впадал в дрему, слышал и улавливал каждое движение в лесу, каждый шорох. И дождался…

Атаман был в стрелецкой форме. Он обошел избушку, осмотрелся, нет ли какой опасности, подошел к поленнице, но спрятавшегося там боярина не обнаружил. Потом набрал сухих веток, высек кресалом искры. Немало труда ему пришлось потратить, прежде чем вверх взметнулся хилый огонек, который с каждой секундой набирал мощь, силясь разогнать сгущающуюся над землей синюю тьму.

Роман уселся на лавку перед костром и завел хорошим, густым голосом заунывную разбойничью песню, звучавшую в лесу тоскливо и тягостно. Песню об атаманше, которая не пожалела сорок православных душ, в том числе собственных родителей, всех сгубила ради шайки своей.

Вскоре появился второй человек — хмурый, взъерошенный. Он уселся на пень напротив атамана.

— Добрый вечер, Роман, — поздоровался он.

— Вечер добрый, воевода, — кивнул атаман и подбросил в костер сухих веток, от чего пламя пригасло, но тут же взметнулось вверх с новой силой.

— Прибрали братву твою, Роман, — сообщил воевода.

— Всех?

— Из логова не один не ушел. А вот с обозной засадой незадача получилась.

— Кто ушел?

— Мальчишка, худой такой.

— Гришка. От него ни пользы, ни опасности. Навязался только на нашу шею. Как все началось, сбежал, наверное, так, будто по пяткам розгами хлестали…

— Угу. И еще один ушел. Здоровенный такой. Без пальцев на руке.

— Вот это худо, — нахмурился Роман. — Грозный он, да еще разозленный. Самый опасный зверь из всей стаи. Поспешили вы его отпустить. Ох, как поспешили.

— Он нас не спрашивал, — развел руками воевода. — Ну, а ты как, добыл? Я уж наслышан о том, что ты в старостином доме натворил…

— А что делать было? Дьяк чуть весь город не переполошил. А касательно вещицы — не боись. Добыл.

— Покажь!

— Схоронил в укромном месте, чтобы в грех тебя случаем не ввести. Ты лучше свою покажь.

— Да что ты, разве я такой дорогой товар с собой потащу?

Атаман с воеводой помолчали, недовольные друг другом, проклинающие каждый в мыслях хитрость своего приятеля. Роман подкинул еще хвороста и протянул ладони к огню, будто желая согреть их от мороза. Красные отсветы падали на кожу и поэтому казалось, что руки атамановы в крови.

— Воевода, — наконец нарушил молчание атаман. — Ты знаешь, что ни мне без тебя не справиться, ни тебе без меня. Обоим ношу эту тащить надобно. Там столько всего будет, что и на двоих, и даже на сто человек с лихвой хватит. И беспокоиться о том, что один другого во сне удавит, право, не стоит. Даже чтобы нам начать — все части воедино собраны должны быть… Давай именами святыми поклянемся вместе это дело до конца довести.

— Да ты, что ль, в святые имена веруешь?.. — поразился воевода. — Хотя, правда твоя.

Двое негодяев прочитали молитву, поцеловали крест, призывая святые имена, произнесли страшную клятву… Потом атаман вынул из кармана два листочка и протянул их воеводе без особой охоты. Жадными глазами пожирая их, воевода схватил листки, разгладил, потом, крякнув, порвал подол своего богатого кафтана и зашитый в нем похожий лист нехотя протянул Роману.

— Все честно, — кивнул атаман.

— Ну, теперь Бог нам в помощь, — перекрестился воевода и снова толстыми губами прильнул к кресту.

— Не Бог, а сила нечистая — твой помощник! — крикнул Матвей.

— Боярин Матвей! — отмахиваясь, как от черта, сдавленно прошептал воевода.

— Откуда ты взялся, высокочтимый Матвей? — с ненавистью произнес Роман, зло щурясь.

— Сам Господь привел меня, чтобы ваши дьявольские планы порушить, — улыбнулся Матвей.

Видя, что атаман потянулся к эфесу сабли, боярин прикрикнул: — Не шали! Вокруг моих людей больше, чем шишек на деревьях.

— Всех порублю! — воевода обнажил свою саблю и стремительно кинулся на Матвея. За ним последовал и атаман.

Боярин уклонился от удара, потом скрестил клинки с атаманом и неожиданно с огромной силой ударил того здоровенным кулачищем в живот. Роман упал на землю — удар надолго сбил ему дыхание.

Воевода же, при всей его грузности, оказался неожиданно умелым бойцом. Первые секунды он даже наступал, ожесточенно ругаясь и брызгая слюной. Он был в великой ярости, одержимый жгучим желанием растерзать боярина — это заслонило страх. Но все же против опытного противника он долго выдержать не смог.

Матвей дрался аккуратно, хотел взять подлого предателя живьем, но в пылу схватки не рассчитал и вогнал клинок сабли по самую рукоятку в толстое брюхо воеводы. Тот секунду постоял, удивленно глядя на появившуюся на кафтане кровь, а потом рухнул на колени и безжизненно растянулся на земле.

— Вот незадача-то!.. — вздохнул Матвей.

К месту сражения бежали люди. Они были уже близко. Тут атаман отдышался и вновь схватился за выпавшую из рук саблю. С ревом кинулся в атаку.

— Не трогать его, сам управлюсь! — приказал слугам Матвей и начал наступать на Романа.

Теперь он действовал аккуратнее, а так как владел оружием значительно лучше атамана, то вскоре прижал того к избушке и крикнул:

— Бросай саблю, все кончено!

— Не брошу, пока башку тебе не снесу! — с трудом прохрипел вспотевший, покрасневший от натуги, тяжело дышавший Роман.

Матвей дождался все же момента и, когда атаман сделал глубокий выпад, сильно ударил его по клинку и выбил оружие, после чего схватил Романа крепко-накрепко и повалился с ним на землю. Вскоре изрыгающий проклятья атаман безуспешно пытался вырвать из крепких рук добрых молодцев.

— Ну, все, — устало произнес Матвей и вытер ладонью пот со лба.

Он огляделся и увидел…

Воевода полз по земле, ловя ртом воздух. На его губах пузырилась красная пена. Он должен был уже умереть, но будто какая-то нечистая сила поддерживала в нем угасающую, кончающуюся жизнь. Он полз, сжимая в пальцах измятые листки, прямо к костру.

— Стой, анафема!

Матвей кинулся к нему, но не успел. Листки полетели в огонь, и в мгновение ока тот пожрал их. Воевода оскалился в жуткой ухмылке, уронил голову и в сей миг испустил дух.

— Ха-ха! — засмеялся Роман. — Добрый хлопец оказался этот воевода. Утер тебе твой длинный нос, Матвей.

— О себе лучше подумай, покойничек. Как после пытки подыхать будешь… Тьфу! — боярин сплюнул на землю.

* * *

— Конец мне. Я потерял ее. На веки вечные. — Гришка приподнялся и сел на колени.

Он не плакал — слез не было. А было какое-то отупение и занозой засевшая в сердце боль. И прорвись эта боль наружу — затопит, погребет под собой Гришкин разум.

— Да брось, — Беспалый присел около него. — Жива она. Видишь, тела нет. Значит, в плен ее взяли.

— Казнят… Сначала пытать будут, а потом казнят.

— Баба же. Может, помилуют.

— Если помилуют, так сначала пытать будут, а потом на реку Лену сошлют. Я Варю знаю. Она не выносит боли. От пыток погибнет. Как жить? Хоть в омут…

Слова эти звучали вполне серьезно, и Сила обеспокоенно похлопал Гришку по плечу.

— Да брось ты. Какой омут? Вытащили раз твою Варвару, вытащим и другой.

— Как ее теперь вытащишь? Небось под строжайшей охраной в остроге держат.

— Это ничего. В остроге тоже двери и окна имеются. Вытащим.

— Правда? — Гришка поднял глаза, в них мелькнула искорка надежды. Он понимал, что такое дело обтяпать почти невозможно, но с надеждой, коли она согрела тебе душу, расстаться бывает ох как нелегко.

— А когда я тебя обманывал, Гриша?

— Спасибо, — вздохнул он, опуская плечи. — Спасибо, Сила. Но ведь это смертельно опасно. Ты не должен… Так ведь недолго и голову сложить.

— Я хоть раз голову свою жалел? Поэтому и живу до сей поры, что не боялся ее подставлять. Помнишь, татарин говаривал, что любой разбойник зажился на этом свете. А тебе без Варвары жизнь не в жизнь. Помогу.

— Не знаю, что бы я делал без тебя, — всхлипнул Гришка и уткнулся в широкую грудь Силы.

— Ничего, малой, — Сила потрепал Гришку по волосам и вздохнул. — Все у тебя еще устроится. Ты молодой — поживешь еще всласть. А я… Прав татарин — зажился…

— Не говори так, Сила. Это неправда.

— Ну, ладно, неправда, так неправда.

Гришка немного воспрянул духом. Они осмотрели пепелище, но ничего ценного не нашли — лишь немного еды, которой перекусили без всякого удовольствия.

— Нечего нам здесь больше делать. Могут стрельцы вернуться, — сказал Сила.

Солнце клонилось к лесу. Они обошли трясину окружным путем, ведомым только им. На соседнем острове Сила выкопал из земли туго набитый кошель, припасенный на черный день. Сегодня этот черный день настал, и деньги вскоре должны были пригодиться. Хотя бы для освобождения Варвары. Охранники ведь тоже не железные, у них тоже семеро по лавкам, да еще голова от похмелья гудит. Сделать все возможное для освобождения девушки и, если удастся, кого-нибудь из братвы — это Сила решил твердо.

— Нам бы где денек схорониться, пока не уляжется. Потом и за дело браться, — сказал Сила, вытирая о траву испачканные болотной жижей сапоги. — Придется, наверное, в лесу ночевать.

— Живет невдалеке человек один, можно у него, — предложил Гришка.

— Нет, от селений нам подальше держаться надо. Не ровен час, староста везде людей своих оставил, чтобы подозрительных забирали. Он же знает, что двое разбойников в бегах.

— Нет, это не в селе — в лесу.

— А где?

— В Седом логе.

Сила перекрестился и с опаской произнес:

— Место уж очень дурное. Слухи о нем разные ходят.

— А какие слухи о болоте нашем ходят! Ну, а мы там жили и не тужили. В Седом логе человек божий живет — от злобы людской да от длинных языков скрывается. Добрый человек, увидишь.

— Это ты о колдуне, про которого поговаривают..? — лицо Силы стало озабоченным.

Он немало был наслышан о лесном человеке. Якобы люди, кто забредал в Седой лог, никогда не возвращались назад — колдун их со свету сводил хитростью и чарами черными. И будто бы он там с чертями водку пил и в ад, как на ярмарку летал, а кто видел его да разозлил — души лишился, в камень превратился.

— Нет, лучше уж в лесу, чем к нехристю, — покачал головой Беспалый.

— Наговор, вранье все это. Он и Христа, и заповеди Его почитает. И икона со свечкой у него — с утра до вечера поклоны бьет перед ней. И не колдун он вовсе, а истинный пустынник. Его всякая тварь лесная слушается. Ему Бог силу немалую дал и острый глаз. Добрый человек.

Беспалый пожал плечами. Никого из людей на белом свете он не боялся, а вот нечистая сила, чертовщина разная приводила его в ужас. Он верил в приметы, сглазы, наговоры, как и любой русский мужик.

— Кроме того, — продолжал Гришка, — он умный совет может дать. Все, что он говорит — сбывается.

— Ну, ладно, — неуверенно сказал Сила, — ежели так, то пошли.

До лога добрались уже к ночи. В лунном свете поляна выглядела зловеще. Недобрые предчувствия Беспалого только окрепли. Он упрямо тряхнул головой.

— Не пойду туда. Чую место на самом деле гиблое.

— Да брось ты, пошли, — убеждал Гришка.

— Ни за что, — Сила перекрестился и сделал шаг назад. — Задурили тебя, Гришка. Вижу, все здесь нечистым духом пропитано.

Он беспокойно озирался, и вдруг глаза его полезли на лоб, челюсть отвисла, а рука в крестном знамении потянулась ко лбу.

— Чур, меня!

Прямо на него из леса шла белая, бестелесная фигура с развевающейся бородой.

— Чем ты напуган, добрый человек? — голос отшельника звучал мягко и немного насмешливо. — Невежливо, в дом не войдя, обратно спешить. Тем более я уже битый час стою и вас поджидаю.

— Здравствуй, дед Агафон.

— З-здравствуй, — зубы у Силы стучали, он схватил крест на своей груди и сжал пальцами так, что тот врезался в кожу.

— Да не бойся ты, — усмехнулся отшельник, — не бес я, а слуга Христов. Что-то, гляжу, встревожены вы. Небось стрельцы ватагу вашу пощипали и логово сожгли, вот и бродите вы неприкаянные.

— А ты откуда знаешь? — с подозрением осведомился Сила, наконец убедившийся в том, что отшельник — живой человек.

— Ему все ведомо, — сказал Гришка.

— Ну, все не все… И что же вы делать собираетесь? Варвару из острога освобождать?

— Собрались, — кивнул Беспалый.

Он уже решил ничему не удивляться, поверил, что отшельнику все известно и судьбы тот как по писаному читает.

— Коль тебе настоящее и будущее ведомо, то скажи — получится у нас с этим делом или на погибель идем?

— Может, и на погибель. Немного я дам за то, что затея ваша удастся. Ну как, все равно пойдете?

— А куда же денешься? — вздохнул Сила.

— Пойдем, — кивнул Гришка.

— Кто другу верен, у кого сердце любовью и верностью согрето — тому даже накрепко запертые двери открыты и все удачей завершится.

Голос отшельника звучал торжественно, и сам он был неприступен, величественен — провозвестник самой судьбы. Гришке и Беспалому стало легче от его ободряющих слов, вновь загорелась надежда, что все получится по задуманному.

— А впрочем, — сказал отшельник уже совершенно другим, простым, голосом и весело улыбнулся. — Может, никуда ходить и не понадобится…

Агафон вновь стал тем, кого Гришка знал и любил — веселым, открытым человеком, умеющим посочувствовать, любящим пошутить, способным вылечить от хвори, дать единственно верный совет.

Гришка услышал сзади шорох и обернулся. Он увидел… Навстречу им шла Варвара. В белом сарафане, с развевающимися волосами, она казалась лесной нимфой.

Когда Гришка обнимал ее и целовал, то чувствовал губами, как мокро ее лицо от слез.

— Я думала, что больше никогда не увижу тебя, — всхлипнула она.

— И я думал, что не увижу.

— Меня в логове не было, когда налетели стрельцы. В лесу была. Притаилась, видела, как по лесу ведут оставшихся. Слышала разговоры о том, что в обозе устроили засаду…

Обезумевшая от горя, Варвара вскоре оказалась у отшельника. Выслушав ее, тот вытащил серебряное блюдце, налил воду, взял Варю за ладони.

— Смотри в воду. Что видишь?

— Ничего.

— Лучше смотри.

— Лес…

— Еще?

— Я и Гришка идем по этому лесу.

— Жив он, и все будет нормально.

Перед приходом гостей отшельник напрягся, взгляд его устремился в одну точку. Он сказал:

— Сейчас они здесь будут…

Глава 25 ЛИТВА. БРАТ ПРОТИВ БРАТА

— …Да будет так! — повелел седой как лунь старик.

И тут командор очнулся весь в холодном поту. Что-то неимоверно страшное привиделось ему, когда, убаюканный мерной поступью закованного в тяжелые доспехи коня, он погрузился в чуткий сон… Он как наяву увидел рядом с собой странного тщедушного старца, от чела которого исходило небесное сияние. Брауншвейг не мог в точности пересказать слова старика. В памяти осталось только предупреждение, что если он не найдет в себе силы изменить собственную судьбу, избрав дорогу праведника, то кончина его будет скорой и ужасной. Ему уже уготовано место в чертовом котле, где бурлит и пенится смола.

«Привидится же подобное…» — встряхнул головой командор, тяжело переводя дух. Наверняка сказывались отголоски тех волнений и переживаний, которые достались на его долю за последние дни. Сколько хитрости и изворотливости выказал он, когда уговаривал великого комтура отложить поездку в Штейнгаузенский конвент! Право же, это оказалось нелегко. Пришлось признаться барону фон Шлипенбаху в том, что русские наемники осмелились напасть на монастырский замок.

— Об этом будет немедленно доложено Великому магистру ордена Конраду Цельнеру фон Розенштейну! — пророкотал барон.

И только известие о «Синайском кодексе» и «Апостоле» немного смягчило гаев комтура. Граф Брауншвейг клялся и божился, что знаменитые церковные реликвии уже в его руках, нужно только поехать и взять их в укромном месте. Барон согласился подождать с посылкой гонца к Великому магистру.

— Если доставить книги в Мариенбург, то многое забудется и простится. В частности, странная смерть рыцаря Ганса Брауденберга. У меня есть основания полагать, что лично вы виновны в его кончине… — сказал барон.

Такого оборота событий командор никак не ожидал. Значит, кто-то успел известить великого комтура об устранении несносного выскочки. А раз так, то не миновать ему наказания. И будто в подтверждение этой мысли, барон произнес:

— Вас ожидает место эконома где-нибудь в Жмуди. В Мемеле или Динабурге — вот где вы окончите свои дни. В том случае, конечно, если не доставите мне святые реликвии нашей Христовой церкви!

И граф со всех ног бросился исполнять повеление, ведь ему совершенно не улыбалась перспектива очутиться в Тмутаракани.

Однажды, находясь в свите барона, он уже имел несчастье побывать в Мемеле и больше туда возвращаться не собирался. Командор хорошо знал, что служить на самых отдаленных форпостах Тевтонского ордена, возведенных среди жмудинских топей, ссылали тех братьев, от кого нужно было быстро и без особых хлопот избавиться. Болотная лихорадка и отравленные стрелы местных язычников очень скоро отправляли неугодных слуг Господа на тот свет.

Теперь рыцарский отряд, возглавляемый графом, следовал к поместью все того же Бельского. Там, соединившись с Фердинандом, давно уже гонявшимся за призрачной библиотекой, граф Брауншвейг рассчитывал ускорить поиски клада.

Одно за другим пришло два известия — сначала от брата Пауля, сопровождавшего Ядвигу в Трокский замок, а затем и от Фердинанда. Брат-госпитальер сообщал, что он не уследил за юной чертовкой, которой помог исчезнуть сам сатана. Пауль так переживал ее исчезновение, что занемог животом и теперь вынужден был отпаиваться травяными настоями в кабачке «У врат Господних».

— Знаю, какими настоями он там отпаивается! Опять ударился в запой… — проворчал командор.

Фердинанд же сообщал, что наконец-то узнал, где Здислав Бельский спрятал книги. Он просил помощи и содействия от милостивого брата и умолял как можно скорее мчаться к Корабельному лесу, что неподалеку от Эйрагольского замка на правом берегу Дубиссы. «…Мы возьмем библиотеку силой!» — приписывал Фердинанд в своем сообщении.

— Да, сила есть — ума не надо! — покачал головой граф и приказал отряду свернуть на дорогу, ведущую к Эйрагольскому замку.

— Подстегивайте своих коней, братья! — радостно крикнул он. — Цель близка!..

С отрядом Фердинанда граф повстречался через два часа пути. Командор обнялся с братом-близнецом и они вместе пошли в придорожный лес, где никто не мог подслушать их разговор.

— Итак, Фердинанд, библиотека найдена? — нетерпеливо спросил граф.

— Я з-знаю, где она с-спрятана! — кивнул горбатый двойник. — Но прежде чем ты узнаешь об этом месте, я д-должен кое-что п-получить от тебя, милостивый брат!

— Да-да! Ты хочешь, чтобы я уступил тебе ту красивую паненку, что находилась в моем замке…

— В-вот именно! Я многое сделал для тебя, ты же м-многое обещал мне. Но пока что-то не в-выполнил ни одного из своих об-бещаний…

— Мы же как-никак родные братья и нам ли обижаться друг на друга из-за пустяков? — недовольно передернул плечами граф.

— Ты имеешь все, чего х-хочешь! — выкрикнул Фердинанд. — Чем же я в-виноват, что появился на свет часом п-позже тебя? П-почему я должен всегда оставаться на вторых ролях? Ты п-помыкаешь мной! — как ни странно, но Фердинанд так разволновался, что даже стал меньше заикаться.

Таким брата граф еще не видывал.

— Не волнуйся, паненку ты заполучишь. Не эту, так другую… Мало ли паненок на белом свете! Сейчас же надо думать о другом… — попытался успокоить он брата.

— Ты обещал привезти ее с собой, но опять обманул… Я больше не верю ни одному твоему слову! Я слишком долго страдал, теперь же я п-получу сразу все!

— Ты ничего не получишь, безмозглая обезьяна! — прошипел граф, которому надоели эти препирательства в столь неподходящий момент. — Ты — последыш! Тебя лишили графского титула из-за твоих разбойничьих проделок. И если бы не я, тебе давно бы уже отрубили голову за нападение на епископа Гановерского… Забыл?

— Я все п-помню! Но я знаю, как обрести п-покой и довольство вновь!

— Как же, последыш? — усмехнулся граф Брауншвейг, презрительно поворачиваясь к брату спиной. В этом была его трагическая ошибка.

— А вот как! — мстительно прорычал Фердинанд, заученно втыкая нож в шею командора. — Оч-чень просто!

Некоторое время он гордо взирал на дело рук своих, затем, плюнув в стекленеющие глаза брата-близнеца, начал быстро срывать с него доспехи и одежду. Облачившись в них и спрятав тело командора под завалом валежника, Фердинанд облегченно вздохнул, пробормотав:

— Теперь я п-побуду к-командором Штейнгаузенского к-конвента!

Никто из сопровождавших братьев-рыцарей даже не заподозрил подмены. А новоявленный командор только бросил им:

— Ф-фердинанд п-пошел на разведку, а мы двинемся за книгами Бельского! Вперед, мои крейцхеры!

* * *

В убогую лачугу, стоявшую на отшибе большого и некогда богатого литовского селения, мы постучались на исходе дня. Ее хозяин — дровосек Николас Жебрюнас — встретил нас довольно подозрительно. И хотя пан Ян долго втолковывал ему, что он сын и наследник Здислава Бельского, Николас не поверил ему, однако показать дорогу к пещере великого отшельника Треняты согласился.

— Я смогу проводить туда только четверых из вас, ведь наш сигонта не любит лишнего шума и не выносит вооруженных людей. Он просто скроется от глаз и запутает дорогу, ведущую в его пещеру.

— Хорошо, — быстро согласился пан Ян на странные условия литвина. — Мы пойдем вчетвером и без оружия. Твоя сотня, Олекса, останется ждать нас здесь, со мной отправятся Роман и двое лучников.

— И я! — безапелляционно заявила пани Зося.

— Нет, сестра! Тебе придется…

— Я не собираюсь ждать у моря погоды! — резко перебила девушка, выказывая далеко не ангельский нрав. — Я столько слышала сказаний и легенд о заколдованной пещере сигонта, что просто не могу не отправиться с вами.

Конечно же, она настояла на своем, ведь какая же женщина не добьется своего, если ей чего-нибудь очень захочется.

Итак, мы пошли впятером, шестым — Николас. Он был неразговорчив, наш проводник, а на все вопросы отвечал только одно: «Сами все увидите…»

И мы «увидели»: после залихватского посвиста нас окружила целая толпа разного люда. Они выросли, словно из-под земли и готовы были наброситься на нас, как стая голодных волков на загнанных лошадей, но их порыв остановил знакомый нам голос:

— Стойте, литвины! Я знаю этих людей. Это на самом деле Бельские! Благородный пан Ян Бельский и его сестра.

Из толпы разбойников вышел улыбающийся старина Йозас и неторопливо подошел к хмурому дровосеку.

— Йозас, ты уверен в том, что говоришь? — строго спросил дровосек.

— Как же иначе, господин атаман! Ведь я же столько лет служил в их замке.

— Почему же в таком случае они не показали мне знак пана Здислава? — недоуменно спросил он.

— Покажи ему серебряное распятие, — шепнул я Зосе.

Крест перекочевал из ее рук в руки атамана.

— Вот с этого и надо было начинать разговор, — проворочал он. — Ладно, друзья, это была ложная тревога, — обратился он к своим людям, а нам пояснил:

— Дело в том, что где-то здесь рыщет банда проклятых крыжаков. Они, переодевшись в чужие одежды, выдают себя за благородных литовских разбойников. Сами же творят грабежи и бесчинства в наших лесах. Потому-то все жители села, кто только может носить оружие, объединились для отпора крестовой банде. Меня же селяне избрали атаманом. Теперь я могу показать вам настоящую дорогу к пещере сигонта. Идите за мной и ничего не бойтесь, что бы ни увидели.

Я не из трусливого десятка, но даже меня заколотила дрожь, когда мы вступили под темные своды гигантской пещеры, в которую вели вырубленные в скале ступени. Свет от зажженных факелов выхватывал какие-то странные письмена на стенах. Под ногами то и дело хрустели кости давно умерших людей.

— Будь милостив к нам, великий друг простого народа! — воскликнул шедший впереди Николас. — Впусти нас в свои кладовые. Мы пришли за своим, чужого нам не надо!

И тут страшный голос, который, казалось, потряс до основания все подземелье, провозгласил:

— Возьмите свое, но не троньте чужого!

В тот же миг разошлись стены — мы оказались в огромном зале, хранившем в себе сотни сундуков и ларей.

— Вот здесь лежат мудрые книги, которые пан Здислав оставил до прихода его наследников, — сказал Жебрюнас, указывая на три больших сундука, доверху набитых книгами. — А здесь лежат ваши фамильные драгоценности. Нам не надо чужого! — гордо проговорил Николас, доставая из какого-то потайного места небольшой ларец с искусной резьбой на крышке, выполненной старыми мастерами. — Возьмите все в мир и сделайте так, если сможете, чтобы данные вещи послужили добру и правде! Так сказал пан Здислав, и это — его завещание для вас.

Когда мы выбрались наверх, день уже догорал и над высоким берегом реки, поросшим лесом, взошла полная луна, высветив мертвенным светом все окрестности.

— Надо послать за подмогой. Самим нам эти сундуки не дотащить! — произнес молодой Бельский.

— Не надо никого посылать. Вот там нас уже дожидается возок, запряженный парой добрых лошадей, — сказал атаман.

— Спасибо тебе, добрый друг! Именно так называл тебя мой отец! — со слезами в голосе произнесла Зося.

— С вашим батюшкой мы сражались против проклятых крыжаков. Да, мы были соратниками и вместе делили кров и скудную пищу в походах. Но чего мы достигли? Те, против кого мы сражались, теперь становятся хозяевами на нашей земле. Но пока я жив, не один крейцхер не посмеет заявиться в наше лесное селение! Путь туда им заказан.

Его слова, произнесенные в полночь, прозвучали как клятва.

— Берите свое и доброго вам пути! — снова проговорил атаман.

— Смотрите! — вдруг воскликнула Зося. — Кто это может быть?!

И тут я увидел, что беззащитный возок окружали крестоносцы, их плащи с нашитыми крестами нельзя было спутать ни с чем другим.

— Ха-ха-ха! — прозвучал сатанинский смех. — Хватайте этих «друзей-соратников»! — опять прокаркал чей-то до ужаса знакомый голос, в котором я тут же признал голос, принадлежавший проклятому горбуну, выслеживавшему меня еще в Майстерате. — Я же г-говорил, что найду эти к-книги! Вот они! Теперь все это п-принадлежит Т-тевтонскому ордену!

— Это мы еще поглядим! — гаркнул атаман литвинов и все тот же молодецкий посвист огласил ночную тишь. — Братцы, бейте проклятых крыжаков! Они сами пожаловали к нам, их и искать не придется!..

Сражение развернулось нешуточное. При свете луны на конных рыцарских слуг прямо с деревьев обрушились литовские ратники. Они прыгали на крупы их лошадей, сталкивали крестоносцев на землю, а там их добивали те, у кого, кроме дубья и топоров, не было другого оружия. Но страшен в руках простого мужика, доведенного до отчаяния, даже обычный кол, выдернутый из забора, а уж топор!..

И все же силы были неравны. Против плохо вооруженных и необученных селян действовали рыцари, привыкшие ко всяким неожиданностям и умевшие хорошо обращаться с любым оружием. К тому же враги были закованы в броню, а нападавших защищала только ветхая одежонка. Понятно, за кем осталось бы поле боя, если бы неожиданно для всех не прозвучал боевой клич: «Псковичи, за мной!», повергший крестоносцев в трепет. Это кричал пан Ян, сумевший вырваться из круговерти схватки и послать за подмогой.

Псковские лучники на этот раз не воспользовались своим излюбленным оружием, боясь поразить стрелами своих. Они бросились в бой с обнаженными мечами и секирами — и рыцари дрогнули!

— Скорее уведите п-пленных! — заорал предводитель тевтонов. — Да окружите в-воз!

Но было уже поздно.

Воспользовавшись секундной паузой, я, до этого времени не принимавший участия в схватке, охраняя Зосю, спрятавшуюся под дном повозки, вступил в дело. Подняв здоровенный колун, я вылез из-под повозки и со всей силы хватил по шлему крейцхера, который стоял вполоборота рядом. Тот выпустил оружие и, издав клокочущий звук, повалился на землю. Со вторым тевтоном так просто совладать мне не удалось. Подставляя под его удары квадратный щит, взятый у убитого, я выжидал, когда он ослабит свой натиск. Но этого не происходило. Вероятно, в конце концов, враг бы справился со мной, если бы на помощь не подоспел старина Йозас.

— Роман, ты опять влез в драку? Сколько раз я говорил тебе: не связывайся с противником, который гораздо сильнее тебя! — С этими словами он нахлобучил на шлем тевтона ивовую корзину, лишив его таким образом обзора. — Вот теперь добивай!

И я последовал его совету. Мой колун так саданул тевтона по шее, что не выдержала кольчуга и голова врага отскочила от туловища, как перезрелый кочан капусты.

Тут я услышал испуганный крик Зоси и злобный хохот проклятого горбуна. Обернувшись, я увидел, что горбун, так похожий на командора Штейнгаузенского конвента, вытаскивает за подол платья из-под повозки отбивавшуюся Зосю. Прижав трепещущее в испуге тело паненки к себе и приставив к ее горлу кинжал, Фердинанд заорал:

— Дорогу, черт бы вас всех п-подрал! Я ухожу с этой к-кралей! Если же кто-нибудь мне п-посмеет п-помешать, она умрет вместе со мной!

Он потащил девушку к своему коню и грубо перебросил ее через седло.

— Я ухожу! Но я еще в-вернусь! — вновь заорал горбун и пришпорил своего коня.

— Вряд ли ты вернешься! — произнес сотник Олекса, оказавшись рядом с нами.

В тот же миг в воздухе пропела стрела, пущенная им, и угодила моему смертному врагу прямо в горло. Не помогли ему хваленые доспехи, снятые с убитого брата: все-таки, как бы они ни походили друг на друга, кольчуга ковалась на меньший размер. Стрела попала в незащищенное место, и Фердинанд повалился с коня, как сноп сена.

— Этому крышка! — удовлетворенно хмыкнул сотник.

Я помог поймать под уздцы коня, на котором пытался скрыться Фердинанд, и осторожно опустил потерявшую сознание девушку из седла на землю. Вскоре она пришла в себя.

— Слава богу, все обошлось. Что будем делать дальше, пан Ян? — спросил я.

— Мы отправим книги князю Смоленскому. Это станет вестником наших добрых намерений в отношении русичей. Пусть они не опасаются нападения со стороны Польши и Литвы. А вот крыжаки, те спят и видят себя в Крестовом походе на Русь.

— Кто поведет обоз в земли русские? — снова спросил я.

— Доверим это Олексе Смелому. У тебя нет возражений?

— Нет, друже. Я верю ему, как самому себе.

— Значит, так тому и быть. Собирайся, Олекса, в дальнюю дорогу. Возьмешь с собой полусотню, а обратно возвращайся через Витебск. Там, у князя Скиригайлы, мы и встретимся. В добрый путь!

Наше прощание с Олексой было по-мужски недолгим.

— Даст Бог, свидимся, Роман! — только и сказал мне чернобородый сотник.

Я же только прощально взмахнул рукой.

Мы возвращались в Трокский замок, где ждал нас князь Витовт. Еще по дороге туда пан Ян предложил мне поступить на службу в свое войско, но я отказался, сказав, что меня ждет другая стезя — ученая. Но обстоятельства повернулись иначе, чем я предполагал…

В княжеском замке шли приготовления к походу.

— Ну вот, князь Витовт, наконец-то решил выступить против великого князя Скиригайлы.

— А как же теперь поступите вы — гвардейцы Скиригайлы? — удивленно спросил я Бельского.

— Мешать Витовту мы не станем, ведь он жаждет объединения всей Литвы под одним началом. Тогда и с крейцхерами будет справиться проще… Но кто это?.. Смотри!

Переправившись на остров, где располагались грозные постройки замка, мы увидели крестовых слуг, чувствовавших себя, как дома.

— Видно, князь заручился поддержкой тевтонов на время похода на Витебск… — предположил Ян Бельский.

Но наш перевозчик, все тот же престарелый подчаший Кобзич, внес ясность:

— На Витебск-то они пойдут, но сначала будет набег на земли князя Смоленского! Таково условие великого комтура барона фон Шлипенбаха. Кстати, именно его сейчас принимает наш князь…

— Как же так?.. — невольно вырвалось у меня.

— Да, вопрос с походом на Русь уже решен! — уверенно проговорил Кобзич.

Не успели мы вступить на землю острова, как пан Ян, отведя меня в сторонку, проговорил:

— Видишь, друже, как дела оборачиваются? Придется тебе повременить с продолжением учебы. Поезжай за Олексой. Догони его и предупреди о готовящемся набеге на Русь. Понял меня?

— Еще бы!

— Действуй! Возьми с собой охрану. Скажешь, я приказал. Мне же придется отыскать способ, как задержать наступление княжеской рати. Береги себя, Роман!

Так вот и получилось, что проблески утра следующего дня я встретил снова в седле. За мной скакали трое привычных к походам и кочевой жизни псковских лучника. А с ними мне сам черт был не страшен. Начиналась новая глава в моих приключениях, о которых, даст Бог, я когда-нибудь поведаю в своих записках.

А пока комья грязи из-под копыт, клочья пены и загнанное дыхание коней — вот все, что я видел и слышал. Теперь стал дорог каждый час, каждый день. Мы должны были успеть известить Олексу о готовящемся набеге до того, как он подъедет к передовым постам русичей. И мы непременно его предупредим, чего бы нам это ни стоило.

* * *

Да, меня зовут Роман, и это я в недавнем прошлом участвовал в поиске древних рукописных книг и в организации возвращения их князю Смоленскому, у которого они были похищены в результате грабительских набегов с литовской стороны. И это все произошло в 1386 году от Рождества Христова…

А в следующем году королевой на польский престол взошла четырнадцатилетняя Ядвига — дочь покойного короля Польши и Венгрии Луиса Анжуйского. В мужья ей был избран Великий князь литовский Ягайлло. Принимая из рук юной невесты польскую корону, Ягайлло обязался отдать великокняжество сыну народного героя Литвы Кейстута — Витовту. Но он обманул ожидания литвинов, отдав предпочтение своему родному брату, Скиригайле. Новоявленный король польский даже заставил Витовта целовать крест на верность брату как Великому князю Литвы.

Витовт Кейстутович не смирился. Всеми правдами и неправдами он старался захватить великокняжеский престол и тем самым объединить разрозненную Литву, ослабленную бесконечными княжескими междоусобицами. Только сильное государство могло противостоять владычеству Тевтонского ордена, чьи рыцари, собранные со всех европейских государств, постоянно нападали и грабили литовские земли.

Чтобы не дать укрепить позиции кому-то одному, крестовые рыцари сталкивали литовских князей между собой, помогая то одному, то другому. Вот и Витовту они содействовали до поры до времени, не забывая своих интересов.

Когда рыцарский орден подбил князя Витовта совершить набег на Русь, обещая, что затем поможет ему взять Витебск и изгнать из Литвы Скиригайлу, была уже зима. И совместный поход решено было перенести на будущее лето.

…Набег на русские земли не увенчался успехом. Крестоносцев и их союзников на порубежье уже ожидало сильное войско князя Смоленского, нападать на которое никто не решился. Повернув на Витебск, союзники быстро овладели городом, но Скиригайлы там не оказалось. Он успел укрыться за более мощными крепостными стенами города Вильно.

Витовт осадил и Вильно, но здесь ему не повезло окончательно. Умелая оборона крепости комендантом Москоржевским заставила его вместе с рыцарями снять осаду и удалиться в Пруссию.

И все же Витовт не смирился. В 1391 году он вновь выступил с орденским войском против Ягайллы и его брата. Объединенным силам удалось овладеть городами Гродно, Лида и вновь осадить Вильно.

Король Ягайлло решил пойти на мировую со своим родственником. В переговорах помог Генрих Земовит, князь Плотский. Встреча двоюродных братьев произошла в Острове, близ Лиды. И примирение состоялось! Витовта торжественно короновали в Вильно на великокняжеский престол, а Скиригайла получил в удел стольный град Киев.

Витовт добился того, о чем мечтал. Теперь у него были развязаны руки, и он смог начать длительную нелегкую борьбу с тевтонами, которая сильно ослабила орденство и отбила у него всякое желание «ходить на Русь». Им стало не до того.

А о библиотеке князя Смоленского до ныне дошло мало сведений. Известно только, что сначала она была вывезена поляками за пределы земли Русской, а спустя некоторое время ее возвратили в Смоленск псковские лучники. Позже книги этого уникального собрания перешли в Либерию Иоанна Грозного. «Синайский кодекс», иллюстрированный «Апокалипсис», книги, написанные первосвященниками, среди которых находился и «Апостол», и некоторые другие, составили жемчужину этого уникального литературного собрания.

В конце своей жизни, которая была наполнена еще многими приключениями, я — придворный лейб-медик польского короля — решил записать все, что произошло со мной по выходу из университета. Буду надеяться, что Господь Бог даст мне время, чтобы закончить мои записки».

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 26 РУСЬ. У КАЖДОГО СВОЙ ПУТЬ

Вся троица несколько дней прожила у отшельника, поровну деля скудные запасы. Хозяин хотя и не показывал этого, но был рад гостям. Однако время шло, и однажды Беспалый сказал:

— Наверняка все успокоилось. Расходиться надо.

— И куда ты пойдешь? — спросил отшельник.

— Не знаю, — пожал плечами Беспалый. — Куда глаза глядят. Правда, сначала пару дел выполнить надо…

— Рассказывай, — велел отшельник.

И Сила безропотно подчинился его требованию.

— Перво-наперво попробую кого-нибудь из братвы выручить, пока их всех на кол не посадили.

Колдун взял Силу за руку и внимательно посмотрел в серебряное блюдо, в котором была налита вода, сиявшая в лучах солнца разными цветами и вовсе на воду сейчас не похожая, а больше — на хрусталь.

— Нет, этого делать тебе не следует. Судьба настигла каждого из них, и не тебе становиться на ее пути.

— Еще попробую атамана сыскать.

Отшельник снова посмотрел на воду.

— Что ж, попробуй, может, и удастся сполна ему долг вернуть.

— Ну, а мы? — спросил Гришка. — Может, с Силой?

— С ним нам лучше будет, — поддакнула Варя.

— Нет, дети мои, — возразил отшельник. — Ваш путь иной. Лежит он в дальние края, и где он закончится — мне неведомо.

— Тогда идти нам счастливую землю искать: Беловодье, — сказал Гришка.

— Что ж, попробуйте. Хотя мне неведомо — дойдете ли вы до конца. На все воля Божья.

Агафон взял за руки всех троих и вздохнул:

— Идите.

И они ушли в нелегкий путь — каждый за своей судьбой.

* * *

Боярин Матвей решил доставить в Первопрестольную изловленного им атамана Романа самолично, поскольку теперь в этом городе не доверял никому. В сопровождении верных слуг, в хмурый, туманный день привез он закованного в цепи предводителя разбойников в столицу и там передал его начальнику Разбойного приказа.

В тот же день о том стало известно царю Михаилу Федоровичу, который проявил к этому делу живейший интерес.

Незамедлительно атаман был подвергнут пыткам. Сопротивлялся он недолго и почти сразу же выдал всю свою историю, а потом ползал на коленях и умолял простить его, обещая чем может послужить государю. Создавалось впечатление, что он полностью сломлен и уничтожен, не способен теперь к каким-либо решительным поступкам. И куда только девался жестокий и решительный Роман Окаянный, державший в страхе не одно воеводство!

Оказывается, происходил Роман из знатного рода, проживал в городе на западной окраине государства Российского, занимал почетный пост.

Когда ринулась на Русь вражья польская сила, то иные, как новгородцы, держались твердо и стойко, другие же, как собаки, поджали хвосты и лизали пятки самозванцу. Чернь и продажные бояре, соблазненные посулами и испуганные угрозами, преподносили врагам ключи от русских городов. Потом говорили, что Лжедмитрий ни одного города не взял силой оружия, а все подметными письмами.

Роман, значительно обедневший от гулянок, запутавшийся в долгах, в момент приближения самозванца почуял, что можно будет хорошо поживиться. С другими такими же мерзавцами, как и сам, убил местного воеводу, подбив на бунт самый никчемный народишко, и открыл ворота города, за что был принят и обласкан новым «царьком».

При новом дворе Роман пришелся ко двору. Там баловались черным колдовством. Лестью и подлостью он завоевал довольно высокое положение. Был он отважен, свиреп и слишком падок до денег. Когда началась Смута, пытался перебежать на сторону противника, потом вернулся обратно. Наконец поляков погнали прочь, а Роман, опасаясь возмездия, отправился в Польшу при обозе с награбленными ценностями.

Охрану обоза атаковала русская конница, началась ожесточенная драка, часть обоза в самый тяжелый момент вырвалась. Роману, раненому и истерзанному, удалось выбрался все же живым. Он долго брел, спотыкаясь, по лесу и неожиданно наткнулся на остатки обоза, при котором находилось четверо шляхтичей и двое «переметов», таких же, как и он сам. С их слов Роман понял, что все богатства надежно припрятаны до лучших времен, поскольку довести их до Польши в полной безопасности надежды не было никакой. Место, где спрятаны сокровища, было вычерчено на листах древней рукописной книги под наименованием «Апостол».

В те дни невезение, казалось, накрепко вцепилось в Романа. Русская конница под предводительством боярина Матвея вновь настигла остатки обоза. Спастись удалось только Роману, который в последний миг сумел выдрать листы из книги, но рассматривая их, к ужасу своему, понял, что вырвал лишь две страницы, тогда как схема была на четырех. Боярин Матвей в пылу схватки узнал в нем своего старого врага и с тех пор был убежден, что только один этот человек знает тайну пропавшего обоза.

Отныне ходу к честной и сытой жизни для «перемета» не было. Или в Польшу бежать, где он — не слишком желанный гость, поскольку пользы теперь от него не было бы, или оставаться в России. Но здесь он числился врагом, и немало нашлось бы тех, кто с удовольствием вздернул бы его на первом попавшемся суку. Оставалось перейти к жизни тайной и заняться грабежом да разбоем, в чем он быстро преуспел.

Однажды Роман все же попался государеву человеку в полон. Грозили ему большие неприятности. В мыслях распрощался он уже с жизнью. Но изловившим его оказался воевода Семен Иванович.

Роман быстро понял, как найти с ним общий язык. Красочно расписал несметные богатства, которые были в обозе, убедил, что неплохо было бы вместе распорядиться ими. Рассказал и об утраченном «Апостоле». И воевода клюнул на наживку. Притом не просто клюнул, а вспомнил, что видел где-то такую книгу. Подобные книги на Руси — редкость и ценность, поэтому, когда появилась зацепка, найти её казалось задачей вполне реальной. Корыстолюбцы заключили договор. Воевода, предварительно разузнавший все о Романе и убедившийся, что тот действительно имел отношение к обозу, уговорился заняться поиском вместе с ним. Отпустив разбойника, он взял у него одну часть плана.

С тех пор для обоих поиск книги — недостающего звена в цепи, ведущей к несметным богатствам, стал навязчивой идеей. Книга то возникала на их горизонте, то вновь пропадала. Постепенно, с годами, энтузиазм погони за призрачной драгоценностью поутих.

Но вот след возник вновь. Роман узнал, что фолиант находится у муромского купца Луки. Его он и пленил, и допросил в лесу, к удивлению своему, узнав, что книгу нужно искать в местах, где заправляет ныне сам воевода Семен Иванович. Пришлось снимать шайку с насиженного места и отправляться в те края. Там продолжилось странное сотрудничество того, кто занимался лиходейством, и того, кто по долгу своему должен был с лиходеями бороться, не щадя живота.

Хотя главным был поиск книги, но воевода не брезговал и тем, чтобы оказать своему приятелю помощь и в разбойничьих делах. Так, это он помог взять казну государеву, от чего получил с нее львиную долю.

Пособничал Семен Иванович и в других непотребных делах. Когда Евлампий-Убивец начал тащить на себя одеяло власти и в шайке возникла угроза бунта, Роман долго думал, как бы от зачинщика избавиться. В открытую схлестнуться с ним он побоялся. А когда Убивец собрался громить починок, Роман организовал там ловушку, подбросив сведения об этом губному старосте, в надежде, что Евлампия со товарищи поубивают стрельцы. Ну, а если бы кто-то остался жив и сдал логово, то атаман подготовил отступление — новый схрон на болотах, еще более недоступный.

После вынесения смертного приговора Роман выпросил встречу с царем, но тот, внимательно выслушав преступника, оставил приговор в силе — четвертование. Атаман стал тих, подавлен и дрожал, как осиновый лист. Даже охранники относились к нему с пренебрежением и некоторой жалостью.

А зря. Это была хитрая и умная игра. Убедил-таки, ослабил бдительность стражи коварный атаман и в один прекрасный день оглушил охранника, перерезал глотку другому и исчез.

Доходили слухи, что занялся Роман прежним своим промыслом — разбоем. Стал он куда жестче и опаснее и сколачивает новую шайку пуще прежней.

А Варвара с Гришкой бродят по белому свету в поисках сказочного края, в котором совсем нет места человеческой злобе, насилию и отчаянию.

Матвей живет на покое в своей вотчине. Он надеется, что атаман надумает объявиться, и потому разослал верных людей во все края, ожидая вестей и своего часа.

А Сила — в пути. Он тоже хочет поквитаться с атаманом. И тоже уверен, что встреча эта когда-нибудь да состоится. Но это уже совсем иная история.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.