И вся эта разнузданно-откровенная мерзость революционных теорий и их апостолов, дышащих ненавистью к вековым устоям нашей государственности, национальности и порядку, поселила в моей душе разлад, приведший меня к прежнему, дореволюционному политическому идеалу, по которому Россия немыслима без монарха.
Уходя из ссылки, я уже решил оставить революционную работу, уничтожил шифрованные адреса, явки. Приехал в Ростов, „Товарищи“ - эти волки с лисьими хвостами, стали предлагать снова начать работу. Я отказывался, мотивируя отказ усталостью. Меня упрекнули в трусости. О, думаю, я не трус, и это сумею доказать. Тогда как раз господствовали крайние идеи „максималистов“, сводившиеся к проповеди открытого грабежа и убийства правительственных чиновников и агентов. „Большевики“ носились с идеей „партизанских выступлений“. Настроение такое, что если бы было реализовано - принесло бы на первых же шагах довольно ощутительный вред. „ДК“ влачил жалкое существование, был опутан внутренней агентурой, и там мне делать было нечего. Поэтому я направился в сторону непосредственной опасности, вошел в группу анархистов-коммунистов, состоявшую из людей, бывших под моим ведением во время вооруженного восстания. Затем вошел в сношения с начальником Ростовского охранного отделения, теперь покойным С. Г. Карповым, заявив ему, что убеждения мои изменились, что вследствие этого, я хочу загладить свои прежние преступления, действительно послужить народу и царю, против которых раньше много согрешил. Я объяснил, что буду оперировать в среде анархистов и тут же дал самые точные сведения насчет членов группы, в которую вступил. Группа совершила ряд мелких экспроприаций и нападение на некоего, {220} если не ошибаюсь, Федорова, которого ранили из револьвера, приняв его за филера Охранного отделения. Потом эта же группа ограбила экспортную контору Фридеберга на 12 тыс. руб., при этом ранили в ногу швейцара, и, кажется, лошадь под городовым, который их преследовал. Четверых из этой шайки расстреляли, а остальных часть выслали впоследствии в отдаленные места Сибири. Это было в октябре 1906 г. Последовательно я перебывал в трех группах, вожаки которых арестовывались, а группы распадались, образуя новые.
Четвертая группа была вместе с тем и последней. Я провалился. И вот каким образом это произошло. Как-то запозднился у двух членов этой группы. Не зная, что в ту ночь решено было ликвидировать эту квартиру, я остался там ночевать. Не помню точно, предупреждали меня относительно того, что агентам нельзя ночевать на квартирах лиц, относительно которых даны сведения Охранному отделению, или нет.
Ночью нагрянула полиция. Арестовали, разумеется, и меня, вместе с двумя, фамилии которых не помню. На место ареста и обыска прибыл С. Г. Карпов и незаметно сообщил мне, что устроит для меня побег. Повели нас в участок в Нахичевани н/Д., так как и квартира, где нас взяли, была в Нахичевани. В участке С. Г. Карпов подкупил городового, чтобы он меня отпустил, когда поведет для отправления естественной надобности. Так и было сделано. Но не успел я выбежать за ворота, как городовой, выводивший меня, начал стрелять из револьвера. Моментально образовалась погоня, что называется, по пятам. Я метнулся в первый двор. Забежал затем в дом. Городовые за мной. Схватили. Околоточный Кривобоков, который теперь, кажется, служит в петербургской полиции, начал в упор стрелять в спину. Револьвер был системы „С и В“, 32 калибра и обыкновенно заряжался патронами для браунинга, а на этот раз по счастливой случайности был заряжен патронами с черным порохом и свинцовыми пулями. Когда Кривобоков начал стрелять, меня городовые держали уже под руки.
Затем, когда повели к участку, тот же Кривобоков продолжал бить меня по шее и, бог весть, чем кончилось бы все {221} это, если бы не жандарм, вовремя подоспевший и остановивший Кривобокова. Подвели к участку. Карпов, пристав и другие в один голос заявляют: не тот, и меня отпускают. Напуганный всем происшедшим, с болью в спине от сильных контузий (только благодаря тому, что на мне было ватное пальто, а то, пожалуй, бы тоже несдобровать) я кое-как поплелся по улице. Встречает городовой, всматривается в лицо, останавливает и спрашивает: „Куда идешь?“ „Домой“, - отвечаю. „Идем в участок“, - командует городовой. Мною овладела апатия, удивительная безучастность ко всему, и я повиновался, тем более, что бежать сил не было, да это было бы бесполезно, а к тому же и опасно: мог пристрелить. Отправили в тюрьму, а дня через три или четыре судили военно-полевым судом. Меня оправдали, а тех двоих осудили на каторжные работы на 4 года каждого. Это было ноября 1906 г.
После этого я был конченный человек, и сотрудником больше не мог быть, хотя знавшие меня „старики“ революционеры с.-д. удивлялись, что я пошел к каким-то анархистам, в провокатуру мою не верили, но держались от меня в стороне.
О всем здесь описанном, т. е. об истории провала, знает Н. В. Ильяшев, помощник С. Г. Карпова, который, кажется, и теперь служит в Ростовском охранном отделении.
Мои попытки спустя некоторое время вновь войти в какую-нибудь группу, в с.-д. ростовскую организацию, успехом не увенчались. Меня объявили провокатором. Я уехал на Кавказ.
На Кавказе я никакой революционной деятельностью не занимался, жил в ст. Кореновской, Куб. обл., где служил на лесном складе вместе с отцом.
С 1908 г. мне удалось пристроиться к журналистике в гор. Екатеринодаре. Работать начал в „Кубанском курьере“, а так как редактором этой газеты был жид Финкельштейн, - я перешел в „Новую зарю“, в которой работал с некоторыми перерывами вплоть до последнего времени. О моем политическом прошлом никто из товарищей по перу не знал ничего, да и вообще никто не знал. {222}
Но в августе, в последних числах, старая история провала, о которой я и сам стал забывать, вдруг всплыла неизвестно по чьему старанию наружу, и стала злобой дня среди газетчиков. Историю страшно раздули, по свойственной журналистам привычке преувеличили, и мне деликатно, но настойчиво предложили убраться из редакции, а когда пошел я по другим редакциям (там 4 газеты), мне вежливо отказывали, сожалея, что какой-то досужий повеса распустил про меня вздорную, нелепую историю.
Так как провинциальный журналист - тип „перекати-поле“, кочующий из одного города в другой, то уже через короткое время в гор. Баку мне пришлось слышать от одного журналиста эту печальную историю скандала со мной. Вообще, дорога в прессу для меня закрыта навсегда и во всяком случае на долгие, долгие годы,
Пытаться найти работу в каком-нибудь другом городе и газете - безрассудно, потому что, если будешь разоблачен в одном да и в другом месте, в конце концов попадешь на столбцы газет, а это безусловно смерть.
Между тем я успел себе составить известное положение в прессе за эти два года. Можно уже судить по тому, что заработок мой в месяц достигал в среднем 100 руб.; что в этом году я получил серьезный пост представителя и сотрудника гор. Новороссийска от газеты „Новая заря“. Таковы отклики этой несчастной истории.
Безвыходность моего положения, с одной стороны, сознание, что я еще могу быть полезен правительству - с другой, заставляют меня обратиться к вашему высокопревосходительству со следующей просьбой: не найдете ли вы возможным оказать мне единовременную денежную поддержку в сумме четырехсот руб. (400 р.) для того, чтобы я мог приготовиться к специальному экзамену на звание народного учителя, а затем, поступив в учителя, начать агентурную деятельность, давая сведения о тайных и вообще об учительских союзах, куда я, конечно, беспрепятственно войду как совершенно новый, никому неизвестный человек.
Положение мое во всех смыслах не „выдерживает самой слабой критики“, как говорят обыкновенно, и действительно, {223} ума не приложу, как быть, если ваше высокопревосходительство откажете в просьбе. Сейчас уж нуждаюсь, и довольно основательно, а впереди темно, ничего не видно.
Андрей Евтихиев Чумаков
В отделении имел кличку „Чуркин“. Военно-полевым судом судился под фамилией „Аверьянова Алексея“.