Из-под горы трупов выползает Меланфий, козопас, и пытается скрыться.
Кто это?
Евмей. Меланфий это, господин. Средь пастухов единственный предатель. Тот, кто из палаты оружие похитил для женихов.
Одиссей. Ползет, крадется и думает, никто его не видит. Долго он прятался средь трупов. Схватить и вытащить во двор. Уши и нос обрезать, мошну, руки и ноги отсечь и на съедение бросить собакам.
Телемах и Евмей налетают на Меланфия и вытаскивают его во двор.
Две честные и верные рабыни вводят в зал кучку рабынь-развратниц, связанных веревкой.
(Легко, почти дружеским тоном). Принимайтесь за работу, рабыни. Сначала уберите трупы. Кладите их рядами, друг на друга. Чтоб порядок был и чистота. Потом столы и стулья вымойте все ро одного. Дочиста их надо вытереть мокрою губкой, вплоть до мельчайших царапин. Чтоб пятен крови не осталось. Как только вымоете чисто все палаты, принимайтесь скрести полы железной щеткой. Усердно, я сказал, усердно. Чтоб я потом на половицах не Видел трапезы кровавой ни малейшего следа.
Евриклея (входит с чистой одеждой для Одиссея). Глянь, дитя мое, я плащ принесла тебе и платье. В таком рванье ходить тебе не подобает. Одни кровавые ошметки. Фу! На кого же ты похож, мой мальчик?
Рабыни уносят трупы. Одиссей садится за один из маленьких столов.
Изнеможение одолевает его, рыдание рвется из горла.
Ах, любимый мой, мой славный, мой мальчик золотой, хорошо, все хорошо. Успокойся, на плечи теплое что-нибудь накинь… Девки! Огонь зажгите! Быстро. Подайте серы. Зал, палаты скорее нужно окурить, чтобы отвратить от дома нашего проклятье.
Сцена погружается в темноту. Щебет ласточек. Затем снова сумеречный свет. У окна верхних покоев появляется Пенелопа. Одиссей и Телемах тащат на сцену тележку, на которой в 1-й сцене 2-го акта пары сливались в страстных объятиях. Сбрасывают с нее парусину и демонстрируют трупы женихов. Отец и сын склоняются в поклоне перед царицей.
Акт пятый
Слегка развернутые в разные стороны два кресла в большом зале, в которых восседают Одиссей и Пенелопа. Временами медленный безмолвный наклон головы вперед, поворот шеи царицы, испытующий взор на возвратившегося супруга, потом снова такое же медленное откидывание назад. Одиссей смотрит себе под ноги и ждет, когда с ним, наконец, поздороваются. Как только он поднимает глаза, Пенелопа, увертываясь от него, переводит взгляд в другую сторону. Позади на стенах висят головой вниз трупы рабынь-потаскушек. Телемах стоит за спиной родителей, прислонившись к колонне. Так же и Евриклея находится вблизи Пенелопы на заднем плане.
Пенелопа (вздыхая). Давно так крепко я не спала, как нынче. Так крепко и глубоко с тех пор (наклонившись, долго смотрит на Одиссея), как супруг меня оставил, чтобы увидеть Трою, будь проклято то имя. Чтобы отправиться в страну кошмаров.
Телемах. Матушка: его ты ни о чем не спросишь? Где расспросы, испытующие слова?
Евриклея. Да ты открой глаза пошире! Надежда твоих безлюбых лет сбылась сегодня! Проснись, дитя мое!
Пенелопа. Что шепчешь ты, чтоб раны снова разбередить? Сердце до краев печали уж полно.
Телемах. Матушка! Там он сидит, средь груды мертвецов, облитый кровью, и ты не подойдешь к нему, не поцелуешь в губы, руку не возьмешь?
Пенелопа. Так крепко я спала, что все еще в дремоте, никак я не пойму: куда запропастились женихи?
Телемах. Боги делают тебя слепой, они на это мастера.
Евриклея. Вернулся твой Одиссей! Он дома. Все, как я говорила.
Пенелопа. Любой другой, кто бы ото сна меня с таким известьем оторвал, был бы розгами изгнан из дворца. Тебя ж спасает твой почтенный возраст.
Снова наклоняется вперед, чтобы видеть Одиссея.
Кто же на самом деле тот, который обжор ленивых в гору трупов превратил там во дворе, так что не осталось ни одного? Кто, кто? (Откидывается назад.) Единственный.
Евриклея. Ну вот! Открой же сердце, наконец, радости и счастью! За долгие годы вы оба уж в избытке настрадались.
Пенелопа. То был один из богов. Смертный не мог меня освободить.
Одиссей. Спроси ее, Телемах: не изорванное ль рубище на мне ее по-прежнему сбивает с толку?
Пенелопа. Скажи ему, Телемах: то был один из богов. Тот, что здесь, он не убийца.
Одиссей. Спроси ее, Телемах: как удалось ей многих мужей убитых распознать, женихов, с которыми горестные годы она бок о бок провела, его ж, убийцу, — нет?
Пенелопа. Скажи ему, Телемах: он хочет видеть лишь ту, которая не в состоянии поверить. Это его единственное желание.
Одиссей. Спроси ее, Телемах: когда же ее сердце, что тверже камня, лишилось веры в возвращение супруга?
Пенелопа. Скажи ему, Телемах: уж много путников тут перебывало, что болтовней меня сбивали с толку. Многие хитроумьем добивались незаслуженных наград. Люди много обманывают друг друга. Слова их полны притворства, выдумок и мнимостей всевозможных. О, если б я была Еленой, ради которой храбрейшие из греков покидали дом и целых десять лет осаждали мрачную Трою, но меня осаждали всего лишь несколько женихов-обжор, не так уж и опасных… Но даже любострастная красавица не пошла бы в постель с чужим мужчиной, подозревай она тогда, что наши геройские сыновья ее однажды вновь домой притащат. Богу, который бы ее склонял к разврату, она в конце концов дала б отпор. Сама я довольно смущена ее оплошностью.
Телемах. Умоляю, матушка, взгляни же на него. Вели рубец тот показать, который кабан ему оставил, когда ребенком был он.
Пенелопа. Мой мальчик, ты, как видно, в планы богов посвящен. При всем твоем всезнаньи, зрелого чутья тебе недостает. Скажи ему: Одиссей никогда не воротится домой.
Одиссей. Скажи ей: для столь долгого недоверия нет времени у нас. Еще не конец мучениям нашим, бесспорно. Убей кто одного-единственного человека, и тот скрываться должен от мести родичей его. Мы же косой смели наследников аристократов, знати городской и деревенской. Прошу об этом помнить.
Телемах. Отец, еще чуть-чуть терпения. Ты — лучший на земле по части сочиненья планов, ты хитростью безмерной знаменит. Я думаю, мы позже можем обсудить, что нужно сделать.
Одиссей (вставши, отходит с Телемахом в сторону). Идем, мой мальчик, я скажу, что следует предпринять уже сейчас: устрой во дворце шумный праздник. Фемия, певца, верни назад. Пускай бренчит на цитре. Рабыни, чисто омыты и в пышных нарядах, как все мы, пусть в танцах веселых кружатся, ногами топая так громко, как только можно. Всякий идущий по улице мимо думать должен, что пируют свадьбу тут. Ха! Стало быть, она гуляет! Выходит замуж все-таки царица за одного из ухажеров. Не смогла-таки супругу верность сохранить и целомудрие блюсти, пока не вернется он. Пусть соседи так думают. Не должен по городу распространиться слух, что женихи все перебиты…
Уходят.
Евриклея. О что за луч, скажи мне, наконец, рассеет недоверья твоего туман, неблагосклонная царица? Неужто твой дорогой супруг должен думать, что возвращение его вовсе нежеланно? Ты охотно бы до старости держалась жалких женихов и охотно оставалась бы ими вожделенной? Или, быть может, образ Одиссея, свечою ожиданья освещенный, стал равен богу для тебя? И ныне, когда он пред тобой в человеческой плоти стоит, твоим мечтам он более уж не отвечает? Ты будто разочарована, моя голубка, и на него не смотришь, твой взор туманится и блуждает? Странная ты женщина — холодная и одинокая.