— Да, прекрасно. — Он совсем помрачнел. Неподалеку раздался выстрел, и доктор, побледнев, вскочил с места. Лишь мгновением позже он осознал то, что остальные поняли сразу, — в аллее разорвалась шутиха.

А у врача из нервной клиники нервы ни к черту… Определенно, в прогрессивной лечебнице дела обстояли не самым лучшим образом. Но расспрашивать об этом — преждевременно. Пусть сам дозреет.

— Прости, Либби. Ты же плясать хотела, а я тут затеяла эти разговоры…

— А мне интересно! — очевидно, после кружки портера страшилки увлекли Либби больше, чем пляски. — Вот если бы кто-нибудь написал об этом, уж я бы почитала. — Тут ее осенило. — Вот ты и напиши!

— Для профессора Сеголена это вряд ли будет хорошей рекламой. Ну, это как доктор скажет. Впрочем, я все равно сейчас занята другой работой — статьей о строительстве метрополитена.

Я специально ввернула этот малоупотребительный термин вместо привычной «подземки». Если доктор сейчас начнет выспрашивать, что там и как, значит, я ошиблась, и проблемы в клинике Сеголена вовсе не так значительны.

— Нет, об этом не следует писать, — сказал Штейнберг. — Там возникли некоторые сложности… профессор считает, что надо избежать огласки, а я вот не уверен.

Есть! Заглотил наживку. Одним мужчинам надо изливать душу священникам. А другим — девицам на карнавале. Даже если одна из них репортерша. Однако наживка должна быть вкусной…

— Вообще-то, учитывая специфику вашего учреждения, странно было б скорее, если б не возникло никаких проблем. Даже и без связи с мрачной славой особняка и скорбной судьбой виконтессы et cetera. Конфликты с родственниками пациентов, да и сами больные — не такие, как в обычном госпитале.

— Если б это было так, никто из нас не стал бы заморачиваться. Но проблемы связаны именно с пресловутыми слухами и легендой о призраке виконтессы. Я не берусь даже определить, кто за этим стоит. У профессора Сеголена множество врагов в медицинских кругах, и они идут на все, чтобы доказать ошибочность его методов лечения, не брезгуя самыми грязными методами. Но, возможно, дело не в них. Дом, как я уже сказал, перестроен и находится в отличном состоянии…

— …и если заставить снова продать его по бросовой цене, кто-то получит немалую выгоду, так?

— Вы все правильно уловили.

— Нет, не все. Кто-то мешает профессору, запугивая ваших пациентов призраком безголовой Клары-Виктрикс?

— В общем, да. — Вид у доктора стал совсем удрученный. Его можно было понять. Пациенты и без того психи, а если их еще основательно напугать, там такое начнется… тут уж не только портером, тут чем-то покрепче необходимо лечить нервы.

— Но у психиатрической клиники непременно должны быть дежурные охранники. Они что, не в состоянии поймать мошенников?

— Охранники, безусловно, есть. Также и врачи, и санитары добровольно вызывались нести стражу в ночное время, но не смогли поймать никого, кто бы проник снаружи на территорию клиники.

— Вы намекаете, что злоумышленник находится внутри клиники? И скрывается под личиной кого-то из персонала? Или пациента?

— Об этом мы тоже подумали, и профессор провел внутреннее расследование. Однако все сотрудники клиники — уважаемые люди с безупречными рекомендациями. А больные — ну, это больные.

То есть признать, что среди пациентов затесался симулянт — значит поставить под сомнение репутацию обожаемого профессора. Ну, а я при своей работе таких притворщиков повидала, куда там почтенным докторам. Опять же, безупречные рекомендации легко подделываются… Но зачем я буду огорчать доктора подобными замечаниями, особенно при том, что я еще не выковыряла изюм из этой булки?

— Ладно, оставим пока в стороне ваших недоброжелателей и вернемся к мрачным историям этого особняка. Быть может, они выведут нас на личность мошенника.

Доктор нахмурился.

— Должен заверить вас, что никакого призрака виконтессы в окровавленном саване, требующего назад свою отрубленную голову, никто не видел.

— Да и каким местом она его требует, если голова отрублена? — цинично заметила Либби.

— А учитывая обстоятельства убийства, там и савана не должно быть, — добавила я.

— А какие там были обстоятельства?

— Когда толпа ворвалась в особняк, Клара-Виктрикс попыталась укрыться в одной из комнат. Почему-то она считала, что там будет в безопасности, во всяком случае, так пишет Маккензи в «Истории революции». Разумеется, она ошиблась, и ее выволокли оттуда. Убийство произошло на улице. Полагаю, на жертве в это время было домашнее платье.

— Я бы на ее месте выскочила через чердачное окно. Или удрала через погреб.

— Разумно. А я бы просто постаралась не оказаться на ее месте. Но мы с тобой, Либби, не аристократки старого режима. Извините, доктор, мы все время вас перебиваем. Вы рассказали, чего в особняке не видят. А что видят?

— Да в том-то и дело, что ничего! — с досадой воскликнул он. Если б доктор не был в таком настроении, я бы решила, что он неудачно пошутил. Сообразив, как это прозвучало, он уточнил: — Я бы не сумел описать это как зримый образ. Люди говорят о неких сгустках тьмы, появляющихся из темных же закоулков здания и внезапно исчезающих. Таких, будто тьма в них приобрела некую плотность и способность перемещаться по своей воле. А также о том, что от них исходит леденящий сердце холод. В общем, игра теней…

— Люди — это пациенты или персонал?

— И те, и другие.

— Однако, по-моему скромному разумению, эти сгустки тьмы больше подходят на роль призраков, чем скелет в саване, бряцающий ржавыми цепями… или как там обычно рисуют гостей с того света. И как раз поэтому того, кто эту пакость вам устроил, сложнее поймать. Явление традиционного призрака — с саваном и цепями — требует некой бутафории и костюмов. Здесь, полагаю, достаточно только фонаря, чтобы создать игру теней для нужного эффекта. А может, и фонаря не надобно. Каким бы капитальным не был ремонт, каким бы современным не было оборудование лечебницы, она все равно остается старым домом, овеянным мрачными легендами. Достаточно запустить подходящие слухи да погнать их в правильном направлении, как призраки сами собой начнут мерещиться в каждом углу. Врачи, конечно, люди просвещенные, но среди них и сиделок наверняка найдутся суеверные. Про пациентов и не говорю. В такой ситуации очень трудно объяснить окружающим, что не стоит бояться, не то что поймать злоумышленника на горячем.

— Если б это была только массовая истерия, которая, в конце концов, лечится как медикаментозно, так и специальными процедурами, мы бы справились. Но когда доходит до смертных случаев… — он осекся, сообразив, что сказал слишком много.

Я не заорала: «Продолжайте, продолжайте!», а выдержала подобающую паузу. Потом сказала:

— Вот, значит, как. Почему же вы не обратитесь в полицию? Уверяю вас, там не все сплошь болваны, хотя нынче принято так думать. — Я знала, о чем говорю, но не стала уточнять откуда.

Доктор, осознав, что я не гоняюсь за сенсациями (а я не гоняюсь, не мой стиль), ответил также с достаточной мерой откровенности.

— Уже упоминалось, что это частная клиника. Мы зависим от оплаты за лечение и от пожертвований. У многих психиатрических лечебниц дурная слава. Смерть пациента — или даже нескольких — ничего не меняет. Более того, родственники, отдавшие больного в подобную клинику, радуются, что избавились от обузы. Бог им судья. У нас не так. Мы принимаем пациентов не для того чтобы держать их в изоляции, а чтобы лечить. И смерть пациента очень дурно скажется на нашей репутации.

Пациент. Стало быть, умер не кто-то из персонала. А профессор желает избежать огласки. Эх, начальство, все-то оно одинаково, что военные, что чиновники, что прогрессивные профессора.

— Но ведь с этим надо что-то делать, — не знаю, как это у меня вырвалось.

— Я и сам понимаю, что надо, — тихо отвечал Штейнберг. — Всю голову сломал. Пошел вот сюда перед дежурством, чтоб отвлечься от тягостных мыслей. Встретил вас, решил — поболтаю с девушками… а болтаю все о том же.