У нее не осталось слез.
Сноходец
Серые. У меня такие же. Такие же темно-серые, как у тебя. Так же меняют цвет по различным причинам. Но все же преобладающий — серый. Большие, ярко-очерченные черными ресницами. Странно, да? По идее, ни у меня, ни у тебя ресницы не должны быть черными. Как это называется… о, выразительные. Округленные, с внутренними уголками вниз, внешними — вверх. Миндалевидный разрез глаз, восточный. Выглядит немного странно, учитывая пожарность моей шевелюры. Словно, я суннит какой-то, который вместо того, чтобы обрить голову, красит ее хной, как бороду. Я точно знаю — у меня твои глаза. Достались по наследству. Из-за такой вот формы и разреза кажутся наивными, детскими. Вот только если злюсь, то прищур превращается в тот самый кинжально-серый, как и у тебя. Ты ведь знаешь.
А ты всегда была наивной. И поэтому — опасной. В своем наиве неосознания ты крушила человеческие жизни, ломала их, выворачивала наизнанку. И не понимала, что несешь на этой волне разрушения столько боли, что мир не захочет ее выдерживать. Мир не захотел тебя, отверг. И тогда твой серый взгляд столкнулся с моим, кинжальным. Когда ты поняла, что проиграла? Мне. Тому, кто рожден с тобой. Но ведь поняла. И тогда в твоем взгляде появилось нечто, несвойственное тебе. Смирение.
Я отбирал твою жизнь по крупицам. Впиваясь, как вампир, не отпуская жертву. Твоя семья стала моей. И только Серега все еще вздрагивает иногда, наталкиваясь на мой взгляд. Они же одинаковые, мои и твои глаза. Я выдавливал тебя из их жизни медленно, но неотступно. Мне не хотелось, чтобы ты и их сломала. И я стал более безжалостным, чем ты. Но лишь по отношению к тебе. Моя воля оказалась сильней, мой взгляд — более обоюдоострым. Ты об него поранилась настолько, что постепенно истекла кровью. Тебя больше нет. Не совсем так. Где-то и для кого-то ты все еще есть. И может, все еще можешь смеяться. Тебя больше нет в жизни тех, кто дорог мне. Я тебя вычеркнул, стер. Они больше не вспоминают тебя. Я это понял в тот момент, когда Серега сказал свое сакраментальное: "Ты мой мужчина". Я не сразу осознал то, что он больше не видит во мне тебя. И ему больше не нужна ты. Самое большое достижение — вычеркнуть тебя из жизни человека, для которого ты была самой жизнью. Он разглядел за тленным телом то, кем я являюсь на самом деле. Видимо, ангелам дано такое знание. У меня не так много близких, чтобы я мог себе позволить расшвыриваться ими, оставляя на растерзание тебе. Поэтому я взял ответственность за них на себя. Немного комично выглядит в моем-то положении, но если смотреть в корень, а не внешне, то именно я — глава этой семьи. Ты поняла это и сбежала. Потому что если твой взгляд больно ранит, то мой способен убивать. И ты сбежала, как убегала всегда. От ответственности за тех, кого приручила. Я не такой. И очень рад, что не унаследовал от тебя эту черту характера, хотя ты меня щедро одарила многими другими. Знаешь, твой взгляд, в отличие от моего, никогда не становится стальным. А еще он не становится сиреневым. Потому что ты никогда никого не любила по-настоящему.
Смутно-радостное осознание того, что я не такой, как ты. Не скажу, что я лучше. Просто я другой. Возможно, я страшнее, чем ты. И опаснее. Бойся. Потому что если ты вдруг посмеешь вторгнуться в жизнь дорогих мне людей еще раз, то я уничтожу тебя. И на этот раз — физически.
Такое вот подведение итогов холодной войны.
Прощай, Ира.
Крылатый замахивается огненным мечом, сминая реальность, вытесняя из неё ту, что создала его.
— Нет, мальчик, так не пойдет. Ты можешь уничтожить тело. Но останусь я.
Тонкая мелодия флейты останавливает время, не позволяя двигаться тому, кто в этом времени, в этом сознании застрял.
— У меня тоже — серые. И она — не ты. Она — я. Так что… в клетку, птенчик!
Коротенький плащ взметнулся в вихре непрерывных нот. Обретая всё более явственные очертания, сноходец загоняет Крылатого за прутья небольшой тюрьмы. Сковывает, связывает звуками.
Спасая психику, тело сдалось. Оно рассыпалось под пальцами, выражаясь инсультом. Сирена скорой разорвала воздух. В полночь врачи констатировали остановку сердца. Яринку увозили на каталке из реанимации, когда санитарка заметила, как дернулась рука и слегка зашевелилась простынь над лицом. Дыхание. Возвращение в реанимацию последовало немедленно. Её спасали.
Глупые. Какие же вы глупые. Её уже не спасти. Она никогда не принадлежала к этому миру. Она ушла туда, где ей место. Изиды обязаны уйти. Вот только я не сдамся. Но как же это тяжело, имитировать жизнь в этом теле. Верните меня к ней домой. Там ангел. Там Защитник. Там я смогу выжить.
Три месяца реабилитации после приступа. Ударило так, что мало не показалось. Осложнения отразились на двигательном и речевом аппаратах организма. Месяц Яринка была прикована к постели и не могла говорить. К началу лета недуг начал постепенно отступать. Первой вернулась речь, затем медленно начали возвращаться двигательные функции. Период, когда Яринка ненавидела себя за собственную беспомощность. Больше всего в жизни она боялась стать калекой. В такие моменты сложно не впасть в отчаяние, не сдаться. Встать — и сделать первый шаг. К августу Яринка уже полностью самостоятельно передвигалась по квартире. Медленно, держась обеими руками за стену, но сама.
Первые значительные победы над болезнью совпали с переездом. Фирма набирала обороты, долги закрылись. Сергей и Яринка смогли себе позволить переехать в двухкомнатную квартиру в хорошем районе. У Маргариты теперь была собственная комната, и Яринка вздохнула с облегчением, что девочке не приходится постоянно смотреть на калеку-мать. Тем не менее, она боролась. Держась за стену, шла на кухню, мыла посуду, готовила еду. Потом отлеживалась в постели несколько часов, не в состоянии пошевелиться. Выла от боли, но все равно на следующий день заставляла себя подняться.
— Может, не стоит так напрягаться?
— Прости, ангел. Но я — не она. Я долго жил в ней. Но она ушла. Ты ведь действительно всё видишь. Не стоит обманывать себя.
— Кто ты? Да, вижу. Но кто ты?!
— Сноходец.
Обратная сторона луны
Наверное, я так и не смогу ему сказать всей правды. Наверное, мне проще примерить её шкуру и продолжать быть здесь. Это неправильно. Это даже не смешно. Я ведь знаю ответ. Глупо. Невероятно глупо. Они считают, что живут. Они не знают, что это всего лишь сон. Мой сон. Она была лишь одной из многочисленных дверей, через которые я мог соприкасаться с этими материями. И не уберег. Единственную, её не уберег. Но… если я уйду, если вернусь к себе, то это отражение разрушится. Оно ведь держится на ней, на вере в неё всех тех людей, которые и создают эту реальность. Она ведь потрясающая, приманила ангела. И что мне с этим делать? Не мог же я действительно впустить себя в её иллюзию, придумку? Кто сказал, что наши сновидения не обладают собственным сознанием? Иногда они оказываются сильнее реальности. Но подобной ошибки я допустить не мог. И теперь эта огнекрылая фантазия болтается в неразрушимой клетке над моим столом. Не рыпайся, я настоящий. Поэтому смогу держать тебя в узде. Ты хоть знаешь, огненный придурок, кого убил? Еще немного, и она сделала бы этот сон реальностью, она бы породила этот мир, сотворив его из своего сознания. Хоть понимаешь, что уничтожил Творца? Они всегда такие слабые и убогие, они постоянно находятся в кошмаре наваждений. И я обязан их спасать. Для этого и существует моя флейта. Бедная девочка, она наивно полагала, что я являюсь её другим воплощением. Не понимала, а я сказать не мог, что послан в её ужас для охраны. Она даже не улавливала сути своего существования. Я допустил ошибку. Защищал от внешнего, а девочка погубила себя изнутри, позволив вдохнуть настоящую силу и жизнь в фантазию. Как же ей было одиноко, раз она придумала такого, как Крылатый? Проглядел. И не только я. А что теперь? Ловить осколки её существования в других видениях, снах. Только это и остаётся. Но сегодня она умрет окончательно. Почему? Потому что Защитник на исходе. Не смог с ней говорить. Не сумел, не успел объяснить, что охотятся именно на неё, а не на меня. Я же бессмертный. Настоящий бессмертный. Но новоявленные демиурги стремятся уничтожить все мои двери, не позволяя вмешиваться в то, в чем есть мое предназначение. Но пусть. Это все вторично. Сейчас главное другое. Оставить её в этом сне. Пусть видимость, иллюзию. Но разве я не мастер снов? Что стоит мне воплотить свою задумку, заставить всех поверить, что она ещё жива? Этот нерожденный мир держится на ней. Возможно, мне удастся вырастить его, хотя это и не моя стезя. Но пока… эх, ангел, как с тобой сложно. Но я попробую.