Это было как насмешка судьбы. Когда все рушится, когда хлипкий лед крошится под ладонями, не позволяя выбраться. И такие теплые, такие любящие и заботливые они — Андрей и Светлана Трофимовна. И неизмеримый стыд за себя, потому что недостойна их любви.
— Ирочка, мои друзья из Германии открывают здесь туристическое агентство и хотят, чтобы я его возглавила. Или нашла человека на это место. А мне два года до министерской пенсии, я не могу. Я посмотрела по своим и поняла, что ты, как никто другой, подходишь.
— Светлана Трофимовна, да вы что? Я не справлюсь!
— Именно, что справишься. Я ведь все время наблюдаю за тобой и давно поняла, что нет ничего, с чем бы ты не справилась.
И все же Яринка отказалась. Не смогла связать себя с этой семьей, с этой женщиной настолько. Жгучий стыд разъедал девушку изнутри. За то, что она вот такая: ни дома, ни работы, ни семьи, волчий билет вместо паспорта. И где-то там, в России — маленькая Маргошка, увезенная Марией. И болит малышка, горит незатухающим огнем в груди. Увидеть хотя бы на миг. Разбить это треклятое небо, лишь бы увидеть. Нет, не могла Яринка со всеми своими проблемами свалиться в эту семью. Не могла решать свои проблемы магическими силами. Иначе расплата уничтожила бы все, чего добилась. Слишком уж хорошей и доброй была Светлана Трофимовна, слишком заботливо и трепетно относилась к той, кого мечтала видеть дочерью. Только не такую дочку ей надо. И надо разорвать эту связь, пока не поздно.
— Андрей, я ухожу от тебя, — тихий голос, ровный тон. Пора поставить точку.
— Я понимаю, у тебя сегодня день рождения, ты развлекаешься. Шутка удалась.
— Это не шутка, я действительно ухожу от тебя.
— Я убью тебя, — спокойный и тихий ответ. И только цепкие длинные пальцы сомкнулись на шее девушки. Будущий врач знал, как правильно душить. Яринка не сопротивлялась. Ей вдруг стало легко, словно освобождалась от всего. Все, что болело, уходило с воздухом. Так и надо, так завершится ее путь. Все правильно. Она стояла спиной к стене перехода и медленно сползала вниз, ускользая из сознания. Никто не обратил внимания на прижавшуюся к стене парочку, мало ли, почему они так близко, влюбленные же. Зыбкую кисею пути в небытие разорвал крик Юльки:
— Алик! Куда ты смотришь?! Он же убьет ее!
Долговязая девица с разбега врезалась в Андрея, наваливаясь всем весом, отталкивая его в сторону. Зашевелились и остальные, скрутив Андрея и не позволяя ему приблизиться к Яринке. Подошел Руслан Ромеро — полуиспанец, прозванный "котенком" за выражение лица. Он поднял девушку, взвалил себе на плечо и сказал, что отнесет к себе. Золотая сеть звенела так, что Яринка оглохла.
Апатия разрушенного призрачного рая накатывала все сильнее. К тому же, жить постоянно у Руслана не представлялось возможным: вернулась мать из командировки, и пора было освободить квартиру, дабы не подставлять друга. Куда идти теперь — без понятия. Опять гулять ночью по городу, отсыпаясь днем в метро.
— Ален, ты что, слепая? Ребенка трясет, лица на ней нет. Отведи домой, а я пока присмотрю за цветами, — Юрка Ворона дал распоряжения своей квартирантке, едва увидел осунувшуюся изможденную Яринку.
Нормальная квартира, ванная и постель. Впервые за полторы недели. Почти счастье. И хлопочущая со стряпней Аленка — ребенка надо накормить. Ругающаяся, что девушка сразу не сказала, что осталась без жилья, уж место бы нашлось, свои ведь.
Сполохи огня
— Ты просто маленький котенок, волею судеб родившийся среди городской суеты. Наивное хрупкое ранимое создание, доверчивое, ищущее тепла. То тут, то там мелькает рыжий пушистый комочек в поисках обычного уюта, защиты от суровых законов каменных джунглей. Как мало нужно тебе для счастья — просто согреться в ласковых ладонях, укрыться от пронизывающего насквозь колючего ветра. Изо дня в день, из ночи в ночь ты доверчиво заглядываешь в наглухо закрытые окна людских сердец, так безнадежно и обреченно. Прельщенный мнимым теплом освещенного стекла ты робко царапаешься в раму — пустите, я не займу много места, я буду приносить только радость, только улыбки на ваши лица, и, возможно, вам тоже станет теплей и не так одиноко со мной. Но людские сердца глухи, они не слышат твоего робкого царапанья, не замечают, не пускают. В очередной раз отчаявшись достучаться, ты приходишь ко мне. Такому же рыжему и бездомному. И мы садимся рядом и делимся наболевшим, а потом сворачиваемся в один пушистый клубок, пытаясь хоть немного отогреть друг друга. Это не дружба и не любовь, это просто одинаковость боли. А потом ты снова уходишь к своим окнам, ты отчаянный, не теряешь надежды. И иногда случается так, что кто-то открывает окно. Нет, не впускает тебя к себе, а просто приоткрывает створку и протягивает руку доверчивому котенку — живой пушистой игрушке. А ты веришь, ты ведь такой доверчивый. Нежишься в тепле протянутой ладони, отдаешь всего себя этому теплу, растворяешься в нежности, радуешься, что наконец-то, наконец-то нашел… и долго недоуменно хлопаешь ресницами, когда окно вдруг резко закрывается и еще миг назад ласкавшая тебя ладонь исчезает за прочным прозрачным барьером стекла. Ты все еще не веришь в случившееся, не понимаешь, что тобой уже наигрались и долго еще царапаешься и толкаешься в запертое изнутри окно в надежде, что чудо повторится. Но этого не случается. И тогда к тебе приходит понимание того, что тебя просто обманули. Больно, невыносимо больно. Лучше бы это окно никогда не открывалось — думаешь ты. Но еще долго, очень долго будешь оглядываться в наивной детской надежде повторения чуда, и каждый раз будет еще больней вспоминать о том мимолетном тепле, что было подарено. По странному нелепому стечению обстоятельств мы с тобой совпадаем. И случается так, что мы вместе зализываем одинаковые раны от того, что нами наигрались. Вместе не так болит, да? Просто два странных рыжих зверька в серых каменных джунглях городского холода. Сполохи огня.
— Откуда тебе знать?
— А я все знаю про тебя. Ведь ты меня создал, сноходец.
— Я больше не приду к тебе. Сиди сам на своем утесе, лелей свои сломанные крылья.
— Придешь. Тебе ведь больше некуда идти.
Калейдоскоп разбитых стекол
— Девушка, вы покупаете цветы?
— Нет, я жду, пока мне их подарят.
Дарили. А она потом возвращала букеты в вазы Аленки, работающей продавщицей цветов в "Трубе" на Майдане.
— Ирка, ты лучше любой рекламы, — смеялась Аленка.
Посильный вклад Яринки в проживание в квартире Юрки. И почти каждый вечер напивалась до синих веников.
— Ир, не повторяй подвигов Андрея, — качала головой Иринка Устрица, девушка, с которой когда-то Андрей и познакомил.
— А что он?
— Спивается, черный весь. А как напьется, так разу "люблю, ненавижу, убью". Сессию завалил. Просто забил на универ.
— Я не сопьюсь, мне не грозит. Хотя и очень хочется.
Это было правдой. Инстинкт самосохранения организма оказался на столь высоком уровне, что не позволял уйти в штопор, похмелиться и уйти в запой. После каждой попойки Яринка сутки валялась трупом на постели, выдыхая чертов абстинентный синдром. Организм отторгал все, что крепче кефира.
Декабрь вымораживал до костей, а среди обитателей Майдана словно началась весна. Мужской части обитателей. Будто кто-то указал цель и спустил свору. Нет, они не позволяли себе лишнего, ведь у Яринки есть серьезные покровители, да она и сама не промах, даст в зубы с кулака и не поморщится. К тому же, не того полета птица, чтобы к ней так просто подойти. И все же буквально за пару недель образовалась свита поклонников, насчитывающая человек пятнадцать. Они ходили следом, травили анекдоты, угощали, развлекали, как могли. Она не поощряла, однако и не гнала их от себя.