— А она забеременела.
— А она забеременела, — эхом отозвался Сашка. — И ждала от меня определённой реакции. Самое поганое, что она не сомневалась в моём решении. И это самый ужасный момент моей жизни, я никогда не забуду, как она смотрела на меня. Как побледнела после моих слов, как глаза потухли. Я тогда не воспринял всерьёз, ну расстроилась, девочка, что ж поделать. А потом, спустя годы, вспоминая… Я уже даже не знаю, не помню, как всё было, наверное, я со временем что-то себе придумал. Но оттого ещё ужаснее. Потому что я тогда не готов был её слушать. Я знал, что всё не вовремя, и я просто не хочу.
— Ты её бросил?
— Нет. Я попытался ей объяснить. — Сашка хмыкнул. — Про кинотеатры. А потом попросил сделать аборт. Даже денег дал, последние, что были, все оставил. — Емельянов снова привалился к подушкам, носом шмыгнул. — И уехал заниматься своими делами. А когда вернулся через неделю, выяснилось, что она ушла. Собрала вещи… забрала деньги и ушла.
— Ты её искал?
— Тань, да что её было искать? К родителям уехала. Я за ней, конечно, поехал, меня там встретили весьма прохладно, что и понятно. Но Ольга сама… Я был уверен, что она меня простит. Был уверен, что она… аборт сделала. По крайней мере, я так понял. Я хотел это услышать, и сделал нужные для себя выводы. Но она тогда сказала, что жить со мной не хочет, что простить не сможет, что перестала меня понимать, и ждать устала, и поэтому лучше на этом расстаться. Ты удивишься, если я скажу, что обиделся?
— Ох, Саша.
— Да, вот такая я идиотина. Но я на самом деле разозлился и обиделся. Не понимал, как она может не слышать меня, я ведь ей всё обещал, честь по чести. И свадьбу, и детей, и достаток. Но потом, позже. Ведь чтобы чего-то добиться, нужно время, нужны силы, нельзя отвлекаться. В итоге, она не захотела понять меня, я не захотел понять её, и мы расстались. И я успокоился довольно быстро.
— В этом я не сомневаюсь. Стюардессы пошли косяком.
— На стюардесс, любимая, как и просто на перелёты в тёплые страны, нужно было ещё заработать. Но я почувствовал облегчение. Больше не надо было рваться в Москву, не надо было придумывать оправдания, тратить время, пытаясь успокоить и в чём-то убедить тоскующую женщину. Я работал, я отдыхал, жизнь не шла, неслась вперёд, а время шло. Я об Ольге почти не вспоминал. Иногда ловил себя на мысли, сожаления не чувствовал, просто неловко становилось, и проще было снова забыть. А спустя года два, в Москве случайно встретился с однокурсником, а у того жена с Ольгой, как оказалось, дружбу водит. Ну, и в разговоре просто всплыло, мол, замужем, ребёнок, вот недавно день рождения сыночку её отмечали, двухлетие, подарок дарили… И я как-то за это двухлетие зацепился, осторожно выспросил в каком месяце, какого числа, посчитал… Не выходило по-другому, никак. Мой. Получалось, что аборт она не делала, обманула. Я тогда несколько дней сомневался, сам не свой ходил, а потом плюнул на всё и поехал к ней. Точнее, к её родителям. Оказалось, что она там и живёт, с мужем. Меня увидела, и её прямо перекосило. И отрицать ничего не стала. Я начал ей про даты, что всё посчитал. Ну, знаешь, как мужики считать умеют. — Я сглотнула. А Сашка головой покачал, занятый воспоминаниями. — А она только подтвердила, что ребёнок тот самый, никакого аборта она не делала. Но только меня это никак не касается. Потому что я никто, а у её сына есть отец. Который воспитывает, который любит, который ответственность нести не боится. Взрослый, правильный, серьёзный мужчина, и она его любит. Короче, мне и не снилось. И я стоял на улице, разговаривал с ней, и смотрел, как незнакомый мужик качает на качелях моего сына. И я ничего не мог с этим сделать. Потому что я на самом деле этому пацану никто. Биологический фактор. А мальчишка счастливо смеялся, и крепко держался за поручни. Я почему-то очень хорошо запомнил. Совсем не рассмотрел его лицо, а вот как он за поручни держался, запомнил. И как смеялся, запомнил.
Я секунду сомневалась, потом руку протянула и положила её Сашке на плечо. Потом и щекой прижалась.
— Ты больше не пытался?
— Нет. Знаю, что у них ещё ребёнок родился, в общем, у них семья. Ольга этого и хотела, и я не имею права всё портить. Это даже я понимаю. Влезать и притворяться отцом… шестилетний ребёнок не в состоянии этого понять. Да и я не в состоянии объяснить. У него есть отец, Тань, и я знаю, точно знаю, что из него отец лучше, чем из меня. По крайней мере, для этого ребёнка. У меня права нет влезать в их семью.
Я взяла его под руку и прижалась к его боку.
— Ты прав.
— Да?
Я покивала. Потом спросила:
— Родители знают?
— Нет. К моменту нашего с Ольгой расставания у нас с отцом был пик конфронтации, практически не общались. Я только мать перед фактом поставил, и то не сразу. А уж признаться, что я оказался столь никудышным человеком… как-то неловко. Мать точно с ума сойдёт.
Я осторожно взяла его за руку, разглядывала наши пальцы. Чем его успокоить — не знала, да и стоит ли это делать, тоже ясно не было. Мне почему-то казалось, что успокоений Емельянов как раз и не ждёт, он в них не нуждается, он себе приговор давно вынес.
— И в этом ты прав. Родителям лучше рассказывать приятные вещи.
— Ага. Их в моей жизни хоть отбавляй, да?
— Но ты ведь уверен, что их достаточно? — Я пыталась пошутить. — Ты же любишь свою жизнь.
Сашка хмыкнул, потом руку свою освободил, и меня ею обнял.
— Я тебя люблю. — Слегка навалился на меня, мне пришлось откинуться на подушки, и Сашка заглянул мне в лицо. Его нос коснулся моего носа, я чувствовала его дыхание на своих губах, но целовать он меня не спешил. Вместо этого спросил: — А ты меня любишь?
Спросил серьёзно, и мы замерли в обнимку. Но ненадолго.
— Ты же знаешь, что люблю. И твой рассказ ничего не изменил.
— Да?
— А разве мог? Я и полюбила дурака. Что ж теперь?
Сашка ухмыльнулся, потом всё-таки поцеловал. Немного сполз и лёг рядом со мной. А я потянула на нас одеяло.
— Замёрзла?
— Немного. Это после дождя…
— Да. А, вообще, знаешь, Танька, мы с тобой оба умом-то не блещем. Я после сегодняшнего твоего танца под дождём, это очень хорошо понял.
— Сам ты дурак, — обиделась я. Сделала попытку из его рук вывернуться, но в итоге лишь повернулась на бок, прижалась спиной к Сашкиной груди, а он обнял меня. В одеяло закутал, сунул ладонь мне под ночнушку, ещё раз поцеловал, на этот раз в щёку, и вскоре затих. Правда, я не думала, что Емельянов заснул. Лежал тихо, но время от времени вздыхал. А я держала его за руку, и думала. Думала о девушке Оле, которой этот болван сделал так больно. И не из подлости, не из бездушия, а просто потому, что по молодости лет не смог понять, насколько для него это важно — ребёнок. А когда понял, очень быстро поставил на себе крест, потому что по его убеждению, человек, способный к родительским чувствам, никогда подобным образом не поступит. И свою дальнейшую жизнь строил, отталкиваясь от этого. Жизнь была весёлая, забавная, но пустая. И он всё-таки это чувствует, как не пытается заполнить её дорогими причудами. Но хорошо хоть чувствует.
Утром я разозлилась на телефон. Сначала за стенкой зазвонил мобильный Емельянова, звонил долго, но я смогла убедить себя, что звук за стенкой меня совсем не тревожит. Сашка вот даже не дёрнулся. Но когда зазвонил стационарный, совсем рядом, я разозлилась. Глаза открыла, несколько секунд собиралась с силами, потом всё же с постели поднялась. Емельянов, почуяв моё отсутствие, перевернулся на живот и ткнулся носом в мою подушку. Я же на часы посмотрела. Не мудрено, что звонят, десять утра почти.
— Александр Григорьевич занят, он подъедет позже, — объявила я молодому человеку, который представился ведущим менеджером. Если честно, мне спросонья было абсолютно наплевать, куда он кого вёл. — Совещание с персоналом? — Я заглянула в спальню, посмотрела на любимого, который дрых без задних ног и ни о каком совещании не думал. — Отмените. У него экстренная встреча. Конечно, передам, не беспокойтесь.