— Во время совместного заседания Президиума ВЦИК и Совнаркома ты, хотя и проголосовал в конечном итоге «за», довольно холодно отнёсся к предложению прервать перемирие и начать широкомасштабное наступление по всей линии фронта… или мне показалось?
Александрович уж очень неторопливо дожевал бутерброд, потом поднял на меня твёрдый взгляд.
— Ты ведь прекрасно знаешь, что тебе не показалось. И если уж ты вызываешь меня на прямой разговор — давай оставим на потом все эти буржуйские политесы.
— Извини, — смутился я.
Александрович кивнул и продолжил:
— Если честно, то я, Миша, так до конца и не понял, для чего нам нужно продолжать лить рабоче-крестьянскую кровь с обеих сторон? Даже при том, что вы с Духониным и Брусиловым очень убедительно показали, что победа практически гарантирована.
Товарищ дорогой, если бы ты один так нас не понимал! Даже людям, посвящённым, кто мы и откуда (я имею в виду Ленина и Спиридонову), пришлось полночи талдычить про геополитические интересы России и утопизм мечтаний о скорой мировой революции. Первым, к счастью, они таки прониклись, да и то, подозреваю, один Ленин, Маша просто поверила мне на слово. Второе отвергли категорически и накрепко привязали к первому. Пусть пока так, наступлению это никак не помешает.
А Александровича я понимал. Мне и самому выступление Ленина на совместном заседании показалось не вполне убедительным, в отличие от доклада Духонина — вот кто разложил всё по полочкам! Не зря мы последние месяцы втайне от всех разрабатывали план осенней кампании. Попробую объясниться с наркомом внутренних дел простым языком.
— Понимаешь, Слава, мы, конечно, можем избежать потерь, о которых ты говоришь, если наши фронты просто останутся стоять на месте. Думаю, что к зиме Антанта победит и без нашего наступления. Скорее всего, падут обе монархии: и австро-венгерская, и германская, а Австро-Венгрия к тому же распадётся на отдельные государства. Какими они будут? Уж точно не монархическими! А, может, и социалистическими, такими, какое строим мы. И наше наступление тому только поспособствует. — Да простится мне этот панегирик во славу мировой революции!
— Складно у тебя получается, — хмуро кивнул Александрович.
— А почему тогда не весел? — поинтересовался я.
— Да не о том я, Миша, мечтал, не о том!
— А о чём? Да и про что ты, собственно, говоришь?
— Говорю я, товарищ ты мой дорогой, про нашу с тобой революцию. Какая-то она у нас не совсем марксистская получается. Рабочий класс хоть и у руля, но при действующей буржуазии. Сословия вроде как упразднены, а мы с бывшими угнетателями сюсюкаемся, вместо того, чтобы твёрдой рукой загонять их в ряды трудового народа, а кто не согласен — выжигать калёным железом!
— Огнём и мечом по ним пройтись предлагаешь?
— А хоть бы и так! Сила и правда сейчас на нашей стороне!
— Насчёт силы спорить не буду, а что касается правды… я заглянул Александровичу в глаза. — Не по правде истреблять своих соотечественников, если они не подняли на тебя оружие.
— Какая-то правда у тебя не такая, Миша, — покачал головой Александрович. — Они, значит, нас столетиями угнетали, стреляли, вешали, а мы их так не моги?
— Даже будь они России бесполезны, я бы и тогда ответил: «не моги». Но они, Слава, большую пользу нашему общему Отечеству приносят, хотя бы тем, что являются носителями культуры и знаний, которых нам в массе своей не хватает. Так что угнетать их нам не резон, а вот заставить — да, да, если потребуется и заставить — принести накопленные знания и культуру в народ — это по-хозяйски, не согласен?
— Согласен, — неохотно буркнул Александрович. — Не был бы согласен, не сидел бы теперь в твоём кабинете. Я, Миша, умом тебя почти во всём понимаю, а вот сердцем…
— Крепи сердце, Слава, — посоветовал я. — В твоей должности оно не должно стать уму помехой.
В кабинет заглянул секретарь.
— Гражданин Романов дожидается приёма.
— Убери это, — кивнул я на стол, — и проси!
**
Я с удовлетворением нашёл на лице бывшего Великого Князя, а нынче председателя «Русской Консервативной Партии» Михаила Александровича Романова признаки душевного волнения. «Боится — значит, уважает!» От этой пришедшей из прежней жизни глупости отчего-то стало весело, и я улыбнулся, чем немало удивил и Романова и Александровича.
— Михаил Александрович, — произнёс я, сгоняя с лица улыбку, — у нас к вам дело. Собственно, не столько у меня, сколько у наркома внутренних дел. Просто мы решили, что вызов в Совнарком принесёт вам меньшие неудобства, чем приглашение посетить ведомство товарища Александровича. Приступайте, Вячеслав Александрович!
— Гражданин Романов, — проигнорировав мой укоризненный взгляд, довольно сухо произнёс Александрович, — я предлагаю вам пост в Наркомате внутренних дел.
Судя по виду, князь ожидал чего угодно, может, даже расстрела, прямо тут, в моём кабинете, но только не этого.
— Вы предлагаете мне поступить на государственную службу? — выдавил из себя, наконец, Романов.
— Именно это я и хочу вам предложить, — подтвердил Александрович. — Постойте! — решительным жестом остановил он открывшего было рот князя. — Дослушайте предложение до конца. Дело в том, что, по вполне понятным причинам, между новой властью и Русской Православной Церковью, а также бывшим дворянством, существует мало понимания, можно сказать — его нет вообще! В связи с этим при Наркомате внутренних дел решено создать отдел, отвечающий за работу с данной категорией граждан. Вы, как лидер партии, представляющей интересы именно этой прослойки общества, на наш взгляд являетесь наиболее подходящей кандидатурой на должность начальника такого отдела.
Выпалив всё это, Александрович замолк и откинулся на спинку полукресла, на котором сидел. Я тоже молчал, наблюдая за тем, как князь собирает белоснежным платком выступившие на лбу капельки пота. Наконец Романов заговорил, с трудом подбирая слова:
— Ваше предложение столь же лестно, сколь и неожиданно… Но, право, вам лучше подобрать кандидатуру на этот пост из … вашей среды.
Александрович хотел ответить, но я его придержал и ответил сам:
— В этом, Михаил Александрович, вы совершенно правы: у нас нет недостатка в кандидатах на этот очень ответственный пост. И если бы мы хотели оказать на церковь и бывшее дворянство исключительно силовое воздействие, мы бы поступили так, как советуете нам вы: назначили бы начальником отдела одного из наших товарищей. Но мы искренне хотим установления в стране гражданского мира. Поэтому предлагаем пост вам, человеку из враждебного лагеря, — будем называть вещи своими именами! — поскольку надеемся, что вы справитесь с ролью посредника.
— Посредника… — задумчиво повторил Романов. — Я вас понял, господа, простите, товарищи. Я могу подумать?
— Думайте! — ответил Александрович, взял у меня со стола песочные часы и, перевернув, поставил на стол перед князем. — У вас ровно пять минут!
Когда через двадцать минут за Романовым закрылась дверь кабинета, я, полушутя, сказал Александровичу:
— Мечтал ли когда-нибудь о том, что у тебя в подчинении будет целый Великий Князь?
— Пошёл к чёрту! — очень искренне воскликнул Вячеслав, поднимаясь с места. Сунул мне на прощание руку и вышел вон.
ГЛЕБ
Ольга стояла с Глебкой на руках и смотрела, как я собираюсь. Я уже наловчился обходиться одной рукой, и не любил, чтобы мне помогали, потому она и не лезла. Отправляясь в действующую армию принимать командование над Северо-Западным фронтом, я забирал с собой Тухачевского, который ждал меня в эту минуту в машине, что стояла у входа в отель «У коменданта». Хватит ему просиживать штаны в Генеральном штабе. Проявил себя, командуя внутренними войсками — пусть теперь докажет своё право носить генеральский мундир, командуя Гвардейской Ударной Армией.