Вдруг тихо и печально прозвучал голос герцогини: «Адальберт, я знала, что ты придешь!». Клодина поднялась и увидела высокую фигуру герцога, склонившегося, чтобы поцеловать руку жены. Она поклонилась и оперлась на спинку стула, словно нуждалась в поддержке.
— Продолжайте петь, фрейлейн фон Герольд, — попросил герцог, — уже давно я не имел удовольствия слушать ваше пение.
Он сел в тени, рядом с женой, спиной к окну. Клодина не видела его лица, но знала, что на нее падал последний розовый вечерний свет, и еще больше смутилась… Она старалась успокоиться. Но когда начала петь, голос ее зазвучал тускло и бессильно, как будто судорога свела ей горло. Она извинилась и встала.
— Как странно! — сказала герцогиня. — Вы раньше были подвержены этому, милая Клодина?
— Никогда, ваше высочество, — откровенно ответила она.
— Бывают такие нервные волнения, — спокойно заметил герцог. — Может быть, ты слишком утомила фрейлейн?
— О, вполне возможно… Простите, дорогая Клодина, и отдохните! — воскликнула заметно испытанная герцогиня и указала девушке на низкое сиденье возле себя, с которого только что встал герцог, начавший ходить взад и вперед неслышными шагами. — Сядьте, пожалуйста, так, чтобы я видела ваше лицо, — попросила она. — Действительно, вы побледнели, но теперь краски возвращаются… Боже, я готова подумать, что вы испуганы внезапным появлением герцога… Адальберт! — воскликнула она, повернувшись, так как он стоял позади нее. — Ты виноват в этом… О, злой человек, какие вещи ты делаешь!
Клодина невольно подняла глаза и тотчас опустила их, смертельно испуганная: она снова встретила горящий взгляд, устремленный к ней через голову жены. Но совершенно спокойный голос проговорил:
— Это очень огорчает меня, милостивая государыня, хотя я не могу себе представить, чтобы мое появление было чем-нибудь страшным или необычным. Я…
— О, конечно, ваше высочество, — громко сказала Клодина и встала. — Просто я почувствовала себя усталой, и у меня немного болит голова, уже все прошло.
— Тем лучше, — улыбнулась герцогиня, — а теперь поболтаем. Ты так молчалив, Адальберт; как это ты отказался от своей охоты?
Она смотрела на него счастливыми, сияющими глазами, когда он проходил мимо, и продолжала говорить:
— Подумай, наследный принц сочинил свои первые стихи, мне их сегодня передал гувернер, который нашел их в его латинской тетради; хочешь прочесть?.. Дорогая Клодина, они на моем столе под пресс-папье… нет, под тем, со статуэткой герцога. Очень благодарна. Не прочтете ли вы нам? Они написаны по-детски, но глубоко прочувствованно.
Клодина подошла к окну и при угасающем вечернем свете стала разбирать крупный детский почерк. Она не могла разглядеть лица герцогини, но видела, как та протянула руку мужу и прошептала что-то, затем громко прибавила:
— Не правда ли, эго прелестно?
— Да, хорошо, только бы Господь направил его так, чтобы когда-нибудь ему не было тяжело из-за того, что он нарушает верность, о которой пишет…
— Но сохранять верность не может быть тяжело никогда, Адальберт!
— Никогда? — переспросил он.
Герцогиня покачала головой.
— Никогда! Что скажете вы, Клодина?
— Ваше высочество, — начала молодая девушка, — бывают случаи, когда для того, чтобы не изменить верности, требуется тяжелая борьба.
— Но тогда это не будет верность, основанная на любви, — возразила герцогиня, и щеки ее вспыхнули, — будет искусственная верность.
— Да, — вполголоса проговорил герцог. Странно прозвучало это краткое подтверждение.
— Тогда будет не верность, а чувство долга, — возбужденно добавила молодая женщина.
— Верность своему долгу, может быть, высшая степень верности, — мягко заметила Клодина.
— Ах, такая борьба не имеет смысла, дорогое дитя! — перебила ее герцогиня. — Верность, которая требует для своего сохранения борьбы, вообще теряет смысл. Если бы, например, если бы герцог… — она запнулась, и долгая улыбка скользнула по ее лицу, — если, предположим… его мысли были бы иногда заняты вами, Клодина, то его супружеская верность ничего бы не стоила, хотя на деле он и оставался бы самым безупречным мужем… Слышишь, Адальберт? В таком случае ты бы, по моему мнению, уже нарушил верность.
Герцог отвернулся и смотрел в окно. Клодина сидела, боясь шелохнуться, но герцогиня ничего не замечала — она смеялась: высказанная ею мысль была так забавна. Она продолжала смеяться так по-детски весело, как может смеяться только уверенный в своем счастье человек, который шутя говорит о его потере, потому что убежден в невозможности этого.
— Клодина! — воскликнула она. — Какой у вас вид! Не бойтесь, я не выдаю его. Не правда ли, Адальберт, я часто поддразниваю тебя? О Господи, мне стало больно… Грудь! Это смех. Клодина, Клодина!..
Слова перешли в сильный припадок кашля.
— Воды! Воды!
Испуганная девушка поспешила к столу, на котором постоянно стояла вода. Фрау фон Катценштейн вбежала и обхватила руками задыхающуюся женщину, герцог с мрачным лицом стоял у кушетки. Страдалица схватила его за руку. Она вся сотрясалась от кашля и не могла пить. Тихими шагами вошел врач.
Клодина отошла в сторону.
— Милый доктор, — проговорила больная, — мне уже лучше; это проходит, я уже могу дышать! Боже мой!
В комнате стало уже совсем темно. Клодина стояла у окна как на угольях, почти бессознательно глядя на происходящее… Больная спросила слабым голосом, обращаясь к мужу:
— Я очень испугала тебя, Адальберт? Извини меня!
Он сделал отрицательное движение, в котором выражалось тайное нетерпение.
— Ваше высочество должны тотчас лечь, — сказал доктор. Герцог, подошедший к двери, вдруг вернулся назад.
Больная, поддерживаемая фрау фон Катценштейн, стала послушно подниматься. Она ласково кивнула Клодине:
— До свидания! Я скоро позову вас, дорогая… Покойной ночи, мой друг, — обратилась она к герцогу, — завтра я буду совершенно здорова.
— Ваше высочество, ничего страшного не произошло, — сказал герцогу доктор, когда за больной опустилась драпировка, — но надо очень беречь герцогиню: избегайте возбуждающих, воодушевленных, умных споров, которые так любит ваше высочество. Темперамент герцогини и без того часто шутит с ней плохие шутки… Больная должна жить однообразно и совершенно спокойно.
— Милейший доктор, ведь вы знаете герцогиню, впрочем, сейчас она только немного посмеялась.
— Я лишь еще раз осмеливаюсь обратить на это внимание вашего высочества, — сказал с поклоном старый доктор.
Герцог рассеяно и нетерпеливо махнул рукой:
— До свидания, милый доктор!
Клодина, трепеща, прижалась к темному углу окна и со страхом смотрела вслед удаляющемуся врачу.
Она была одна с герцогом.
Случилось то, чего она всегда старательно избегала и чего страстно искал он. Но, может быть, он забыл о ее присутствии, он так взволнованно ходил взад и вперед по комнате. О, он не заменит ее: слабый пламень второпях зажженной свечи едва освещал ближайшие к камину предметы, а Клодина стояла за шелковой занавесью.
Затаив дыхание, она замерла, как дикая коза, не знающая, как спастись от охотника. Она одинаково хорошо слышала биение своего сердца и его тихие шаги по ковру.
Девушка вздрогнула — шаги приблизились; высокая фигура ступила за занавеску, и голос, почти беззвучный от страстного волнения, назвал ее по имени:
— Клодина!
Она боязливо отодвинулась в сторону, будто ища возможности убежать.
— Клодина, — повторил он и нагнулся к ней так, что, несмотря на темноту, она видела умоляющее выражение его глаз. — Эта сцена огорчила вас? Я в ней не виноват, но хотел бы попросить у вас прощения.
Он хотел схватить ее руку, но она спрятала ее в складках платья. Крепко сжатые губы Клодины не произнесли ни звука, она без слов отталкивала его и смотрела ему в лицо полными гнева глазами.
— Как мне понимать это? — спросил он.
— Ваше высочество, я имею честь быть другом герцогини! — сказала она с отчаянием.