— Я прошу вас, дражайшая Флиднер, будьте, ради бога, осторожны, — аффектированно воскликнула она, не изменив ни на йоту своего удобного положения. — Покойная фрау Клаудиус перевернулась бы в гробу, если бы узнала, как вы обращаетесь с её фарфоровыми сокровищами, напоминающими о днях рождения, семейных юбилеях и Бог ещё знает о чём… Дело не стоит и выеденного яйца, чего вы так волнуетесь?.. Что я могу сделать, если мне эта Луиза антипатична? И разве я виновата, что эта царевна Несмеяна всегда выглядит так, как будто она извиняется перед богом и людьми за то, что вообще осмеливается существовать?.. Девушка инстинктивно чувствует то, что я сейчас выскажу прямо: она не вписывается в салон с её учительскими манерами. Это всё чрезмерный дядин гуманизм — предоставить ей положение, которому она совершенно не соответствует… Ах боже мой, я тоже не чудовище — но это правда!.. Добрый вечер, принцессочка!
Она подала мне руку и притянула меня к себе на диван.
— Сидите спокойно, дитя, и не прыгайте, как птичка, по комнате! — сказала она повелительно. — Иначе дядя снова удружит мне соседку, которая приводит меня в отчаяние своими вечными батистовыми вышивками и грубым железным напёрстком на пальце!
— Одно из этих невыносимых зол вы можете легко устранить, — хладнокровно заметила фройляйн Флиднер. — Дайте Луизе один из ваших серебряных напёрстков — вы всё равно ими не пользуетесь…
— По крайней мере очень редко, — рассмеялась Шарлотта, играя перед глазами своими тонкими белыми пальцами. — И я знаю, почему… Вы видите эти ногти, добрая Флиднер?.. Они не очень маленькие, но красиво-розовые и безупречной формы — на каждом печать благородства — вы не находите? — Она выразительно приподняла верхнюю губу и обнажила в дерзкой улыбке ряд красивых зубов.
— Нет, я этого решительно не нахожу, — твёрдо возразила фройляйн Флиднер, и её щёки гневно покраснели. — Природа не ставит подобной печати на то, что чурается работы… И даже княжеское слово, которое нелепыми представлениями наделяется преобразующей силой причастия, — княжеское слово, по велению которого честная, здоровая красная кровь внезапно превращается в искусственную голубую, — даже это слово не имеет власти освобождать от труда, к которому призван род человеческий. Было бы дурно и не по-божески, если бы власть имущим и в самом деле было бы дано право благословлять лентяев… Только об одном я вам хочу напомнить, Шарлотта, — я до сих пор ни разу об этом не говорила, но ваше высокомерие уже не знает границ, оно с каждым часом становится всё более невыносимым, и я вам поэтому говорю: не забывайте, что вы приёмныйребёнок!
— Ах, это такое несчастное создание, которое ест хлеб из милости, не так ли, моя добрая Флиднер? — вскричала Шарлотта, и её блестящие глаза издевательски уставились в лицо пожилой дамы. — Да, представьте себе, меня это не волнует ни вот на столько, — она показала крошечный зазор между большим и указательным пальцем. — Хлеб из милости мне не горек, поскольку он мой по праву… Кстати, я сегодня написала Дагоберту, что вы стали играть за чаем первую скрипку, с тех пор как Экхоф впал в немилость… В вас появилась дерзость, моя хорошая!
Она замолчала и поглядела на дверь, на пороге которой бесшумно возник господин Клаудиус. Совершенно не смущаясь, она поднялась и поздоровалась с ним… Коротко ответив на её приветствие, он подошёл к столу и поднёс к свету печать письма, конфискованного в конторе.
— Как к тебе попала печать с этим гербом, Шарлотта? — спокойно, но довольно резко спросил он.
Она испугалась — я видела это по трепету её полуопущенных век, из-под которых она с наигранным равнодушием посмотрела на герб.
— Как она ко мне попала, дядя? — повторила она и шутливо пожала плечами. — Мне очень жаль, но я не могу тебе сказать!
— Что это значит?
— Я неясно выразилась, дядя Эрих? Тогда скажу так: в данный момент я не в состоянии сообщить тебе, как ко мне попала эта красивая печать… У меня тожеесть мои маленькие тайны, которыми кишит старый Клаудиусовский дом… Я её не украла; не купила; она не была мне подарена. — Она настолько далеко зашла в своей наглости, что, казалось, была готова играть с роковой тайной, как с мячом.
— Остаётся единственная возможность: ты её нашла, хотя я не могу себе представить где, — сказал он, неприятно поражённый её дерзостью. — Я не собираюсь напирать и дальше — храни свою тайну. Вместо этого я спрошу тебя серьёзно: как ты посмела использоватьэтот герб?
— Потому… потому что он мне нравится!
— Ах вот как — ну что ж, у тебя прекрасное представление о «твоём» и «моём»!.. Конечно, эта печать никому не принадлежит; даже у меня нет почтения перед воспетым в стихах ореолом подобного герба — я мог бы позволить тебе детское удовольствие и далее запечатывать твои письма этим коронованным орлом, не будь ты — Шарлотта; закоренелому игроку, которого хотят вылечить, не дают в руки карт… Отныне я раз и навсегда запрещаю тебе пользоваться найденной печатью!
— Дядя, я спрошу тебя, а имеешь ли ты на это право? — вскричала Шарлотта со страстью.
Меня трясло от страха и волнения — она вплотную подошла к тому, чтобы одним ударом разрубить узел.
Господин Клаудиус отступил на шаг и окинул её удивлённо-гордым взглядом.
— Ты решаешься высказать сомнение? — он был в гневе, но полностью владел собой. — В тот час, когда вы — ты и твой брат — на моих руках покинули дом мадам Годен, я получил это право. Ядал тебе имя Клаудиус, и ни один суд в мире не может ничего мне запретить, коль скоро ты его носишь… Неужели придёт такой момент, когда я пожалею, что защитил тебя и Дагоберта этим сокровищем моих предков? Мой брат нанёс ему ущерб, связав с ним эту бессмыслицу — он указал на печать; — по моейволе она никогда не воскреснет к жизни! — По Шарлоттиному лицу скользнула насмешливая, высокомерная улыбка; он увидел это и нахмурился. — По-детски слабая и хворая душа в таком сильном, здоровом теле! — сказал он, окинув взглядом крупную фигуру молодой девушки. — Ты жалуешься на надменное высокомерие дворянства и в то же время — как и тысячи других слабоумных душ — укрепляешь его своей жаждой вращаться в кругу знати, раболепной холопской покорностью; тебя же при этом только терпят… Я не принадлежу к тем фанатичным противникам дворянства, которые хотят столкнуть его с пьедестала, — но я утверждаю такжеи то место, на котором стою сам… Значение знати и без того изменилось — я не склоняю покорно перед нею голову и, следовательно, не покоряюсь ей. Воображаемая сила дворянства произрастает из вашей слабости — где нету поклонения, там нету и кумира.
Шарлотта снова бросилась на диван — её щёки горели; было видно, что ей стоит больших усилий сдерживать свой язык.
— Боже мой, да что я могу поделать со своей природой? — вскричала она глумливо. — Чем я могу себе помочь, ведь я принадлежу как раз к этим слабоумным душам! Почему я должна это отрицать — если бы прекрасный коронованный орёл на печати был связан с моим настоящим именем, я была бы горда — горда сверх всякой меры!
— Ну, законы природы позаботились о том, что деревья не могут дорасти до неба… Горе тем, кто был бы вынуждён общаться с тобой, если бы на твою долю и в самом деле выпало это так называемое преимущество рождения! По счастью, ни твоё теперешнее имя, ни имя твоей собственной семьи не дают тебе этого преимущества…
— Имя моей семьи? И как оно звучит, дядя Эрих? — Она поднялась и горящими глазами пристально посмотрела на него.
— Ты на самом деле забыла? Имя, которое «звучит в тысячу раз красивее и благороднее, чем грубое, неуклюжее немецкое имя Клаудиус»?.. Оно звучит — Мерикур. — Он произнёс это почти по слогам.
Шарлотта снова опустилась на подушки и прижала к губам платочек.
— Готов ваш чай, дорогая Флиднер? — обратился господин Клаудиус к пожилой даме, которая, затаив дыхание, прислушивалась к опасному разговору. Он придвинул к столу своё кресло, и фройляйн Флиднер торопливо налила ему чаю; её маленькие изящные руки слегка дрожали, когда она подавала ему чашку, а её взгляд озабоченно скользнул по его мрачному лицу — неужели пожилая дама была его сообщницей? Эта мягкая, добрая, сердечная женщина — неужели она была соучастницей долгого, преступного сокрытия правды? Никогда в жизни! Господин Клаудиус своим последним уверенным ответом снова погрузил этот вопрос во тьму — емуя поверила. Но Шарлотта думала иначе; я видела по её лицу, что её убеждённость несокрушима. Она сидела рядом со мной, как герцогиня, и позволяла фройляйн Флиднер обслуживать себя, а насмешливо опущенный уголок её рта выдавал отношение к имени Мерикур… Как противоречива была эта высокомерная душа! Вначале она с помощью своего французского имени яростно и энергично отрицала предположение о том, что немецкая плебейская кровь Клаудиусов течёт в её жилах; теперь же она презрительно отбросила это французское имя, как старую, поношенную одежду, — в новой уверенности, что на самом деле она была одна из Клаудиусов, родная племянница презираемого лавочника… Бесхитростное дитя пустоши, я не понимала, что повелительное слово герцога и пара росчерков его пера расщепили ствол фамильного древа лавочников до самых корней и и облагородили отделённую ветвь до неузнаваемости!