![Умру лейтенантом _007.jpg](https://litlife.club/books/177819/read/images/_007.jpg)
От автора
В авиацию я пришел еще в довоенное время, когда задача, обращенная к поколению, формулировалась так: летать выше всех, летать дальше всех, летать быстрее всех. И канонизированный Сталиным образ Валерия Чкалова, возведенный в ранг великого летчика нашего времени, способствовал принятию решения тысячами мальчишек — летать! А еще из Америки пришел подарок болгарского авиатора Асена Йорданова — его гениальная книга «ВАШИ КРЫЛЬЯ», адресованная юным романтикам Земли. Она стала нашим Евангелием.
И пусть никого не удивит название мною написанного — «14000 метров и выше». В ту пору это был потолок, к которому стремилось целое поколение, а достиг его первым Владимир Коккинаки.
Авиация — совершенно особенный мир. По мере сил и способностей я старался ввести в него читателя, строго соблюдая при этом лишь одно правило — ничего, кроме правды, и преследуя единственную цель: убедить — авиация лучший из миров, который дано прожить человеку.
![Умру лейтенантом _157.png](https://litlife.club/books/177819/read/images/_157.png)
Умру лейтенантом
1
Лейтенант Ефремов пилотировал в зоне. Командир эскадрильи, неофициально в обиходе — Батя, наблюдал за эволюциями Ефремова, стоя на земле.
Вираж левый, вираж правый, переворот через крыло, петля Нестерова и боевой разворот… Летчик низал фигуру за фигурой. А Батя произносил на разные лады единственную, в три совершенно непечатных слова, фразу. И в диковатом этом комментарии звучало то решительное одобрение, сменявшееся легким беспокойством, то отчетливое снисхождение, приправленное толикой удивления, то радость, граничившая с восторгом.
Сперва, если не возражаете, я назовусь — Ефремов Андрей Алексеевич, старший лейтенант, если точнее — гвардии старший лейтенант. Хочу рассказать все, как было, без ретуши и без подкраски, а для чего — судить вам.
Тогда наш полк осваивал ночные полеты. Летали на «мигах», были такие весьма популярные реактивные истребители. Собственно, они и сегодня благополучно существуют — «миги», только, понятно, другие.
Полк наш никакими чрезвычайными доблестями не отличался, даже в войне не участвовал: возник в пятидесятые годы. Только-только расформировали многие авиационные части и спохватились — куда машины девать? К тому же многие специалисты возражали — нельзя все надежды возлагать на новые ракеты, рискованно.
Поразмыслив, и учредили наш учебно-тренировочный методическо-испытательный и еще какой-то там полк! Хоть название было присвоено нам громкое, а публика под знамя собралась разноперая, честно сказать — не первый сорт. Персонально никого обижать не хочу, только ежику ясно, какой командир отдаст стоящего пилотягу дяде?
Но, как бы ни было, а начали мы помаленьку сколачиваться. Сперва летали только днем, в простых метеорологических условиях, потом — в сложных: учились пробивать облака, пилотировать по приборам, как говорят в авиации, вслепую; много внимания уделяли радионавигации, доставалось всем.
Тут, с вашего разрешения, я немного отвлекусь, хочу кое-что разъяснить нелетающим. Если человек не видит в полете естественного горизонта, он непременно и очень скоро теряет пространственную ориентировку. Летчик тут нисколько не виноват: вестибулярный аппарат, спрятанный в тайниках человеческого уха, так устроен: есть сигнал о расположении горизонта, работает с потрясающей точностью, нет сигнала — сбоит. А физиологически это ощущается так: смотришь на приборы, видишь и понимаешь — стрелки показывают: крен левый — идет снижение. Так приборы говорят, но правая, извините, ягодица сигнализирует — караул, на меня давит! Выходит, крен не левый, а правый… И ощущение в пояснице такое, будто происходит подъем.
Так вот: хочешь быть жив, верь приборам! Закон. В слепом полете, вне видимости естественного горизонта, ощущения ложны, только приборы говорят правду. Понять эту премудрость в учебном классе, пропустить ее через сознание не так уж трудно, а вот подчиняться ей в полете, вопреки ощущениям, особенно если возникает даже незначительное напряжение в воздухе, очень-очень не просто.
После соответствующей подготовки мы начали летать ночью.
Прежде чем я полетел самостоятельно, меня проверял командир полка. Он не из говорливых, наш командир, после двух контрольных полетов — по кругу и в пилотажную зону — сказал:
— На уровне. Не отвлекайся от приборов, не торопись с заходом на посадку. Последний разворот начинай чуть раньше, чтобы крен не слишком увеличивать. Вопросы есть?
Вопросов у меня не было. Так и доложил. И в ту же ночь вылетел самостоятельно.
Боюсь не сумею, как надо, рассказать про ночное небо. Эт-то такое, такое… Сперва, пока разбегаешься по бетонке, неба вроде нет — одна чернота впереди, да ограничительные фонари слева и справа мелькают, а потом, когда машина в последний раз чиркнет колесами о бетон и уйдет в набор высоты, небо словно повалится, полетит тебе в лицо. В безлунную ясную ночь оно так и норовит опутать человека бестолковой паутиной звезд…
Все ты твердо усвоил, зачеты сдал, законную пятерку получил, знаешь — отвлекаться от приборов нельзя, таращиться на звезды — смерти подобно, чистейшее безумие, на этом погорели сотни, нет — тысячи твоих товарищей, поддавшихся коварному очарованию ночного неба, его манящей, словами невыразимой красоте. Только знать истину мало. Надо еще, как говорил мой фронтовой командир эскадрильи, уметь брать бога за бороду: подниматься над обстоятельствами, пересиливать соблазны судьбы.
Перед ночными полетами летчику полагается отдыхать, так записано в приказах, отражено и обосновано в специальных инструкциях — исключить лишние перегрузки, лишние переживания.
До обеда меня никто не беспокоил, никуда и ни для чего не требовал, а потом вдруг позвали к замполиту.
— Имеется серьезный разговор, — сказал Щусев, не глядя мне в глаза, что было явным признаком — чем-то недоволен. — Миненко, не ошибаюсь, ваш?
И разговор пошел о механике из моего звена. Замполита интересовало, почему старший сержант Миненко слишком часто отлучается из гарнизона?
— Миненко не отлучается, — сказал я, — во всяком случае, самовольно… я его периодически отпускаю.
— Тем хуже. Существует порядок увольнения — общий и обязательный — этот порядок следует соблюдать. Подчеркиваю, всем!
Чувствую, как нарастает во мне раздражение, и отлично понимаю — надо держать себя в руках. Со всей деликатностью напоминаю: срок срочной службы в Военно-воздушных силах для сержантского состава определен законом в четыре года (так было в ту пору), а Миненко трубит уже седьмой, хотя на сверхсрочную не просился. Человек живет в казарме, в столовую, на аэродром, раз в неделю в кино его водят строем…
— Ну и что? Один ваш Миненко в таком положении? Обстоятельства заставляют.
— Обстоятельства не должны быть выше закона, товарищ подполковник.
— Да? Грамотный! И — демагог. Может, Главкому объяснишь и посоветуешь, что ему надо делать, а что не надо?
— Отчего же не посоветовать, если представится случай… — начал было я, но договорить не смог.
— Все! Кончай болтовню. Конкретно — куда и для чего отпускаешь своего Миненко?
— Миненко исполнилось двадцать шесть, вам не кажется, что у мужчины такого возраста есть вполне естественные физиологические потребности…
— Чего-чего? — снова перебил меня подполковник. — Потребности?! Потворствуешь, значит. Твой кобель по бабам, а ты одобряешь! Благодетель нашелся. Аморалку разводить не позволим. Чего моргаешь? Сколько он баб отоварил?
Конечно, я знал — так не надо, но не удержался:
— Твое ли это дело чужих баб считать? Свою ублажай, если можешь, и радуйся…