Я рванулся назад к себе, вбежал в комнату и замер на пороге: плотная стена по-прежнему висела за балконом. И не было за ней ни мальчишек, ни их матерей, ни воинственных криков — только серая неподвижная масса. Впрочем, она уже не была только серой и неподвижной. Что-то в ней переливалось, сверкало, будто в стене водопада, освещённой солнцем.
Сзади меня кто-то удивлённо присвистнул. Я обернулся: Ганя заворожённо смотрел на стену, потом подошёл к ней и, как я сам раньше, окунул в неё руку.
И тут же выдернул с криком:
— Током бьёт!
Я усомнился:
— А не врёшь? Я пробовал — ничего…
— Попробуйте ещё раз.
Я послушался совета и тоже отдёрнул руку: било несильно, но ощутимо — вольт на тридцать-сорок.
— Что это? — спросил Ганя.
— Дождь, — ответил я.
— Нет, серьёзно?
— Я вполне серьёзен. Ты давно дома?
— С час, наверно. А что?
— Дождь пошёл минут пятнадцать назад, а перед ним по двору прогулялся ветер…
— Точно, — подтвердил Ганя, — прямо ураган какой-то. И сам дождь сначала полил как из ведра…
Ганя учился «на физика», и ему можно было простить этот литературный штамп. Я спросил только:
— Сначала как из ведра, а потом утих?
— Почти сразу.
— А у меня наоборот: не стих, а превратился в стенку.
— Так не бывает, — протянул Ганя-реалист.
Я обозлился:
— Не бывает. Верно. А мы сейчас спим или галлюцинируем. Чему тебя учат, физик?
Ганя не отвечал, молча смотрел за окно. Сейчас он напоминал собаку-ищейку, которая только принюхивается: где след? Тонкий вздёрнутый нос его, казалось, ещё заострился, а голубые глаза «выкатились» шариками.
— Слушайте, — сказал он, — а давайте-ка перелезем через барьер.
— Током ударит.
— Верно… — Ганя задумался. — Смотрите: у вас окна выходят на запад, а у нас на восток. У вас феномен стенки наблюдается, а у нас нет… — И вдруг заорал: — Парадное!
Дверь подъезда выходила туда же, куда и мои окна. По теории, ни войти, ни выйти из неё сейчас никто не мог.
Но теории далеко не всегда подтверждались практикой. Истина, конечно, банальная, но ведь и банальную истину никто не отменял. Толкая друг друга, мы выскочили на площадку, сбежали по ступенькам и затормозили у выхода, где на стуле восседала с вязаньем лифтёрша тётя Варя и смотрела на улицу сквозь открытую дверь подъезда. А видела она всё тот же двор, тот же гараж с амбарными замками на воротах, тех же мальчишек, гоняющих босиком по лужам, тот же дождь, который неспешно моросил, булькал пузырями на асфальте. Короче, видела тётя Варя то же, что и мы: ни тебе «стены мрака», ни тебе «занавески с током». Всё обыденно, привычно: гуляйте по лужам, дорогие члены жилкооператива!
— Дождь-то какой хороший, — сказала тётя Варя. — К грибам дело…
— Уж и хороший… — провокационно усомнился Ганя. — Это он сейчас к грибам, а пять минут назад какой потоп лил!
Тётя Варя удивлённо на него посмотрела, спросила сварливо:
— И где же это ты потоп видел?
— За окном, — сказал Ганя, — где ж ещё…
— Над отцом смейся, — обиделась тётя Варя. — Он тебе посмеётся ремнём по заду. Тогда про потоп и ври…
Я решил вывесить белый флаг примирения.
— Поздно его ремнём-то. Не исправишь уже… — Я вздохнул лицемерно: — Теперь ему одна дорожка — в науку.
Ганя хихикнул и пошёл под дождь. Я вышел следом и сказал наставительно:
— Старших надо уважать. Ты понял, физик?
— Нет, — отмахнулся Ганя. — Я другое понял: мы с вами стали жертвами наведённой галлюцинации. Смотрите.
Я посмотрел. И увидел два окна моей квартиры, облупленный заборчик лоджии, за стеклом на подоконнике стопу старых рукописей.
— Или стенки не было, — подытожил Ганя, — или она рассосалась. Третьего не дано.
Безапелляционность Гани меня почему-то расстроила: мне хотелось «третьего», которого «не дано». Странное всё-таки существо человек: всё устроилось, всё само собой разрешилось, никаких тайн, никакой фантастики — живи спокойно. Ан нет, обидно: как так «никаких тайн»? Только что была, сам щупал, а теперь исчезла? Не выйдет, граждане, подайте мне сюда мою тайну, а я уж в ней разберусь.
Я перелез через невысокий штакетник и подошёл прямо по газону к своему балкону. Может быть, я хотел влезть на балкон, может, ещё что-нибудь — не знаю, не спрашивайте. Только протянул руку, пытаясь ухватиться за барьер, и… наткнулся на стену. То есть это я потом понял, что на стену, а тогда лишь почувствовал, что мне что-то мешает. Как будто перед моими окнами вровень с торцом дома выросла не видимая глазом преграда. Ну, стена, если хотите. Кулак ударялся об это «невидимое», упруго уходил в него на сантиметр-два, а дальше — стоп, что-то не пускает.
Я пошёл вдоль балкона, «прощупывая» стену. Она начиналась от угла дома и тянулась до подъезда: Неведомое всё-таки существовало и затрагивало почему-то только окна моей квартиры. Впрочем, верхнюю границу стены я не искал: может быть, она поднималась до второго этажа, или до третьего, или до десятого. В конце концов, это уж забота живущих сверху…
— Вот так штука! — В голосе Гани не было ни удивления, ни страха. Скорее, восторг, восхищение: надо же, так повезло, такой феномен подвернулся!
А то, что этот, с позволения сказать, феномен оградил мою квартиру от остального мира, так то мелочи жизни, стерпится-слюбится, человек ко всему привыкает, да и, может, ненадолго сие. Последнее, кстати, и примиряло меня с «феноменом».
— Вот что, — сказал серьёзно Ганя, — пошли к вам, разработаем план эксперимента. К делу надо подойти строго научно…
Человек легко мирится с неизбежным. В моём случае неизбежным была стенка и, стало быть, «строго научный эксперимент» под руководством Гани. Поэтому я смирился и пошёл за ним.
В квартире было темно и тихо: за окном всё так же чуть переливалась искорками матово-серая «занавеска».
— Эффект зеркальных очков, — сообщил Ганя. — Только наоборот: с улицы всё видно, отсюда — ни черта.
Оттого, что «эффект» получил наименование, легче мне не стало. Я хотел свободы — понятной и привычной.
— Ганя, — сказал я жалобно, — давай куда-нибудь позвоним.
— Куда? — спросил Ганя.
— В Академию наук. Или в милицию.
— А в сумасшедший дом не хотите? — поинтересовался Ганя.
— Оттуда охотнее приедут. Нет уж, слушайте меня и получите суперматериал для научной статьи в вашем журнальчике…
Я послушался его и в течение получаса выполнял роль лаборанта: бегал на улицу, исправно кричал в окно, жестикулировал и подводил итоги. Итоги были таковы: «стена-занавеска» звук не проводила — кричи не кричи; с улицы я видел всё, что Ганя вытворял в комнате («эффект зеркальных очков»); снаружи стена по-прежнему оставалась упругой и непроходимой, а изнутри она легко пропускала как руку (живая материя), так и полуметровую линейку (неживая материя). Что касается материи неживой — не знаю, а живую ощутимо било током. Правда, поменьше, чем раньше.
После подведения итогов Ганя утомился и иссяк.
— Каковы выводы, профессор? — спросил я его.
— Успеете с выводами, — невежливо сказал «профессор». — Я ещё эксперимент не закончил.
Эксперимент и вправду требовал продолжения. Дело в том, что «эффект зеркальных очков» не объяснял довольно странного обстоятельства. Наружный наблюдатель (терминология Гани) видел, как экспериментатор выходит на балкон, протягивает руку и… она исчезает. Как отрезанная, как опущенная в тёмную воду. Этот фокус, вполне достойный Кио, Ганя запечатлел своим «Зенитом» и теперь, видимо, размышлял о том, куда же исчезает «живая и неживая материя».
— Ладно, — сказал он решительно и встал с кресла. — Побоку сомнения. Учёный должен быть решителен и бесстрашен.
— Ты куда? — испугался я.
— Через балкон — в неизвестность! — Ганя любил красивые фразы.
— Ударит током.
— Пусть. Я страдаю во имя науки.
— Посиди, страдалец, — сказал я. — Не время страдать. Ты лучше посмотри, что с «занавеской» делается.