И говорю ей тогда: «Только назови фамилию…». Она отвечает как по-писаному: «Господи, — Михайлов…».
Как горжусь я своим классовым чутьем, думается, это тятина заслуга, ну, а все, что далее, — я, пожалуй, вынес из училища и сию науку стану применять следующим образом: «Раз попался твой мужик, — говорю ей, — отвечать ему придется по всей строгости закона. Вменяется ему очень многое и все почти расстрельное, и он даже кое с чем согласен, однако факты шпионажа признать затрудняется. Я тебя отправлю до него, а ты уж ему втолкуй, что правосудие у нас гуманное, и коли он раскается, открыв мне без утайки всю правду, я его спасу от стояния возле каменной стены и ожидания ужасного мига расстрела. Пускай сотрудничает с нами и помогает следствию, которое что-то больно затянулось и не видать ему конца из-за этого Михайлова, а ведь нас ожидают новые, неоткладные своею важностью дела». Тут она посмела возразить: «Гражданин начальник, — говорит и смотрит мне под ноги, — а ведь вы его не сможете сломать. Он ни в чем не виноват, и даже если что признал, потом все одно — откажется, ведь он мною хорошо изучен. Вы лучше, знаете-ка, что? Взяли бы меня заменой, а его бы отпустили; я понимаю правила игры и на все отвечу — да. Дайте мне грехи, которые надобно принять, я приму их без ропота и гнева». — «Ну, — думаю, — вот тебе и моя воля! Как же я не досчитал и не дотумкал, что это лихо, коего название любовь, шагает часто в одну ногу с погибелью и смертью и порой меняется с ними местами? Вот кто победитель в нашем споре — эта кукла механическая с черными глазами, и она ничего не исчисляла, ничего не строила и не чертила планов, — она пришла и говорит: меняемся и вся недолга. И ведь права, права эта странная сученка, как я сразу не подумал; все — закрыто дело; руководители — Лисвицкий и она, дело на следующей неделе можно передать в суд». И говорю ей: «Ну, коли так, воля ваша, отпущу я завтра Михайлова». Она побледнела, как сумрачное небо, улыбнулась безумною улыбкой и пошла прочь по длинной-длинной улице. А ночью я послал своих орлов, они ее арестовали, привезли и все, что надо, сделали.
Утром прихожу в Спецучреждение, выпили мы с нею кофейку и приступили тихонечко к допросу.
Долго ли, коротко ли, подходит вечер; она на все сказала — да, и мы оба так устали, что давно уж надо отдыхать, но остался еще один вопрос и на него, я полагаю, ей судьба ответить — нет. Иначе не стала бы она меняться — ни с кем и ни на что — и сохранила бы себя ради продолженья рода, а погибший муж стал бы для нее легендой, и его именем гордились бы потомки. Надо же поднять ребенка, выкормить его и выучить, а без матери он вырастет ущербным — ну, почти как я — и не сможет отличить черное от белого. И вопрос тот должен я задать ей не по делу, а по жизни, чтобы уяснить себе, до какой отметки может пасть человеческая самка. И подходит время этого вопроса, и думаю — вот, хоть раз за целый день услышу от нее маленькое слово «нет» и спрашиваю: «Дети есть у вас?», а она смотрит мне в глаза, горько усмехается и снова, в который уже раз скорбно отвечает: «Да…».
Глава 4
Это дело началось обыкновенно; не резон нам изумляться подобным обстоятельствам. Вызывают меня, как водится до высокого начальства, сажают в кресло и даже предлагают кофий, а засим разъясняют суть оперативного задания. Дескать, вам, секретному сотруднику Амалии Петровне Маузер, доверяется важное государственное дело. Известно, что разоблаченное не так давно и уничтоженное благодаря бдительности наших славных органов преступное сообщество, руководимое известными бандитами Лисвицкими и Михайловым, пустило свои губительные метастазы в недра социалистического строя настолько глубоко, что до сих пор кое-какие осиные вредительские гнезда благополучно действуют и портят жизнь советскому сообществу на радость империалистам-злопыхателям.
Вот, примера ради, наличествует в пункте N. некий козел Мефодий Африканыч Постников, получивший несколько времени назад у еще неразоблаченного Михайлова секретные директивы относительно искоренения интеллектуального потенциала Страны Советов и постепенного насаждения козлиного мировоззрения, которое, как известно, не простирается далее огородов с капустой и морковью. А посему приказ вам, Амалия Петровна, как одному из лучших наших кадров, переместиться в город N., войти в контакт с козлом Мефодием и совратить его, применив к сему моменту свои обольстительные чары. Далее очевидно, что ваше виртуозное владение интимным инструментом и доскональное знание техники любовных игр помогут вам в логическом завершении начального этапа операции. Вы, дескать, должны добиться от козла Мефодия предложения руки и сердца и, не откладывая дела в долгий ящик, быстро согласиться на его завлеканья и посулы. Я, конешное дело, резонно возразила, мол, я и так уже в некотором роде замужем и мой супруг, хорошо известный в нашем Спецучреждении Лев Маркович, стал бы, безусловно, возражать против такого развороту. Мне же ради искорененья непонятности было доходчиво разъяснено, что товарищ Маузер весьма стойкий партиец и для блага страны готов пожертвовать даже и женою, тем более что жертва сия — вовсе и не человеку, а какому-то козлу. Вдобавок было мне объявлено, что, впрочем, я и сама прекрасно знала: медицинским освидетельствованием при поступленьи на работу в Спецучрежление достоверно установлено, что детородный инструмент общеизвестного Льва Марковича с отроческих лет имеет зачаточное содержание, а смыслу вообще не имеет никакого, и посему претендовать на эксплуатацию любовного органа супруги он не может, соответственно, и относится к сему органу без особого вожделенья и пристрастия. Следовательно, супротив не станет возражать, ежели супругу определят во временное пользование к другому, более способному и искушенному в делах любви представителю мужеского пола, тем более, что того требуют стратегические интересы Родины. Мне же вменяется разоблачить вредителя и предоставить доказательства его враждебных намерений.
Ну и что? Нашему брату, то есть я хочу сказать — нашей сестре, главное дело — получить приказ и деньги на довольствие, чтобы в командировке голодовать не довелось, а супротив того, было бы что выпить, да чем эту радость закусить. Отправляюсь, значит, паровозом в город N., даже и не город, а какое-то захолустье; дома барачные, улочки кривые, повалившиеся заборы по всем сторонам и диковатые взбалмошные куры на площади перед заколоченною церковью. Отыскиваю нужный дом и вижу в заросшем крапивой огороде козла Постникова, известного мне по фотографиям, предъявленным в родном Спецучреждении. Узнаю его осанистую фигуру, поросшую длинной пегой шерстью с клочьями репейников под отвисшим брюхом, толстогубую морду с реденькой бородкой и грозными закрученными рогами, узнаю наглые глазки, полные злобы ко всему честному, искреннему, пролетарскому. Подхожу к штакетнику и говорю самое банальное, что только может войти в ум такой интеллигентной женщине, как я: «Не дадите ли воды напиться одинокой страннице?» — «Просим, просим, — говорит козел Мефодий, — по перышкам вижу пташечку столичную, коей полет подобен порханью эльфов в чарующих зефирах. Однако, дескать, не возьму я в толк, чем обязан высокой чести и могу ли в будущем рассчитывать на благосклонное внимание столь воздушной и завлекательной особы?» — «Очень даже можете, — отвечаю я, поскольку мое безоблачное детство с самых незапамятных времен омрачалось грязными перверсиями, и самая стойкая из них — зоофилия — сохранилась вплоть до сей поры, о чем и говорить-то стыдно, но не говорить перед таким приманчивым самцом было бы неправильно. И вообще, дескать, вы мой идеал, и я хочу воспеть вас, как Апулей воспел когда-то греховную, но сладостную страсть. Примите меня, Мефодий Африканыч, до себя и разделите со мной восторги в связи со справедливым и упоительным миропорядком, коего тайное устройство дозволило нам иметь сию сладостную встречу».