Домой я вернулся поздно, Люда не спала, вещи были собраны.
— Люда! Получив приказание, не торопись его исполнять! Может быть, последует команда: "Отставить!". Вот, пришей, пожалуйста, — я вытащил из кармана новые погоны, которые передал мне Сталин. — Все отменяется, меня просто перевели на другую работу.
— Ну нельзя же так! Я места себе не находила. Ты что, позвонить не мог? Кушать будешь? У меня все готово!
— Я ел у Сталина. Но компанию тебе составлю. И выпить хочется. День был очень нервным. Сережка спит?
— Конечно. Давай тогда на кухне поедим, сил убираться потом просто нет. Я так перенервничала! А мне сейчас этого нельзя, — я посмотрел на нее. — Да-да! У нас будет еще один ребенок. Хочу, чтобы это была девочка.
Я притянул Людмилку к себе и поцеловал.
— Пусть будет мальчик! Уж больно много мужиков повыбило!
Люда накрыла ужин, все-таки, в столовой. Зажгла свечи и погасила верхний свет. Мне налила коньяка, а сама пила сухое вино. На ужин был печеный карп в белом соусе, очень вкусный. Люда очень любила готовить рыбу. Особенно у нее удавалась маринованная корюшка и миноги. Но это Москва, а не Ленинград, достать корюшку здесь невозможно. А миноги продаются, но уже маринованные, и невкусные. Как хочется вернуться домой! В Питер!
— И куда тебя на этот раз посылают?
— В оборонную промышленность.
— Ты же летчик!
— Как раз по этому направлению, почти. Хотя чуточку шире.
— Ладно, ты у меня умненький, ты справишься.
— Все равно жалко, что с ребятами пришлось расстаться.
— Что-нибудь придумаешь. Без них, конечно, грустно и трудно. А я хочу вернуться в университет. Я уже ходила в МГУ, надо съездить в Питер, и взять справки. Война для нас кончилась. Займусь своей любимой физикой.
— Для тебя она кончилась, малыш. А у меня она только начинается. И у нас снова 41 год.
— Что так?
— Долго объяснять. Но, где-то, по большому счету, это так. Поэтому и принято такое решение.
— Я на фронт ушла с 4 курса, поэтому, мне всего год остался. Беременность мне не помешает. А то я уже от безделья совсем с ума начала сходить. Тебя же, практически не бывает дома. Как раньше хорошо было: отдежуришь на НП и летишь домой. Прижмешься к тебе, ежика подхватишь, все дома! Ну и что, что землянка, бомбят, стреляют. Зато все дома! А тут! Вечная пустота в квартире, поговорить просто не с кем. Люди, видя охрану, шарахаются. Так и хожу одна по садику возле Кремля. Зато всю физику повторила! — улыбнулась Людмила.
Поспать, естественно, не дали. В 11 появился Львов, которому уже накрутил хвост Берия. Мы поехали с ним осматривать новое помещение, которое нам выделили в академии Можайского. Оттуда поехали в Кубинку. Там на полигоне на складах находились трофеи. В первую очередь я заинтересовался не самолетами, а фаустпатронами и кумулятивными минами. Вернувшись в академию, вызвал Котина и Морозова, Люльку, Сухого, Лавочкина, Швецова, Климова, Ивченко и Янгеля. А сам поехал в Калининград к Туполеву. Туполевцы "раздевали" В-29, и тщательно измеряли каждую деталь. Андрей Николаевич набросился на меня, как будто я придумал это копирование. Причем, лично Сталин запретил что-либо изменять в конструкции: "Не надо делать лучше, сделайте точно такой же!" Это, естественно, очень ограничивало Туполева. Но, вспоминая как долго у Туполева "болели" машины детскими болезнями, я, мысленно, соглашался с Иосифом Виссарионовичем. Единственное, что хотелось бы изменить, памятуя о судьбе Ту-4, так это дюралюминий, из которого сделана эта машина. Он оказался не стоек к усталостным напряжениям и к погодным условиям. Я обратил внимание Туполева на корпус "Кинг Кобры", и попросил параллельно исследовать и его. Из всех машин, которые я помню, эта "Кобра" служила дольше всех. Туполев недовольно поморщился, но сразу в атаку не бросился, видимо потому, что сам материал я подал ему очень мягко. Просто обратил его внимание на небольшое отложение солей на месте небольшой царапины на лаке руля глубины.
— Хорошо, товарищ маршал, мы уделим этому внимание. Если материал "кобры", по вашим словам, не имеет этого недостатка, и близок по прочностным характеристикам, то можно будет попробовать и его в качестве конструкционного. Я получил распоряжение о том, что вы являетесь куратором этого проекта. Так что, вся ответственность на вас. Есть два узла, назначение и принцип действия которых, нам остался не понятен. Давайте пройдем вон туда, — и он показал мне на небольшой домик за ангарами. Там на столе лежали вычислители Нортена и фон Неймана.
— Это аналоговые вычислители. Этот от бомбового прицела, а этот от бортовой РЛС. Похожими устройствами в Уфе занимался академик Лаврентьев. Три месяца назад мы передавали ему аналогичный прибор.
— Прекрасно, Павел…???
— Петрович.
— Замечательно, Павел Петрович, наконец-то в качестве куратора прислали человека, который хоть в чем-то разбирается! Кроме сроков реализации проекта! — сарказм из АНТ так и лился. — Как оно работает?
— Нортен по засечкам двух точек и данных от радиовысотомера и гирокомпаса вычисляет истинную скорость и направление полета, а по ним точку сброса. Со вторым мне сталкиваться не приходилось, но принцип действия примерно такой же. Там вычисляются поправки к углу наведения бортового оружия в зависимости от курса и угловой скорости цели, также по двум засечкам локатора.
— То есть, вот это – провод от радиовысотомера, а это от гирокомпаса? Так? Мы не смогли, пока, точно определить: куда идут провода. Они уходят в большой жгут, который мы еще не разбирали. А как работает высотомер?
— Как радиолокатор, но с неподвижной антенной, направлен только вниз. Высоту вычисляет такой же вычислитель в зависимости от тангажа и крена самолета.
— Ну, хотя бы понятно, кому отдавать в разработку. Спасибо. А то обычно, от кураторов можно услышать только слово "когда?". Там еще очень сложная система наведения огневых точек. Разветвленная сеть с возможность управления как вместе, так и порознь, и через перископы.
— Вот второй вычислитель, он для этой сети.
— Да, их несколько. А вы уже видели эти самолеты?
— Да, в Полтаве, заодно поинтересовался, как они устроены.
В общем, мы расстались с Туполевым уже дружески, он понял, что я буду не только контролировать, но и помогать. А я понял, что к проекту подключены недостаточные силы, что надо расширять количество привлеченных специалистов.
На следующий день приехали "танкисты", которых я встретил с лежащими на столе гранатометами и минами, разложенными фотографиями танков после детонации боеприпасов.
— Знаем, товарищ маршал, но решения пока нет. Пробуем различные приспособления, но результатов нет. В войсках применяют кроватные сетки.
— Кумулятивную струю можно разрушить взрывом, — и я набросал на броне Т-34-85 коробочки пассивной защиты. — Вовнутрь закладываем бризантное ВВ. При попадании пуль, осколков, бронебойных снарядов, детонации не происходит, а в случае взрыва кумулятивного снаряда происходит детонация и разрушение струи. Ходовую часть можно прикрыть всем, чем угодно, лишь бы граната до брони не достала. А против антенных мин поставить легкий трал впереди. Действуйте!
Звание "маршала авиации" избавила меня от объяснений: откуда я это знаю.
— Мы делали это. И испытывали, но начальник ГБТАУ, оглушенный взрывом накладки, он, как мы его не уговаривали, забрался в танк и приказал бить по нему, выскочил из танка и заорал, что ни один танкист в этот гроб не сядет. И закрыл всю тему. Мы понимаем, что он боевой генерал, и необыкновенной смелости человек, но он так и не понял, что он живым остался только благодаря этой "коробочки"!
Через неделю, буквально, я увидел идущий на фронт эшелон с танками, на броне которых были коробочки с пассивной защитой. В войсках их прозвали "черепашками". Были люди, которые ни за какие коврижки не соглашались в них садиться. Танковый десант тоже их не любил. Но, башня и борта фаустниками не пробивалась. Хотя случались и тяжелые случаи. Ранняя серия, при близком взрыве 100 кг бомбы, могла сдетонировать. Хотя, взрыв бомбы на таком расстоянии выводил танк и экипаж, и без детонации. Избавились от этого много позже. Все равно, количество безвозвратных потерь уменьшилось и значительно.
Авиаторы приехали все и сразу. Восемь человек, которых я приглашал и человек пятнадцать, которые прибыли вместе с ними. Я улыбнулся и пригласил всех пройти в аудиторию с кафедрой. Там и состоялось первое заседание будущего самолетостроительного комитета. Мне представляться надобности не было. Практически всех я знал лично, а остальные товарищи знали или, по меньшей мере, слышали обо мне. Смотрю я на них, а в ушах песенка от "трех восьмерок" звучит:
Нам поставлена задача!
Вот бы нам еще удачи!
Мы торопимся, иначе,
Там погибнет целый взвод!
Запускаюсь без газовки.
Техник, в старенькой спецовке,
Хлопнет борт по законцовке:
Два "грача" идут на взлет!
А здесь цена не взвод, а вся страна.
— Товарищи, еще полгода назад, в Баку, после Тегеранской конференции, нам, летчикам, товарищем Сталиным была поставлена задача: Не допустить, чтобы у нас украли победу. Мы, со своей стороны, сделали все возможное, чтобы выполнить эту задачу. Поэтому сегодня у нас не совсем обычное совещание. Требуется быть на несколько шагов впереди всей авиации противника и вероятного противника. Поэтому, будем говорить о том, что мешает нам выполнить эту задачу.
Я показал захваченный "Мессершмитт-262", Ме-162, чертежи английского "Метеора". И сразу перечеркнул их.
— Они летают, товарищи, но это – тупиковая ветвь развития цивилизации. Многокамерные двигатели и центробежный компрессор слишком сложны в настройках и имеют кучу неприятных особенностей. Среди нас присутствует человек, который, еще в 40-м году, создал будущую схему реактивной авиации: двухконтурный трд с осевым компрессором. К сожалению, война помешала реализации этих достижений. Слово предоставляется профессору Люлька. Пожалуйста, Архип Михайлович, — я сдернул схемы двигателей "Мессершмитта", и открыл схему ДТРД Люльки. Тот медленно подходил к кафедре, внимательно рассматривая схему.