Изменить стиль страницы

Но Марина ничего не боялась; спокойно и грустно улыбалась она брату, спокойно говорила об отъезде Кати.

В последний день перед разлукой с сестрой на Марину свалилась еще одна беда.

— Меня уволили со службы, — сообщила она домашним и, глядя на пораженные, остолбеневшие лица, вдруг громко и весело расхохоталась.

— Марина! — всплеснула руками Катя. — Как ты можешь смеяться?

— Ну, а что мне делать? Плакать? — Марина пожала плечами. — С какой стати!

— Но как же ты будешь жить? — в отчаянии прошептала Катя.

Марина посмотрела на детей.

— Как мы будем жить? — с улыбкой повторила она. — Сначала, верно, плохо, а потом я снова найду работу! Мы ничего не боимся, правда, дети?

— Конечно, мамочка! Мы не боимся, мы ничего не боимся! — закричала Мышка.

— Мы не боимся! — гордо заявила Алина, хотя большие голубые глаза ее были полны тревоги.

— Я заработаю! — весело махнула рукой Динка.

— Вот и хорошо! Посиди немножко дома, — сказал, узнав о Маринином увольнении, Олег. — Пока я жив, никто с голоду не пропадет!

Все эти события дома Динка переживала глубоко и горько. Мечтая о Ленькином возвращении, она верила, что ее друг и товарищ принесет успокоение в их грустный, опустевший дом.

Глава семьдесят шестая

ТЯЖКОЕ ПРОЩАНИЕ

Катя уехала внезапно. Из Тобольска пришло известие, что Костя в дороге заболел и лежит в тюремном лазарете. Никича послали за билетом. Катя молча, без слез, запихивала в чемоданы какие-то вещи, Марина укладывала в портплед теплое одеяло, шерстяные носки, беличью телогрейку. Дети толклись около взрослых. Алина пыталась чем-то помочь. Мышка не отходила от Кати, Динка, прижимаясь спиной к перилам, растерянно смотрела на разбросанные вещи, на связанные узлы и раскрытые чемоданы, на Катю, которая одной рукой прижимала к себе Мышку, а другой укладывала вещи. Потом, оторвавшись от Мышки, она обнимала Алину, и обе они, вытирая слезы, что-то обещали друг другу.

— Мама останется одна… — доносился до Динки взволнованный шепот Кати.

— Я буду помогать ей, не беспокойся за маму, — серьезно отвечала Алина.

Динка ежилась и, чувствуя себя лишней, смотрела в сад. Больше всего она боялась, что Катя забудет попрощаться с ней, забудет обнять ее, как обнимала Мышку и Алину. И, может быть, никогда уже не придется Динке попросить у нее прощения за все плохое, что она делала, и никогда не придется сказать, что она, Динка, так же любит Катю, как Алина к Мышка…

А Катя, замученная беспокойством за Костю, убитая горем от разлуки со своей любимицей Мышкой, встревоженная мыслью, что старшая сестра останется одна с детьми, действительно забыла о Динке.

Марина, мельком взглянув на младшую дочку, подозвала ее к себе:

— Возьми щетку, почисти вот это платье!

Динка схватила платье — она была рада хоть что-нибудь сделать для Кати.

Платье было серое, шерстяное. Марина готовила его сестре в дорогу, Динка, размахивая щеткой, изо всех сил трясла и чистила это платье, потом, подбежав к матери, обняла ее за шею и взволнованно прошептала:

— Скажи Кате, чтобы она не забыла обнять меня, мама… Я ведь тоже люблю ее…

Марина удивленно вскинула на нее глаза, грустная тень пробежала по ее лицу, и, не найдя других слов, она тихо сказала:

— Катя вспомнит сама…

Но Катя не вспомнила сама. Присев около нее на полу, Марина с горьким упреком зашептала, склонясь над чемоданом:

— Ты забыла Динку… Ты забыла, как она старалась спасти Костю… Катя закрыла лицо руками.

— Динка, Диночка… — позвала она.

Динка оторвалась от перил, бросилась в ее объятия… Они плакали вместе, крепко обнимая друг друга.

— Я буду хорошей девочкой… — захлебываясь от слез, бормотала Димка.

— Прости меня, прости меня, маленькая, родная моя… — шептала Катя.

На вокзал поехали все вместе. Олега не было. Наступало время охоты, и его сиятельство граф потребовал, чтобы умелый стрелок-лесничий неотступно сопровождал его на охоте… О внезапном отъезде младшей сестры Олег не знал…

Сиротливой кучкой стояли около поезда дети… Катя и Марина молча смотрели друг на друга.

— Я никогда не говорила тебе… но я преклоняюсь перед твоим мужеством, Марина… — не отрывая глаз от лица сестры, сказала Катя.

Марина улыбнулась ей, голубые глаза ее, обведенные темными кругами, просияли. И, как всегда в самые трудные минуты жизни, она твердо сказала:

— Я верю, Катя… Верь и ты…

Когда поезд двинулся, дети бросились за ним… Катя замахала платком.

— Пойдемте, — сказала Марина, положив руки на головы младших детей. Пойдем, Алина!

Глава семьдесят седьмая

ОПУСТЕВШЕЕ ГНЕЗДО

Снова идут дни… Динка уже потеряла им счет на своих пальцах… По-прежнему прибегает она на обрыв, садится на сухую порыжелую траву и, опустив голову в колени, ждет. И кажется ей, что, пока она так сидит на обрыве, время идет да идет, шумит над ее головой осенними ветрами, окрашивает в желтые и красные цвета листья, покрывает рябью темные волны реки… Динка вспоминает густую сочную траву с колокольчиками, с крупными ромашками, вспоминает белые нежные кувшинки на желтом откосе и, протянув руку, ласково дотрагивается до сухих, мертвых цветов. Ей не жаль уходящего лета. Пусть идет время…

«Пусть скорей идет время», — думает она и медленно плетется домой. Ей нельзя надолго отлучаться из дому. Все изменилось там теперь. Нет Кати… нет Лины… Правда, мама уже не ездит на службу, она целый день проводит с детьми. Накинув на голову платочек, она готовит обед. Алина, Мышка и Динка втроем вертятся вокруг нее, стараясь изо всех сил помогать маме.

— Идите, Никич! Нас много, мы сварим! Отдыхайте! — говорит старику Марина.

Никич, качая головой, смотрит, как все четверо толкутся около плиты, как суп с шумом выбрасывается из-под крышки, как бешено бурлит каша…

— Все поставлено, теперь оно само будет вариться! Пойдем почитаем до обеда! — весело говорит Марина.

Она усаживается на гамак вместе с Мышкой, Алина и Динка устраиваются около нее на стульях. Мышка на особом положений.

— Не давайте ей плакать! — говорит мама. — Она очень тоскует по Кате…

По Кате тоскуют все, но Мышка больше всех… Она часто забирается в свою кровать и, спрятав голову под подушку, тихонько плачет. Но Алина и Динка неусыпно следят за сестрой.

— Мама, иди скорей! Мышка плачет! — взволнованно сообщает Алина.

— Мышка, Мышенька! Вот мама! Мама с нами! Она всегда будет с нами! — обнимая сестру, утешает ее Динка.

— Мышенька! — говорит мама, присаживаясь на кровать. — Катя скоро напишет нам письмо, а летом она приедет! Не плачь, моя голубочка! Мама с тобой…

— И мы тут, Мышка… Вот мы с Динкой… — успокаивает ее Алина.

Никто теперь не претендует на самое лучшее место около мамы, там всегда из-под маминой руки торчит острый носик осиротевшей Мышки.

Марина читает веселую книжку, громко смеется… Дети смотрят на мать растерянными глазами и улыбаются… Им почему-то не хочется смеяться, и мамин смех звучит так одиноко, что у Динки щекочет в горле.

«Бедная мама! Она хочет нас развеселить, а самой ей еще хуже, чем нам…»

За обедом Никич сердито выговаривает хозяйкам за пригоревшую кашу и выбежавший суп.

— «Ложись, Никич! Ложись! Отдыхай!» А чего тут отдыхать, когда в кухне дым и чад! Как теперь кашу будете есть? — ворчит старик.

— Так и будем есть! Правда? — накладывая на тарелки пригоревшую кашу и с улыбкой глядя на детей, говорит Марина.

— Правда! Правда! — кричат все трое, хватая ложки.

— Ешь, не подводи маму, — шепчет Мышке старшая сестра, торопясь доесть спою порцию.

— Ничего! — весело заявляет Динка. — Если сильно проголодаться, то и черта можно проглотить!

На завтрак, по совету Динки, варится картошка в мундире, на второе и третье блюдо появляются на столе арбузы.

— Дин-ка, вый-ди! Вый-ди! — по-прежнему выкликают девочку Минька и Трошка, являясь под забор со своими дарами.