— Однако вы должны примириться с необходимостью человеческого правосудия, хотя бы и несовершенного, — возразил Ибарра. — Разумеется, у бога немало служителей на земле, и все же он не может, вернее, не хочет изречь свою волю настолько ясно, чтобы разрешить миллионы споров, порождаемых нашими страстями. Человек иной раз может судить себе подобных — это нужно, это необходимо, это справедливо!
— Чтобы творить добро, но не зло, чтобы исправлять и улучшать, но не разрушать, ибо если приговор ошибочен, человек уже не властен исправить совершенное зло. Впрочем, — прибавил он другим тоном, — этот спор выше моих способностей, и я задерживаю вас, ведь вы торопитесь. Не забывайте о том, что я сказал: у вас есть врага. Берегите себя на благо вашей родины.
И он попрощался.
— Когда я вас снова увижу? — спросил Ибарра.
— Всегда, когда захотите, всегда, когда я смогу быть вам полезен. Я все еще ваш должник!
XXXIV. Пиршество
Под сенью нарядной беседки пировали знатные люди провинции.
За одним концом длинного стола сидел алькальд, за другим — Ибарра. Справа от юноши была Мария-Клара, слева — нотариус. Капитан Тьяго, альферес, префект, монахи, чиновники и несколько приглашенных на пиршество сеньорит расположились за столом не по рангу, а по собственному усмотрению.
Обед проходил довольно весело и оживленно, но в самый разгар трапезы вдруг явился посыльный с почты. Он разыскивал капитана Тьяго, чтобы вручить ему депешу. Капитал Тьяго, разумеется, попросил позволения прочитать депешу, что ему, разумеется, было разрешено.
Брови достойного капитана сперва сошлись у переносицы, потом полезли вверх, лицо его побледнело, потом побагровело; торопливо складывая бумагу и поднимаясь с места, он смущенно промолвил:
— Сеньоры, его превосходительство генерал-губернатор сегодня вечером почтит мой дом своим присутствием!
И капитан Тьяго бросился бежать, зажав в кулаке депешу и салфетку и позабыв о шляпе. Вслед ему неслись возгласы удивления и вопросы.
Известие о налете тулисанов не произвело бы большего впечатления.
— Постойте же, постойте! Когда он приедет? Растолкуйте нам! Неужто сам его превосходительство?
Но капитан Тьяго был уже далеко.
— Приедет его превосходительство и остановится в доме капитана Тьяго! — изумленно восклицали гости, не обращая внимания на присутствие дочери капитана и его будущего зятя.
— Выбор как нельзя более удачный, — возразил Ибарра.
Монахи смотрели друг на друга; их взгляды, казалось, говорили: «Генерал-губернатор опять чудит, он нас оскорбляет, ему следовало бы остановиться в монастыре». Так они думали, но молчали, и никто не высказывал вслух своего мнения.
— Мне уже сообщили об этом вчера, — сказал алькальд, — однако его превосходительство тогда еще не сделал окончательного выбора.
— Не знаете ли вы, сеньор алькальд, сколько времени генерал-губернатор полагает пробыть здесь? — с беспокойством спросил альферес.
— С уверенностью не скажу; его превосходительство любит делать сюрпризы.
— А вот и новые депеши!
Эти предназначались алькальду, альфересу и префекту и извещали о том же самом. Монахи отметили, что ни одна из депеш не была адресована священнику.
— Его превосходительство прибудет в четыре часа, сеньоры! — торжественно сообщил алькальд. — Мы можем спокойно продолжать трапезу.
— Сам Леонид при Фермопилах[125] едва ли достойнее произнес бы свою знаменитую фразу: «Этим вечером мы будем ужинать с Плутоном!»
Разговор вернулся в прежнее русло.
— Я замечаю отсутствие нашего великого проповедника! — робко сказал один из чиновников, смирный на вид человек, не открывавший рта до самого обеда и заговоривший сейчас впервые за весь день.
Все, кто знал историю отца Крисостомо Ибарры, подняли головы и переглянулись, словно говоря: «Эка, угораздило его! Открыл затычку — нацедил мути!» А некоторые, более благодушные, ответили:
— Он, видимо, немножко утомился…
— Какое там немножко! — воскликнул альферес. — Он, наверно, совсем слег, или, как здесь говорят, «уездился». Такую проповедь произнести не шутка!
— Великолепная проповедь, превосходная! — сказал нотариус.
— Остроумная, глубокомысленная! — подхватил корреспондент.
— Чтобы так долго говорить, надо обладать его легкими, — заметил отец Мануэль-Мартин. Августинец отдал должное только силе легких отца Дамасо.
— И красноречием, — добавил отец Сальви.
— Вам известно, что у сеньора де Ибарра лучший повар во всей провинции? — сказал алькальд, меняя тему разговора.
— Так говорят, но его прекрасная соседка не желает воздать честь обеду; она еще и кусочка не съела, — ответил один из чиновников.
Мария-Клара покраснела.
— Весьма признательна, сеньор, за ваше слишком лестное для меня внимание, — прошептала она робко, — но…
— Но вы воздаете честь этому столу уже одним своим присутствием, — подхватил галантный алькальд и, обратившись к отцу Сальви, прибавил, повысив голос:
— Преподобный отец, я замечаю, что весь сегодняшний день вы молчаливы и задумчивы…
— Сеньор алькальд на диво наблюдателен! — воскликнул не без иронии отец Сибила.
— Таков мой обычай, — тихо промолвил францисканец, — мне больше нравится слушать, чем говорить.
— Его преподобие поэтому всегда в выигрыше и никогда не проигрывает, — шутливо заметил альферес.
Отец Сальви не пожелал ответить шуткой, глаза его сверкнули:
— Уж кто-кто, а сеньор альферес хорошо знает, что сейчас не мне приходится выигрывать или проигрывать!
Альферес ответил на выпад деланным смешком, притворившись, будто не понял намека.
— Но, сеньоры, я не понимаю, как можно тут говорить о выигрышах или проигрышах, — вмешался алькальд. — Что подумают о нас эти милые, скромные сеньориты, которые почтили нас своим присутствием? Для меня молодые девушки — что арфы эоловы в полночь, надо внимать им и стараться уловить их затаенную гармонию, уносящую души в лазурные выси идеального и бесконечного…
— Ваша милость ударились в поэзию! — с живостью заметил нотариус, и они оба осушили бокалы.
— Не могу удержаться, — сказал алькальд, вытирая губы. — Обстоятельства лишь иногда делают людей ворами, поэтами же — всегда. В молодости я сочинял стихи и, ей-ей, не плохие.
— Значит, ваша милость изменили Музе, чтобы последовать за Фемидой! — высокопарно изрек корреспондент — любитель не только мифов, но и мифологии.
— А вы что думаете? Пройти всю общественную лестницу снизу доверху всегда было моей мечтой. Вчера я срывал цветы и слагал песни, сегодня держу в руке судейский жезл и служу человечеству, завтра…
— Завтра ваша милость швырнет жезл в огонь, чтобы согреться в зимнюю пору жизни, и возьмет портфель министра, — закончил отец Сибила.
— Да… впрочем, нет, пост министра вовсе не мой высший идеал: любой выскочка может его получить. Летняя вилла на севере, апартаменты в Мадриде и имение в Андалузии на зимний сезон… Нет. Мы будем жить, думая о наших любимых Филиппинах! Обо мне Вольтер не мог бы сказать: «Мы жили среди этих людей только для того, чтобы обогатить себя и оболгать их».
Чиновники подумали, что его милость изволит острить и залились одобрительным смехом; монахи вторили им, не зная, что это тот самый Вольтер, которого столько раз предавали анафеме и давно отправили в ад. Отец Сибила, однако, понял, о ком идет речь, и нахмурился, заподозрив, что в словах алькальда кроется ересь или кощунство.
В другой беседке пировали школьники во главе с учителем. Они изрядно шумели, что обычно несвойственно маленьким филиппинцам, которые за столом и в присутствии старших скорее застенчивы, нежели развязны. Кто-то не умел обращаться с прибором, его поучал сосед; отсюда возникал спор, и у обоих находились сторонники: один стояли за ложку, другие за вилку или нож, а так как среди них не было авторитета в этих вопросах, поднимался невообразимый крик, хоть святых вон выноси — почти как на богословских диспутах.
125
Речь идет о битве при Фермопилах в 480 г. до н. э. против армии персидского царя Ксеркса, вторгшейся в Грецию во время греко-персидской войны 500–449 гг. до н. э. Спартанский царь Леонид и его отряд в триста воинов погибли в жестоких сражениях с персами.