— Десять миль в час! — почти с восторгом сказал индийский крестьянин. — А скоро купим новый, который еще лучше и тоже ваш!
Стоявший перед нами здорово потрудившийся трактор заметно отличался от своих более современных и новеньких, блестящих родичей, которые сходят сейчас с конвейеров советских заводов. Но он олицетворял собой такую ясную, такую ощутимую связь между нашей страной и Индией! Он показался мне и вправду прекрасной розой района Фаридабад.
Позднее мы снова сидели на широких низких лежанках под деревом ним-три, веточки которого служат крестьянам Индии зубными щетками. Днем оно почти непроницаемо для солнечных лучей.
Вдруг запел старик — еще более пронзительно, чем предыдущий певец. Оказалось, что старик пел о любви. Кто-то прочел стихи Фаиза Ахмада Фаиза о том, что только независимый человек счастлив. Потом один из гостей — крестьянин — прочитал строчки, которые мне перевели:
ПРИНЦЕССА ШЕБА
![Принцессы, русалки, дороги... img_24.jpeg](https://litlife.club/books/162092/read/images/img_24.jpeg)
В двухместном купе экспресса «Дели — Калькутта», кроме меня, оказалась женщина в дорогом сари. По красному шелку, лежащему мягкими складками, вился золотой узор. За окном еще мелькали тесные, пыльные и жаркие рабочие пригороды громадной Калькутты. Я стояла у окна. На отличном английском языке женщина в красном сказала:
— Если хотите, можете сесть на свое место. И, если хотите, можете заговорить со мной.
— Спасибо! — машинально ответила я, прежде чем успела удивиться несколько странной форме вежливости попутчицы: сесть на свое место я, очевидно, могла и без ее разрешения.
— Я предполагала, что вы стесняетесь, догадавшись, кто я. Когда я прихожу куда-нибудь, люди приветствуют меня. Они не адресуют свои приветствия женам бизнесменов, хотя те очень стараются быть похожими на нас! — с гордостью и горечью сказала женщина в красном.
— Простите, но я до сих пор не догадалась, кто вы.
Моя попутчица была очень молода. У нее были крупные черты лица, нежный девический голос и мягкие, изящные движения. Кажется, она приняла как должное то, что я разглядывала ее. Возможно, она просто привыкла к тому, что ею любуются.
— Моя каста воинов чтит Бхавани — богиню храбрости и победы. В моих жилах течет королевская кровь. Я — принцесса Шеба из Джайпура, штата Раджастан, — сказала женщина.
— Вы едете в Дели... в командировку? — спросила я, хотя слова «в командировку» мало подходили к титулу принцессы.
Но, видимо, у молодой особы королевской крови были свои тайны. Принцесса ответила очень неопределенно:
— Я обязательно должна быть в Дели не позднее чем через три дня!
Слуг принцессы Шебы, старика и старуху, ехавших в другом вагоне, я увидела на первой же остановке поезда. Они не осмелились приблизиться к своей госпоже, стояли, низко склонившись, в коридорчике, на пороге нашего купе.
— Мне ничего не нужно. Отдыхайте! — сказала принцесса на отличном английском. И я догадалась, что этот язык чужой страны она, женщина королевской крови, знает лучше, чем язык своей родины. — Мои слуги — муж и жена, — объяснила принцесса. — Они стали супругами в день свадьбы моей матери. По обычаю тех лет, мой отец привел в этот день в дом моей матери своих слуг, и они вступили в брак с ее служанками... — И с той горечью, с какой она говорила о женах бизнесменов, принцесса добавила: — Теперь уже нет такого обычая!
О вековых индийских обычаях принцесса Шеба рассказывала охотно.
В Индии женщина «должна быть одета с макушки головы до пят». Однако в разных штатах женщины совершенно по-разному украшают себя.
Принцесса рассказала также, что Джайпур, ее родной город, нечто вроде большой мастерской. Целые кастовые группы из поколения в поколение занимаются там традиционными ремеслами. Мастера резьбы по слоновой кости и мрамору входят, как правило, в касту камаратов — строительных рабочих. Есть касты ювелиров, кожевников, браслетчиков, столяров. Если ремесленник меняет профессию, со временем может измениться и его кастовая принадлежность.
— Но это бывает очень редко! — заметила принцесса.
То есть, очевидно, если, например, неприкасаемый сапожник становится кожевником, он по-прежнему остается неприкасаемым. Человек из касты прачек может перестать заниматься профессиональной стиркой белья, но он все равно считается принадлежащим к касте прачек!
На смуглой руке моей попутчицы блистал яркий браслет.
— Сделан в Джайпуре! — гордо сказала принцесса.
Браслет был не из золота, не из платины, а... из дешевого сплава металла, отделанный зеркальными и цветными стеклами. Оказывается, браслет в Джайпуре считается символом счастья. Невеста не выйдет замуж без того, чтобы не надеть на себя ярко-красные браслеты. А надев, никогда не расстается с ними.
— Но если женщина стала вдовой, она обязана разбить браслеты, она не смеет никогда больше надевать их, как и другие украшения! — И принцесса рассказала мне, что, согласно древне-индийскому обычаю, лишь та женщина считается счастливой, которой доведется умереть раньше мужа. — Даже встретиться со вдовой на улице — дурная примета! — мягко сказала принцесса и вздохнула: — Наша страна разделена разными обычаями!
В Дели принцессу Шебу скрыли от меня еще несколько ее слуг, появившихся на перроне, и очень пожилой господин.
— Мой муж! — тихо сказала мне принцесса, увидев его из окна вагона.
Я вспомнила ее слова, что женщина будет считаться счастливой лишь в том случае, если умрет раньше мужа.
Нет, принцессе Шебе не было смысла ратовать за сохранение старых предрассудков!
Через три дня я еще раз увидела красное шелковое сари моей попутчицы.
В многотысячной массе народа, встречавшего советскую делегацию, в толпе, провозглашавшей ликующие приветствия, журналисты оглянулись на неожиданный возглас на английском языке. И тогда в пестрой тесной толпе и очень нарядно и очень скромно одетых людей я увидела Шебу. Может быть, поэтому ей нужно было быть в Дели к определенному сроку!
САРАСВАТИ
![Принцессы, русалки, дороги... img_25.jpeg](https://litlife.club/books/162092/read/images/img_25.jpeg)
...В индийской мифологии — множество богов и богинь, среди них Сарасвати — богиня наук. Учительницу начальной школы в Дели, жену моего приятеля — индийского журналиста, которая согласилась давать мне уроки языка хинди, я называла в шутку Сарасвати. Я не могла понять — что мне так знакомо в ней? Ее лицо: яркие черные глаза, легкая полуулыбка, ямочки на тугих смуглых щеках? Или, может быть, плавность движений, ее статная, очень прямая фигура в голубоватом сари с оранжевой каймой?
— Вы такая же энергичная, как ваш муж?
— Увидите...
Усмешка стала более отчетливой, и я поняла, почему мне казалось, что я уже встречалась с этой женщиной. Мне знакома была ее улыбка: я видела точь-в-точь такую же в Париже, в Лувре, на лице Джоконды. Улыбку, о которой в течение нескольких веков не перестают спорить авторы статей, рефератов и книг о Леонардо да Винчи. Улыбку, которую искусствоведы, художники, поэты разных стран называют таинственной.
Сарасвати казалась мне олицетворением девственной непосредственности самой индийской природы.
Она приходила ко мне не менее чем на полчаса позднее назначенного времени и с улыбкой объясняла, что еще ни разу в жизни не являлась вовремя никуда, даже на вокзал.
Но, слава богу, ей везло: поезда, на которые она опаздывала, тоже опаздывали...
— В Индии очень много неточности! — улыбалась Сарасвати.
Первая же продолжительная беседа с новой учительницей поставила меня в тупик. Мне хотелось познакомиться с бытом индийской семьи, и я спросила учительницу, можно ли как-нибудь на днях заглянуть к ней домой.