Орки, которых угораздило попасть под ноги Джарольду, погибли под его огромными, беспощадно топчущими ксеносов ступнями.
Очередь штурмового болтера зацепила бочку с прометием, примотанную к борту полугусеничного вездехода. Топливо внутри занялось и сдетонировало, разнеся машину на куски. Искореженные детали вездехода разлетелись на двадцать пять метров от места взрыва.
После серии негромких хлопков пусковые ракетные установки на мощных плечах дредноута дали залп по машинам, сгрудившимся за все редеющей цепочкой боевых мотоциклов.
Те из орочьих байков, что не успели вовремя затормозить, пролетели мимо дредноута. Упустив мишень, наездники предпочли поддать газу и помчались навстречу надвигавшейся линии Астартес.
Брат Джарольд разнес три мотоцикла орудийным огнем, и еще столько же столкнулись с грудой искореженной техники.
Многие из орочьих водителей ужаснулись, обнаружив, что после их согласованной бомбардировки дредноут остался невредимым, и в последний момент резко свернули, чтобы избежать столкновения с неподвижной громадиной. Но один не успел среагировать вовремя и вынырнул из выхлопов ехавшего впереди байка прямо на дредноут.
Боевой мотоцикл врезался в брата Джарольда с силой реактивного снаряда. Не обращая внимания на удар, Джарольд схватил байк своим гигантским силовым кулаком. Оба закрутились вокруг своей оси от инерционного момента машины. Орк все еще цеплялся за широкий руль, когда прямое попадание из штурмового болтера зажгло горючее в топливном баке. Дредноут выпустил байк на самой высокой точке дуги, и тот, кувыркаясь, огненной ракетой врезался в другой мотоцикл и разрушил машину вместе со всадником.
Яростная атака дредноута и смертоносная комбинация его пушки и штурмового болтера практически уничтожили передовую линию Маньяков Скорости. И все это время, неслышимый за ревом мотоциклов и грузовиков, штурмовой пушки и болтера, а также оглушительными взрывами топливных баков, брат Джарольд призывал на головы мерзких ксеносов гнев Императора и его примархов.
Когда мотоциклы отряда быстрого реагирования Черных Храмовников и «лендспидеры» эскадрона поддержки по сигналу маяка вышли к десантной капсуле дредноута, в вой двигателей грубой орочьей техники, работающей на прометии, вплелось куда более стройное гудение бронемашин Астартес.
Орков поразила ярость первой атаки брата Джарольда, но это оказалось лишь цветочками по сравнению с тем, что началось, когда в бой вступили Мстители Ансгара — ударный отряд, сформированный в память о погибшем чемпионе Императора.
Горько-сладкие дымы курений вились в воздухе и клубами поднимались к своду боевой часовни, наполняя пространство собора искрящимся ароматическим туманом. В изменчивых струях пара возникали силуэты — очертания стометровых ребристых колонн, кресты и черепа, украшавшие контрфорсы, и статуи, изображавшие павших героев ордена.
Светосферы, выполненные в форме черепов, были притушены. Сервитор-киновит тащился через храм, задувая леса горящих свечей, в то время как его напарник обрезал фитили и счищал с черных железных канделябров наплывы воска.
Звук, с которым распахнулись двери из изъеденного временем дуба — двери настолько древние, что дерево их почернело, — наполнил боевую часовню как грохот отдаленной канонады. Капеллан Вольфрам открыл глаза, не забыв, однако, дочитать молитву. Поднявшись с коленей, он встал во весь рост перед Алтарем Солемнус. Его взгляд снова упал на пустующие углубления, где должны были находиться Черный Меч, увенчанный лавром шлем чемпиона и его любовно изукрашенная Броня Веры.
Вольфрам обернулся. Одна рука — каждый сустав латной рукавицы отмечен знаком черного креста и белого черепа Храмовников, постоянным напоминанием о том, кто хранил души крестоносцев, — сжала рукоять крозиуса арканум. Древний артефакт одновременно был и символом должности капеллана, и полноценным оружием. В древке реликвии прятался генератор разрушителя. Это простое дополнение превращало расширяющиеся на концах лучи креста Храмовников в смертоносный силовой топор.
По выложенному каменными плитами полу простучали шаги. Эхо раскатилось под сводами храма и донеслось до капеллана сквозь удушливые облака дыма, поднимающиеся от горящих в жаровнях кусочков ладана. Вольфрам выпустил рукоять крозиуса.
Тяжелая поступь раздалась ближе. Клубы дыма разошлись, и гигантский силуэт, не принадлежавший ни человеку, ни машине, но в котором было что-то от того и другого — который был чем-то большим, чем то и другое, — выступил на свет. Пламя свечей вздрогнуло при его приближении.
Вольфрам заметил поврежденный в битвах флагшток и глубоко втравленные в корпус готические буквы и низко поклонился.
— Во имя Императора, восседающего на Троне Священной Терры, рад видеть тебя, брат Джарольд, — сказал он. — Что привело тебя в это святое место за час до заутрени?
— Да пребудет с тобой благословение Императора, брат-капеллан, — ответил механический голос древнего воина.
— Ты не дремлешь на борту «Голиафа» вместе с остальными дредноутами?
— Сейчас не время для отдыха.
— Но наши недавние свершения на Армагеддоне дорого нам обошлись, — заметил капеллан. — Отдых необходим.
— Я не могу спать, брат, когда еще так много его священных трудов остались незавершенными. К тому же я достаточно долго спал!
— Тогда что я могу сделать для тебя, брат? — спросил капеллан.
— Я пришел просить у тебя совета.
Голос дредноута прогремел, как захлопнувшиеся двери склепа.
— Моего совета, брат? — переспросил Вольфрам, удивленный прямотой брата Джарольда.
Это древние обычно делились своей тяжко заработанной мудростью с остальными членами ордена; они не приходили к другим за советами.
— Тебя что-то беспокоит?
— Да, я обеспокоен, брат-капеллан!
Дредноут замолчал.
— Говори, брат. Тебе нечего стыдиться.
— Есть!
— Понимаю. Ты говоришь об утрате брата Ансгара.
— Да, брат. Когда избранный Императора более всего нуждался во мне, я не смог ему помочь!
— Молился ли ты об этом?
— Я неустанно провожу время в покаянных бдениях с момента моего возвращения на флот. Я думаю лишь о судьбе брата Ансгара, и ни о чем другом!
— Я тоже проводил время в молитве и размышлениях по этому поводу, — сказал Вольфрам.
— В самом деле, брат?
— Да. Ты не можешь винить себя в том, что произошло. Обвиняй чудовищ, богопротивных ксеносов, все еще оскверняющих своим присутствием мир. Очисти себя от мук вины в пламени битвы. Рази ксеносов болтером, кулаком и пушкой во имя отмщения. Используй ту ярость, что поселил в твоей душе Император, дабы обрушить его гнев на головы зеленокожих. Не ведай раскаяния. Не проявляй жалости к чужакам — и у тебя не будет повода для сомнений.
Между капелланом и дредноутом повисло молчание. Брат Джарольд размышлял о словах Вольфрама.
— Так ты веришь, что все это часть большего плана? Его божественного замысла для Армагеддона? Для нашего крестового похода? Для меня?
— Я не знаю, брат Джарольд, — признался Вольфрам, покачав головой. — Но зато я знаю, что никто не выступил вперед, дабы принять на себя мантию его чемпиона, получив от него божественное откровение, — хотя готовы к этому многие.
— Значит, ты веришь, что брат Ансгар еще жив!
Аугментированный голос дредноута внезапно прозвучал как голос юного кандидата, еще не посвященного в братство и отчаянно нуждающегося в утешении.
— Я знаю это. Непонятно где и, возможно, едва жив, но Император не оставил бы нас без духовного лидера, пока судьба этого мира еще не решена. И брату Ансгару не обязательно сражаться рядом с нами, чтобы вдохновлять участников крестового похода «Солемнуса» на подвиги!
Дым курений обвивал неподвижную фигуру дредноута. Когда брат Джарольд снова заговорил, вибрация динамиков вокса заставила дым колебаться, рисуя новые узоры.
— Тогда мой путь ясен, — произнес дредноут.
Капеллан Вольфрам взглянул вверх, на свитки, украшавшие запертый в корпусе дредноута саркофаг Джарольда.