Всякий раз как она поднимала глаза на этого холодного, жестокого, властного дьявола, она встречала устремленный на себя его умный, всезнающий, позорящий взгляд. В ее памяти всплывала угроза доводить ее до такого состояния, что она не сможет пошевелиться, и цель этой угрозы заливала ее жаркой краской. Она старалась смотреть в его сторону как можно реже, направляя все внимание на беседу с сэром Джеффри и Хильдой, его тощей разнаряженной женой.
Эти двое никогда не узнают, как далеки от совершенства отношения между утонченно‑обаятельным красавцем президентом «Мескал‑Слейд» и его молодой женой. Они не смогут разгадать цинизм его деланных улыбок, ложь его нежных обращений к ней, его глубокое к ней презрение.
Пора оставить глупую веру, что ему можно все объяснить, призвав на помощь его разум, что можно заставить его выслушать ее, рассчитывая на то, что он разумен до мозга костей. Как она вообще могла надеяться, что ей удастся наладить отношения? Ее самонадеянный муженек обо всем имел свое мнение. Ее он считал хитрой, ловкой и жадной изменницей. Никакие мольбы и объяснения с ее стороны не заставят его передумать.
А она и не намерена больше унижаться и умолять его хотя бы выслушать ее!
Забывшись, она снова поймала на себе его взгляд, в котором светились ненависть и насмешка, когда Джуд в ответ на сентиментальную просьбу леди Блэйр произнес:
– Не сомневаюсь, Хильда, что Клео поделится с вами рецептом молочного пунша. – И, лениво поигрывая серебряным фруктовым ножичком, улыбнулся, тая в улыбке презрение, очевидное лишь для Клео, и продолжал: – Я счастлив, что моя жена оказалась женщиной, так безраздельно преданной дому, и старается ни в чем не нарушать мой… покой.
– И к тому же она очень красива, – галантно присовокупил сэр Джеффри, и Клео вспыхнула от гнева, потому что Джуд прекрасно знал, что «безраздельно преданной дому» ее не назовешь, что же до слова «покой», то он явно имел в ВИДУ нечто совсем другое.
Клео изобразила улыбку, надеясь, что Блэйры припишут ее румянец стыдливому смущению новобрачной, вызванному лицемерной любезностью Джуда.
– Я, конечно, попрошу у Мег рецепт. Не выпить ли нам в гостиной кофе, Хильда? Оставим мужчин вести их бесконечные деловые разговоры.
К счастью, Хильда оказалась весьма разговорчивой дамой, и Клео лишь оставалось то и дело улыбаться в ответ; казалось бы, она могла немного отдохнуть, но этого не произошло. Ведь рано или поздно гости уйдут. Что потом? Оставит ли Джуд ее одну, обдав ледяным презрением, или исполнит угрозу, доведя ее в постели до полусмерти? И та и другая перспективы равно рождали боль. Она не хотела оставаться с ним наедине.
Ей в голову пришла почти истерическая мысль: что скажут сэр Джеффри и его жена, если она попросит их погостить еще день – или неделю, месяц!
Сдерживая желание вскочить и бегать по комнате, клочьями вырывая из головы волосы, Клео вставляла междометия в непрерывную болтовню Хильды, моля Бога, чтобы не ошибиться; вдруг дверь распахнулась, и Клео чуть не вскрикнула, увидев входящих Джуда и сэра Джеффри.
Толстячок был явно доволен жизнью: он широко улыбался и потирал руки. По удовлетворенной улыбке Джуда Клео поняла, что ему удалось заполучить вожделенный счет Блэйра и Дода.
Вскоре гости уехали, в доме все стихло; единственным звуком, который Клео еще могла воспринять, было ее собственное прерывистое дыхание. Она с трудом встала, и в это время в гостиную вернулся Джуд, закрыл за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, начал развязывать галстук, не сводя с Клео глаз.
– Что тебе удалось узнать из отчетов «Фондов Слейдов»? Насколько я понял, ты начала их просматривать, пока меня не было.
Клео молча посмотрела на него, сердце выпрыгивало из груди. Она собиралась холодно сказать ему, что идет спать, – слова уже готовы были сорваться с ее языка. Неужели он и дальше будет так непреклонен, не простит ее? Прощать, конечно, было нечего, но ведь он никогда в это не поверит.
Откуда‑то из глубины души доносился слабенький голосок, что если бы им удалось снова начать разговаривать о чем‑то интересном для обоих, то, может быть, она бы смогла найти к нему подход, заставить его признать свою ошибку.
– Сейчас я могу сказать лишь одно: там все очень неустойчиво.
Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы говорить ровно, чтобы твердым шагом вернуться к креслу. Она должна была сохранять спокойствие. Они говорили не на личные темы, они говорили о деле, а в этом они всегда находили общий язык, чего нельзя было забывать. Но как можно держать себя в руках, если все чувства взбаламучены? Когда же он бросил резким, ледяным тоном: «И дальше что?», она усомнилась даже в их былом согласии.
Перед глазами все поплыло, руки похолодели и увлажнились. Он явно ожидал от нее какого‑то чудодейственного средства для спасения положения, и его терпение было на исходе. Но она была не в состоянии призвать былую сосредоточенность – да и как она могла, если от душевного равновесия не осталось и следа? К тому же она опасалась, не предпримет ли Фентон нового злодейства.
– Я жду твоих заключений.
Джуд уже успел снять галстук и пиджак; белизна его сорочки резко контрастировала с темным загаром, с жесткой чернотой волос, черными брюками, плотно облегающими его стройные длинные ноги. Он стоял с бокалом бренди в руке, и, несмотря на внешнее спокойствие, в нем чувствовалось нетерпение, в повороте головы угадывалась скрытая нервозность.
– Честно говоря, не знаю, что и сказать. – Клео заняла оборонительную позицию. – Я еще не готова делать заключения. Мне приходилось слишком много думать о других вещах, – добавила она с плохо скрываемой горечью.
– Например, о Фентоне? – мгновенно отреагировал он, сжав губы. Клео побледнела: силы и надежды покидали ее. Какой смысл в ее стараниях? Есть ли вообще этот смысл?
– Нет, не о Фентоне, – устало отвечала она, страдая от сильной головной боли. Конечно, это была лишь часть правды. О Фентоне она думала, но не так, как Джуд вбил себе в голову.
Он категорически произнес:
– Я тебе не верю. Но тебе предстоит с корнем вырвать его из памяти и сосредоточиться на поиске способа вытащить «Фонды Слейдов» из болота. В конце концов, – он так грохнул пустым бокалом о столик, что Клео содрогнулась, – эта компания представляет для меня значительный интерес – или ты забыла, что переписала на мое имя акции, заплатив за право тратить наличные на любовника? Так вот, как надумаешь что‑нибудь, сообщи мне, обсудим. – Он взял пиджак и перекинул через плечо. – Я иду спать, чего и тебе желаю. – В дверях он остановился, каждое слово резало, словно острый нож. – Думаю, тебе не надо напоминать, что акции были только наличным расчетом за мои услуги в качестве мужа. Я намерен взыскать остальную плату. И с процентами.
Он бесшумно закрыл за собой дверь, и Клео с ненавистью уставилась на ее гладкую, скучную поверхность. Она вовсе не намерена забираться в огромную постель, в которой они спали с тех пор, как вернулись из свадебного путешествия. Ложиться в нее снова? Ни за что на свете! Клео яростно ходила взад и вперед по комнате; она налила себе полный бокал бренди и залпом выпила.
Джуд представал перед ней с совершенно новой стороны. Клео всегда восхищала его объективность, способность видеть проблему со всех сторон. Но в создавшейся ситуации он видел лишь ту сторону, которую хотел видеть, отказываясь признавать существование иной. Это было не похоже на прежнего Джуда, которого она когда‑то знала, любила и уважала. Он словно надел маску намеренной жестокости, и его обращение больно ранило ее.
Каждая отвергнутая попытка рассказать правду оставляла глубокую рану. И после всего этого он еще надеется, что она ляжет к нему в постель! Да он просто сошел с ума. Если в ней осталась хоть капля разума, она уйдет от него и никогда не вернется. Пусть тогда попробует взыскать с нее то, что она якобы ему должна!
Но если она уйдет, она тем самым лишь подтвердит свою вину – его предубеждение не подскажет ему иного! Он решит, что она ушла к Фентону. Кроме того, хмуро признала Клео, она все еще любит его и верит, как это ни безумно, что есть еще надежда. Пусть даже самая маленькая.