Удар попал в самое сердце доньи Викторины, она засучила рукава, сжала кулаки и процедила сквозь зубы:
— Выйди только из дому, старая свинья, я заткну твой поганый рот! Полковая девка, прирожденная проститутка!
Медуза отскочила от окна и тут же показалась в дверях, размахивая хлыстом своего мужа.
Напрасны были мольбы дона Тибурсио, — не появись тут альферес, дамы схватились бы врукопашную.
— Сеньоры, что вы!.. Дон Тибурсио!
— Воспитывайте лучше свою жену да купите ей платье поприличней, а если у вас нет денег, ограбьте жителей, на то у вас и солдаты! — кричала донья Викторина.
— Вот я и здесь, сеньора! Что ж ваша милость мне рот не затыкает? Только и можете язык распускать да слюной брызгать, донья Задавака!
— Сеньора! — проревел альферес. — Скажите спасибо, что я еще не забыл, что вы женщина, иначе я бы выставил вас отсюда взашей со всеми вашими кудряшками и лентами!
— Се…сеньор альферес!
— Помалкивайте, вы, душегуб! Туда же еще, голоштанник!
Посыпались угрозы, крики, брань и оскорбления; на свет божий было вытащено самое грязное белье. Все четверо кричали разом и разглашали такие тайны, которые порочат высшие слои общества, хотя многое в том, что говорилось, было правдой, — а потому мы отказываемся воспроизводить здесь их перебранку. Любопытные, даже не понимая всего, что говорилось, развлекались на славу и с нетерпением ждали, когда же дело дойдет до драки. К сожалению, появился священник и стал восстанавливать мир.
— Сеньоры! Сеньоры! Какой стыд! Сеньор альферес!
— А вы что вмешиваетесь, лицемер, карлист несчастный!
— Дон Тибурсио, заберите свою супругу! Сеньора, придержите язычок!
— Вы лучше заткните рот этим обиралам!
Наконец исчерпался запас эпитетов, завершился обзор грехов и непотребств каждой четы, и с угрозами и руганью они разошлись в разные стороны. Отец Сальви увещевал то тех, то других, внося еще большее оживление в эту бурную сцену. Вот если бы тут присутствовал наш друг корреспондент!
— Сегодня же уедем в Манилу и пойдем прямо к генерал-губернатору! — заявила мужу обозленная донья Викторина. — Ты не мужчина; не тебе бы штаны носить!
— Нн…но, моя милая, а жандармы? Я ведь хромой!
— Ты должен вызвать его драться на пистолетах или на саблях, иначе… иначе… — И донья Викторина посмотрела на его вставную челюсть.
— Детка, я же никогда не брался за…
Донья Викторина не дала ему закончить фразу: великолепным жестом она вырвала челюсть, швырнула ее на мостовую и растоптала. Домой супруги явились в расстроенных чувствах: он чуть не плакал, она метала громы и молнии.
Линарес в это время беседовал с Марией-Кларой, Синанг и Викторией; ничего не зная о происшедшей ссоре, он немало встревожился при виде своих родственников. Мария-Клара, полулежавшая в кресле среди подушек и одеял, очень удивилась, увидев изменившуюся физиономию доктора.
— Кузен, — сказала донья Викторина, — ты сейчас же вызовешь альфереса на дуэль, иначе…
— А за что? — спросил изумленно Линарес.
— Ты сейчас же его вызовешь, или я всем тут расскажу, кто ты есть.
— Но, донья Викторина!
Три подруги переглянулись.
— Ты меня понял? Альферес нас оскорбил, обозвал тебя последними словами! Старая ведьма хлыстом махала, а этот вот, этот позволил, чтобы его оскорбляли… И это мужчина!
— Ох! — сказала Синанг. — Они там сцепились, а мы и не видели!
— Альферес выбил доктору зубы, — добавила донья Викторина. — Сегодня же мы уезжаем в Манилу, а ты, ты останешься здесь и вызовешь его на дуэль. Если не сделаешь этого, я скажу дону Сантьяго, что все, что ты ему наговорил, — ложь, я скажу…
— Но, донья Викторина, донья Викторина! — прервал ее Линарес, побледнев и подскочив к ней. — Успокойтесь, не вынуждайте меня напоминать… — И шепотом прибавил: — Не делайте глупостей именно сейчас.
Пока разыгрывалась эта сцена, вернулся с петушиных боев капитан Тьяго; он был печален и подавлен, его ласак погиб.
Донья Викторина не дала ему повздыхать вволю; в немногих словах, пересыпанных ругательствами, она рассказала о том, что произошло, постаравшись, разумеется, выставить себя в наилучшем свете.
— Линарес вызовет его на дуэль, вы слышите? Если нет, не разрешайте ему жениться на вашей дочери, не разрешайте! Если он трус, он не стоит Клариты.
— Значит, ты выходишь замуж за этого сеньора? — спросила Синанг, и ее веселые глаза наполнились слезами. — Я думала — ты скромница, а ты вон какая ветреная.
Мария-Клара, бледная как полотно, привстала в кресле и устремила испуганный взор на своего отца, потом на донью Викторину и Линареса. Юноша покраснел, капитан Тьяго опустил глаза, а сеньора прибавила:
— Кларита, заруби себе на носу: не выходи замуж за человека, штаны на котором для одного виду надеты; тебя вечно все будут оскорблять, даже собаки.
Девушка ничего не ответила и, обратившись к подругам, сказала:
— Отведите меня в мою комнату, я не могу идти одна.
Подруги помогли Марии-Кларе подняться и, поддерживая за талию, повели ее в спальню; она тихо шла, уронив голову на плечо красавицы Виктории.
В тот же вечер супруги уложили свои чемоданы, передали капитану Тьяго счет на кругленькую сумму в несколько тысяч и следующим утром с зарей отправились в хозяйской коляске в Манилу. Застенчивому Линаресу они поручили роль мстителя.
XLVIII. Загадка
Еще вернутся темные ласточки…
Как сказал Лукас, Ибарра в самом деле приехал на следующий день. Прежде всего он направился в дом капитана Тьяго, чтобы увидеть Марию-Клару и сообщить ей, что архиепископ не отлучил его от церкви: Ибарра привез рекомендательное письмо священнику, собственноручно написанное его преосвященством. Тетушка Исабель немало этому порадовалась, она любила юношу, и брак ее племянницы с Линаресом был ей не по душе. Капитана Тьяго дома не оказалось.
— Входите, — сказала тетушка на ломаном испанском языке. — Мария, дону Крисостомо возвращена божья милость; архиепископ «прилучил» его к церкви.
Но молодой человек не мог двинуться с места, улыбка застыла у него на губах, он забыл о том, что хотел сказать. На веранде рядом с Марией-Кларой стоял Линарес и плел гирлянды из цветов и листьев вьюнка; на полу были разбросаны розы и ветки жасмина. Мария-Клара, бледная, задумчивая, печальная, покоилась в кресле, обмахиваясь веером из слоновой кости, который был не белее ее точеных пальчиков.
При появлении Ибарры Линарес побледнел, а щеки Марии-Клары зарумянились. Она попыталась подняться, но снова без сил повалилась в кресло, закрыв глаза и уронив веер. Несколько секунд царила напряженная тишина. Наконец Ибарра приблизился к девушке и сказал дрожащим голосом:
— Я только что приехал и сразу побежал проведать тебя… Ты выглядишь лучше, чем я ожидал.
Мария-Клара словно лишилась дара речи, она не произнесла ни слова и не подняла опущенных глаз.
Ибарра смерил Линареса взглядом, который этот застенчивый юноша выдержал, приняв надменный вид.
— Я вижу, меня здесь не ждали, — медленно проговорил Ибарра. — Мария, прости, что я не известил тебя о своем приходе; когда-нибудь я тебе объясню свое поведение. Мы еще увидимся… непременно.
Последние слова сопровождались взглядом в сторону Линареса. Девушка подняла на Ибарру свои прекрасные глаза, такие чистые и печальные, такие молящие и красноречивые, что он смущенно остановился.
— Могу я прийти завтра?
— Ты же знаешь, что для меня ты всегда желанный гость, — едва слышно прошептала она.
Ибарра удалился внешне спокойный, но ум его был в смятении, а сердце оледенело. То, что он сейчас пережил и увидел, было непостижимо: неверие ли это в него, охлаждение или измена?
— О, женщина остается женщиной! — повторял он.
Невольно юноша направился к тому месту, где строилась школа. Дело заметно продвинулось. Ньор Хуан с отвесом и рулеткой расхаживал среди работавших людей. Увидев Ибарру, он побежал ему навстречу.
155
Густав Адольфо Бекер (1836–1870) — испанский поэт романтического направления.