Изменить стиль страницы
Когда б не инородец Фальконе,
И Петр не оказался б на коне.

Более того. Когда в 1990 году редакции московских журналов «Молодая гвардия» и «Наш современник» решили провести в Ленинграде так называемые «Российские встречи» с явно выраженным националистическим душком, городской фольклор тут же окрестил эту акцию «Расистскими встречами».

Но вернемся в XVIII век. К середине столетия из 75 тысяч жителей столицы иностранцы составляли 7,5 %. Селились, как правило, кучно – городскими слободами и пригородными колониями, строго соблюдая национальный принцип. Так, например, в районе Дворцовой площади находилась Немецкая слобода с центральной Немецкой улицей, позже переименованной в Миллионную, на Васильевском острове – Французская слобода. Среди жителей столицы были финны, поляки, шведы, греки, татары и представители многих других народов. Когда в 1712 году из Москвы в Петербург наконец переехали все ближайшие родственники Петра I – вдовствующие царицы, сестра Наталья Алексеевна, сын Алексей Петрович, – то все они, включая многочисленных приближенных и огромную дворню, поселились вблизи Литейного двора, в районе нынешней Шпалерной улицы. В отличие от иностранных слобод, всю эту территорию вплоть до Смольного двора в народе прозвали «Русской слободой».

Вопреки расхожему мнению, ведущему свое начало от блестящей пушкинской метафоры «на берегу пустынных волн», Петербург вырос далеко не на пустом месте. Только в границах исторического центра города существовало около сорока различных поселений. Некоторые из них еще до шведской оккупации этих земель принадлежали Новгороду и носили русские названия: Спасское, Одинцово, Волково, Максимово. Однако большинство этих поселений были финскими. До сих пор в топонимике многих петербургских районов отчетливо слышатся финские корни: Купчино, Парголово, Автово, Шушары…

Вблизи упомянутой Немецкой слободы, от Мойки в сторону современной Дворцовой площади, в начале XVIII века протянулась еще одна – финская – слобода, из-за чего всю эту местность в народе называли «Финскими шхерами». Многие финны проживали на далекой Выборгской стороне. Они старательно подчеркивали свою самостоятельность и автономность, и даже Петербург называли по-своему – Пиетари.

Если с огромной долей условности называть финнов иностранцами, то именно эти иностранцы первыми оставили в памяти поколений фольклорную реакцию на неожиданное появление в устье Невы такого крупного города. Известными в то время строительными способами город построить было невозможно. Он бы просто утонул в болоте. Одна из красивейших финских легенд рассказывает, что Петербург на пучине возводил богатырь. Построил первый дом своего города – болото его поглотило. Построил второй дом – та же судьба. Богатырь не унывает. Он строит третий дом, но и третий дом съедает безжалостное болото. Тогда, утверждает легенда, богатырь задумался, нахмурил свои черные брови, наморщил свой широкий лоб, в черных больших глазах загорелись упрямые огоньки. Долго думал богатырь и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь и построил на ней сразу весь город. Затем осторожно опустил его на болото. Съесть целый город болото не могло, оно должно было покориться. И город Петра остался цел.

Авторитет трудолюбивых и добросовестных финских крестьян в Петербурге был настолько высок, что среди русских молочниц сложилась традиция произносить «молоко», «масло», «сливки» на финский манер, подчеркивая тем самым высокое качество своего товара. А широко распространенный в Петербурге XIX века образ девушки-молочницы с Охты – был запечатлен Пушкиным в «Евгении Онегине»: «С кувшином охтенка спешит,/Под ней снег утренний хрустит». «Охтенка-молочница» – такое поэтическое фольклорное прозвище девушек-разносчиц молока с Охты – навсегда осталось в истории Петербурга.

Кроме молока, финские крестьяне снабжали растущее население столицы и другими продуктами, как животноводства, так и земледелия. Постепенно складывался так называемый «Финский пояс Петербурга», который долгое время довольно успешно справлялся с этой задачей.

Финские крестьяне были постоянными и непременными участниками всех, особенно зимних, петербургских гуляний. Тысячи извозчиков наезжали в Петербург на две короткие масленичные недели со своими легкими расписными, празднично украшенными санками, которые, как и их возниц, петербургские обыватели называли вейками – от финского слова veikko, что в переводе означает «друг», «товарищ», «брат». Считалось, что не прокатиться на масленице, как тогда говорили, «На чухне», все равно что и самой масленицы не видеть. Это было красиво и весело. А главное – дешево. Плата за проезд в любой конец города составляла тридцать копеек. Широко известна была в Петербурге поговорка финских легковых извозчиков, которую, коверкая язык, любили повторять горожане: «Хоть Шпалерная, хоть Галерная – все равно рицать копеек».

Вейки в Петербурге были любимыми персонажами городского фольклора. До сих пор от старых людей можно услышать: «Расфуфырился, как вейка». Их называли «Желтоглазыми», или «Желтоглазыми гужеедами», чаще всего не понимая смысла этого насмешливого, а порой и бранного прозвища. На самом деле оно появилось еще в первой половине XVIII века: в 1735 году был издан указ, обязывавший извозчиков красить свои экипажи в желтый цвет.

О финнах ходили добродушные анекдоты. Приехал чухна на Пасху в Петербург и по совету русских приятелей пошел в церковь. «Ну, как, – спросили его друзья, когда он вернулся, – понравилось?» – «Понравилось-то понравилось, только, вот, ничего не понял». – «?!» – «Выходит поп и, обращаясь к толпе, кричит: „Крестовский остров“, а толпа ему хором отвечает: „Васильевский остров“». Русские хохочут над простодушным финном, которому в обыкновенном: «Христос воскрес – воистину воскрес» слышатся названия островов. Финн не понимает, но тоже смеется.

Но, как и всем инородцам, финнам жить в России было непросто. Сохранилась легенда о том, как Николай I посетил однажды 1-ю гимназию. Указывая на одного из учеников, он будто бы грубо сказал директору: «А это что там у вас за чухонская морда? – И добавил: – Первая гимназия должна быть во всем первой. Чтоб таких физиономий у вас тут не было».

До сих пор бытует в Петербурге и ругательство: «Чухна парголовская», впрочем, скорее всего оно имеет не национальный, а территориальный характер, по типу: «Шпана лиговская».

Можно вспомнить сохранившиеся с давних пор либо появившиеся совсем недавно фольклорные топонимы, связанные с финнами. «Чухонка» – так в народе называют парковую зону в Колпине. Этим же именем окрестили реку Ижору. «Чухляндией» называют в Петербурге гостиницу «Карелия» на улице Тухачевского. «Чухонской Швейцарией» гордо именовали петербуржцы дачный район Парголова – одно из самых популярных мест отдыха горожан в XIX веке. Да и сам Петербург в разное время в обиходе называли то «Финским болотом», то «Финополисом». И даже тщетно пытаясь противопоставить инородческому Петербургу «русскую Москву», наши доморощенные петербургские славянофилы придумали ругательное прозвище «Финский Петербург».

Они же, то есть славянофилы, изобрели и «Немецкий Петербург».

Среди этнических групп населения Петербурга в течение всей его двухвековой дореволюционной истории немцы неизменно занимали устойчивое второе место после русских. Наивысший пик их присутствия пришелся на конец 1860-х годов. Статистика утверждает, что в 1869 году немцы составили 6,8 % всего населения столицы. При этом надо отметить, что в тот же период русских в Петербурге было 83,2 %. Легко подсчитать, какой гигантский процент немцы составляли среди всех иноязычных групп населения.

Основными районами расселения немцев в Петербурге были центральные. Еще в первой четверти XVIII века, как утверждал ганноверский резидент в Петербурге Ф. X. Вебер, Адмиралтейский остров в народе именовался «Немецкой слободой», так как «в этой части города живет большинство немцев». Вторым районом по численности проживания немцев был Васильевский остров, точнее его восточная часть. Аккуратные, добросовестные и талантливые умельцы, они снискали среди горожан всеобщее уважение, а такой фольклорный фразеологизм, как «Василеостровский немец», стал символом добротности, основательности, солидности и благополучия. По воспоминаниям Ирины Одоевцевой, когда хотели кого-то похвалить, именно так и говорили: «Какой-то весь добротный, на иностранный лад, вроде Василеостровского немца». Интересно отметить, что в Петербурге имел хождение другой, противоположный по смыслу фразеологизм. О франтоватом петиметре, сквозь показное щегольство которого за версту несло откровенным провинциализмом, говорили: «Парголовский иностранец».