Бруно с досадой махнул рукой, однако последовал за братом; тот осмотрел петуха, ощупал, взвесил на руке, подумал, расспросил кое о чем, — бедняга колебался. Бруно стал нервничать.
— Ну, разве не видишь, какая у него крепкая кожа, вон там, у шпор? Не видишь, какие лапы? Что тебе еще надо? Смотри, какие когти, растяни-ка крылья! А чешуйки-то в два слоя: над широкими — помельче, видишь!
Тарсило, не слушая брата, продолжал разглядывать петуха; до его ушей долетал звон золотых и серебряных монет.
— Посмотрим теперь на булика, — сказал он сдавленным голосом.
Бруно топнул ногой от злости, заскрипел зубами, но повиновался.
Они приблизились к другой группе. Там вооружали петуха: выбирали ему шпоры, готовили для подвязывания красные шелковые шнурки, натирали их воском.
Тарсило уставился на петуха равнодушным, мрачным взглядом: казалось, он не птицу видит, а какую-то картину из своего будущего. Потом провел рукой по лбу.
— Ты готов? — глухо спросил он брата.
— Я? Давным-давно; не надо было и смотреть на них!
— Но ведь… наша бедная сестра…
— Брат, говорят же тебе, что командовать будет дон Крисостомо! Разве ты не видел, как он разгуливал с генерал-губернатором? Чего же нам бояться?
— А если нас убьют?
— Ну и что ж? Нашего отца забили насмерть.
— Ты прав!
Братья пошли разыскивать Лукаса, с трудом протискиваясь в толпе. Когда они его заметили, Тарсило остановился.
— Нет, уйдем отсюда, мы погубим себя! — воскликнул он.
— Уходи, если хочешь, я сам договорюсь!
— Бруно!
К несчастью, в этот миг к ним приблизился какой-то человек и сказал:
— Поставим? Я — на булика.
Братья не отвечали.
— Давайте!
— Сколько? — спросил Бруно.
Человек начал пересчитывать монеты по четыре песо. Бруно, не дыша, следил за ним.
— У меня двести; пятьдесят против сорока!
— Нет! — решительно сказал Бруно. — Прибавьте…
— Ладно, пятьдесят против тридцати!
— Удвойте ставку!
— Ладно, булик — птица моего хозяина, и я уже выиграл на нем; сто против шестидесяти.
— По рукам! Подождите, я раздобуду денег.
— Но хранить их буду я, — сказал тот, не слишком полагаясь на честность Бруно.
— Как угодно! — ответил Бруно, вполне полагаясь на свои кулаки. И, повернувшись к брату, сказал: — Если ты не хочешь, я пойду один.
Тарсило размышлял; он любил игру и любил брата, он не мог оставить Бруно и прошептал:
— Будь по-твоему!
Они подошли к Лукасу, при виде их тот ухмыльнулся.
— Дядюшка! — сказал Тарсило.
— Чего вам!
— Сколько дадите? — спросили оба.
— Я уже сказал: если вы приведете других, чтоб напасть на казармы, я дам по тридцать песо каждому из вас и по десять вашим приятелям. Если все сойдет удачно, каждый из них получит по сотне, а вы — вдвойне: дон Крисостомо — богатый человек.
— Согласны! — воскликнул Бруно. — Давайте деньги.
— Я знал, что вы такие же храбрецы, как ваш отец! Отойдем в сторонку, чтобы его убийцы нас не услыхали! — сказал Лукас, кивая на жандармов. И, отведя братьев за угол, прибавил, отсчитывая монеты: — Завтра прибудет дон Крисостомо и привезет оружие; послезавтра вечером, к восьми, приходите на кладбище, и я вам сообщу его последние распоряжения. У вас еще есть время поискать себе товарищей.
Они расстались. Братья, казалось, поменялись ролями: Тарсило был спокоен, Бруно встревожен.
XLVII. Две дамы
В то время как капитан Тьяго выпускал на круг своего ласака, донья Викторина прогуливалась по городку, желая обозреть дома и сады этих ленивых индейцев. Она оделась как могла элегантней, нацепила на шелковое платье все свои ленты и цветы, чтобы поразить провинциалов и показать им, сколь велика дистанция между ними и ее высокой особой. Под руку со своим хромым супругом она важно дефилировала по улицам городка мимо остолбеневших от изумления жителей. Кузен Линарес остался дома.
— Что за ужасные дома у этих индейцев! — ворчала донья Викторина, морща нос. — Не представляю, как можно в них жить: для этого надо быть дикарем. А как они плохо воспитаны и как чванливы! Идут мимо и шляпы не снимут. Стукни их по голове, как делают священники и жандармские офицеры, научи их вежливости.
— А если они сами меня стукнут? — спросил доктор де Эспаданья.
— На то ты и мужчина!
— Нн… но я же хромой!
Донья Викторина мало-помалу приходила в дурное расположение духа: улицы не были вымощены брусчаткой, и шлейф ее платья вывалялся в пыли. Кроме того, ей встречалось много девушек, которые, проходя мимо нее, опускали глаза и не восхищались, как это следовало, ее роскошным нарядом. Кучер Синанг, везший девушку вместе с ее кузиной в изящной открытой коляске, имел наглость крикнуть ей «с дороги!» таким зычным голосом, что ей осталось лишь посторониться и пробурчать: «Смотрите-ка на эту свинью кучера! Вот скажу его хозяину, чтобы лучше воспитывал своих слуг!»
— Пошли домой! — приказала она мужу.
Тот, чтобы избежать бури, подчинился и повернул обратно, опираясь на свой костыль.
![Изместьева Ж.А. Великое прозрение. Послания Ангелов - Хранителей. Книга 1 i_023.jpg](https://litlife.club/books/236233/read/images/i_023.jpg)
Они повстречались с альфересом, раскланялись, и эта встреча еще более ухудшила дурное настроение доньи Викторины: служака не только не сделал комплимента по поводу ее туалета, но даже как будто окинул ее насмешливым взором.
— Тебе не следовало подавать руку простому альфересу, — сказала она мужу, когда жандарм удалился. — Он едва притронулся к козырьку, а ты снял шляпу. Унижаешь себя!
— Но он здесь на…начальство!
— А нам что за дело? Разве мы — индейцы?
— Ты права! — покорно согласился он.
Они проходили мимо дома альфереса. Донья Консоласьон стояла у окна, дымя сигаретой, одетая, как обычно, во фланелевую рубаху.
Так как окно находилось невысоко над землей, женщины увидели друг друга.
Жандармская Муза спокойно оглядела донью Викторину с головы до ног, оттопырила нижнюю губу, выразительно сплюнула и отвернулась. Это вывело донью Викторину из себя; она высвободила руку, вследствие чего муж лишился всякой опоры, и встала перед женой альфереса, выпятив грудь, дрожа от гнева, не в силах слова вымолвить. Донья Консоласьон опять не спеша повернула голову, спокойно оглядела докторшу и сплюнула еще более выразительно.
![Изместьева Ж.А. Великое прозрение. Послания Ангелов - Хранителей. Книга 1 i_024.jpg](https://litlife.club/books/236233/read/images/i_024.jpg)
— Что вам угодно, сударыня? — спросила супруга альфереса.
— Скажите мне, сеньора, почему вы на меня так уставились? Может, завидуете? — смогла наконец проговорить донья Викторина.
— Я? Завидую? Это вам-то? — спросила, усмехаясь, Медуза. — Да, завидую вашим кудряшкам!
— Пойдем, жена! — сказал доктор. — Не обррр…ращай внимания!
— Не мешай мне поучить уму-разуму эту бесстыжую грубиянку! — ответила супруга, так толкнув мужа, что тот едва не ударился лбом о землю, и снова повернулась к донье Консоласьон.
— Помните, с кем говорите! — сказала она. — Я не какая-нибудь провинциалка или солдатская девка! В мой дом, в Маниле, альфересов не пускают, они ждут у дверей.
— Ого, высокочтимая сеньора Фря! Альфересов-то не пускают, да хромоногим вход открыт, таким, как этот! Ха-ха-ха!
Если бы не румяна, можно было бы заметить, как покраснела донья Викторина. Она хотела броситься на противницу, но ей помешал часовой. Между тем улица наполнилась любопытными.
— Послушайте, вы! Я унижаюсь уже тем, что говорю с вами; мы люди из высшего общества… Не хотите ли выстирать мое белье? Я хорошо заплачу! Думаете, мне неизвестно, что вы были прачкой?
Донья Консоласьон гневно выпрямилась, слово «прачка» задело ее.
— А вы думаете, мы не знаем, кто вы такая и кого с собой таскаете? Все знаем! Мой муж мне все рассказал! Я, сеньора, по крайней мере всегда принадлежала одному, а вы-то? Надо с голоду подыхать, чтобы связаться с такой уродиной, с такой шлюхой!