Одиссей. Нет, госпожа, поверь, пуховики, атласные подушки — все эти муки не для меня. Позволь ночь провести так, как я привык. Бессонных множество ночей лежал на жестких досках я. И особенно я не жажду, чтоб девки, которые с женихами спят, касались тела моего. Но если седая здесь старуха, которая, подобно мне, печали старческие переносит, то позови ее. Пускай она обмоет ноги мне, на это я согласен.
Пенелопа. Ты мне милее всех чужеземцев, приходивших новости поведать. Никто выраженья так искусно не выбирал, как ты. Да, старуха здесь, еще при деле, хоть и скручена недугом. Нянькой она была несчастливца, уехавшего навсегда. Евриклея, ножную ванну приготовь! Такая ль у него морщинистая кожа на руках и на ногах и так ли стар он, как и ты? Иди же, умница моя, здесь друг юности твоего господина… обмой его! В несчастье увядает человек прежде, чем постареет.
Появляется Евриклея со служанкой, помогающей ей нести медный таз и кувшины с горячей и холодной водой. Погрузившись в свои приготовления, бормочет несуразицу.
Евриклея. Милый мой… мой сыночек! Что я могла поделать. Зевс долго был твоим врагом. Тебя, который сотнями жертвовал ему быков и кто молитвы воссылал, чтоб старость тихую тебе он даровал, — наследника достойного самому чтоб воспитать, и вот он похищает честь твою, громовержец, и отдает любимца моего на поругание сучек.
Одиссей. Ладно, старуха, успокойся. Да, многие твердят, что на твоего хозяина я похож. Легко ошибиться можно, когда жарко мечтаешь кого-нибудь увидеть вновь.
Евриклея смешивает холодную и горячую воду из кувшинов. Одиссей отодвигает свой табурет от огня в темноту. Три фрагментарные женщины сидят на небольшой скамейке у самого порога зала.
Колено. Что с царицею стряслось? Разве не ее теперь черед говорить?
Запястье. Пенелопа?
Ключица. Она не слушает уж боле.
Колено. Близка к минуте узнаванья, глядит, окаменевшая, себе под ноги.
Запястье. В своих грезах вновь смеется беспричинно.
Последующий текст говорят, предваряя события.
Случится ль что при омовеньи? Чем занят царь?
Колено. Шрам обнаруживает кормилица на ноге. Тот самый, который у него с детства от схватки с кабаном.
Ключица. Ногой он опрокидывает таз.
Колено. Кормилицу душит. Душит. На помощь!
Евриклея. Одиссей! Дитя мое! Так это ты! Госпожа! Слушайте меня…
Одиссей (сдавливая ей глотку). Матушка! Ты хочешь моего несчастья? Своею грудью ты меня вскормила. На двадцатом году безмерного страданья вернулся я в мой отчий край.
Евриклея. И я хозяина своего узнала не раньше, чем его ощупала кругом!
Одиссей. Молчи! Никто другой не должен это знать! Иначе — если уж Зевс моей рукой решил прикончить женихов, не удержусь и няньки своей не пощажу, и тебя убью вместе с теми бабами бесстыжими.
Евриклея. Что мелешь ты? Ты в своем уме! Забыл уже о силушке моей? Тайна легла как камень на дно моей души. Одно лишь я скажу: как только порешат обжор, я поименно девок назову, которые тебе хранили верность и которые предали тебя.
Одиссей. К чему? Не стоит. Я их и сам замечу. Легко их распознать. Молчи же и иди. Оставь богам свершенье.
Пенелопа. Чужестранец! Еще одна пришла на ум мне мелочь, о чем хотела б я спросить. Ночь скоро, и все уснут. Одна лишь я без сна лежу в постели, и тысячи забот терзают душу. И мыслями мечусь я то туда, то сюда. Какое мне принять решенье? Не расставаться с сыном и все по-старому оставить, в чести содержать брачное ложе и имя мое средь жителей Итаки? Или уйти отсюда с лучшим из женихов, который дарит мне бесценные подарки? Пока мой сын малюткой был, давал он желанную отсрочку свадьбы, прощанья с домом моего супруга. Теперь он вырос и хочет сам, чтоб я, наконец, покинула его. Боится он за свое наследство, которое женихи скоро растранжирят. Принять самой решенье нету сил. Теперь хочу я всех их на состязание созвать. Велю принесть я топоры, какие часто Одиссей ставил в ряд, будто ребра корабельной стенки, все двенадцать, отступал потом назад и сквозь отверстия в железе пускал стрелу. Завтра, завтра мой черный день грядет, состязанье назначено будет в зале и объявлен приз. Кто бы ни был тот, кому удастся трюк, кто все двенадцать колец прострелит навылет, за тем я и пойду. В тот же день я дом покину, любимый чудесный мой дворец. Как часто в мечтах я буду вспоминать о нем!
Одиссей. Достопочтенная супруга Одиссея! Ты лишь состязание назначь. Об исходе не беспокойся. Он в руках богов. Прикажи мужчинам лишь стрелять. Скорей хозяин дома появится на пороге, чем кто-нибудь из гостей хотя бы лук натянет, а тем паче пустит стрелу сквозь железные кольца.
Пенелопа. Вижу, что был ты верный спутник Одиссею: так он бахвалился. Не хочешь ли пойти со мной, присесть на край моей постели? Ночь целую внимать одному лишь голосу твоему была б я рада. Но нет! Что за неприличное желанье… Я поднимусь одна в покои и буду метаться на постели. С тех пор как я без Одиссея, это лишь склеп для воздыханий, театр безумных грез. Прошлой ночью снова был некто у меня, напомнивший его в тот день, когда в поход он выступил с войсками, Я счастлива была, совсем как без ума. Во сне я твердо знала, что это все не сон, живой со мной лежит он рядом… Видеть я хотела б Одиссея. Пусть даже пересекши Стикс. Уж лучше в сердце с ним — и в бездну, чем страсть тщеславную одного из этих слабоумных каждодневно утолять. Ты, однако же, ложись где-нибудь на полу, как хочешь.
Пенелопа уходит. Одиссей укладывается у подножия колонны. Из покоев на заднем плане доносится музыка и смех женихов и служанок. Афина — на этот раз с распущенными светлыми волосами, в хитоне и эгиде {99} — возникает рядом с колонной и прислоняется к ней.
Афина. Еще не спишь? Опять мозг свой истязаешь.
Одиссей. Сердце рычит в груди от омерзения и гнева. Слышишь, как там пируют и распутничают в своих палатах?
Афина. И это мучает тебя? Ведь ты у цели. Здесь твой дом. Жена на месте. И сын у тебя вырос, на зависть любому отцу.
Одиссей. Это правда, небесная жрица. Но в голове моей одна забота: как я один такой ораве мерзких кобелей устрою конец кровавый. И что меня еще сильней гнетет, даже если я их всех осилю при покровительстве твоем: а что потом? Смогу ли я спасти себя, свою семью? Как избежать мне мести знати, которая станет оплакивать сыновей? Надо бы все это перед расправой тщательно обдумать. Иначе навлеку я вечное проклятие на мой род, и сгинет он в безумии и кровопролитии, как Атриды.
Афина. Я ведь с тобой, мой спутник дорогой. Тебе я разве не обеспечиваю безопасность? Говорю тебе сейчас и призываю: ты их только кликни, отпрысков негодных. И если они отважатся стадом налететь и к Аресу{100} нас отправить — мы те, кто их в конце побьет.
Одиссей. И все ж порою остаешься один как перст.
Афина. Старик! Ты больше в силы мои не веришь? Малодушничать не надо. Иначе нечего тебе здесь пороги обивать. Сейчас нашлю я на тебя целебный сон. Бессонница навеет дурные мысли, ослабит мужество твое. Сомнений себе позволить больше ты не можешь. Коль ты не вступишь в бой, события не упредишь кровавой сечей, повергнет промедление тебя в гораздо большую беду, чем следствие твоих деяний.
Акт четвертый
В зале. Приготовления к состязанию в стрельбе из лука и празднику Аполлона {101} . В начале сцены служанки и слуги снуют взад и вперед.