– Вот где довелось встретиться! – повторяла она.

– А вот еще партизан, – со счастливой улыбкой показала Хьена на своего младенца.

– А как зовут этого партизана? – схватив ребенка и прижав его к груди, спросила Марьяша. – Помните, я сказала, что этот ребенок принесет вам счастье. Ах, ты, партизан мой дорогой!

Но малышу, видимо, не понравилось на руках у незнакомой тети, он сморщился и заревел.

– Ай-ай-ай, разве к лицу партизану плакать? – увещевала его Марьяша.

– Ну вот, еще одна мамаша объявилась, – подошла к Марьяше высокая полногрудая женщина.

– Да, теперь-то он растет на радость всем нам, а сколько мук из-за него приняла Хьена, страшно вспомнить, – отозвалась Марьяша. – И чего ты все плачешь, склонилась она к малышу, – радоваться надо, что мы теперь вместе. Вот только моего сыночка нет! Кто знает, где он теперь и что с ним сталось?…

– Да ты, наверно, голодная? – подскочил к Марьяше Велвл Монес. – Так мы тебя сейчас угостим твоим же хлебом – помнишь, как мы его в силосные ямы прятали Он нам тут здорово пригодился.

– А разве его вывезли сюда? – спросила Марьяша.

– Вывозим понемногу и каждый раз благословляем тебя.

– За что же меня одну? Мы все его прятали.

– Ты это затеяла в первую голову, рисковала жизнью. А мы здесь, быть может, только благодаря твоему хлебу и держимся так долго.

– Ну, так уж вышло, – смутилась Марьяша, – Не важно, кто спас хлеб, важно, что его спасли и не отдали врагу.

К ней опять подошел Охримчук.

– Наконец-то мы встретились, – сказал он. – Ну, разве не лучше было тебе уйти вместе со Свидлером, когда я приходил за вами?

– А вы разве оставили бы своих людей в беде? – возразила Марьяша.

– А где все-таки ты была? – стал расспрашивать Марьяшу Охримчук. – Мы посылали людей в Миядлер – там тебя не оказалось, искали по всем окрестным деревням – тоже нет.

– Где я была – долго рассказывать. Цела – и ладно, – ответила Марьяша.

– И у нас тут жизнь не легкая, – посуровевшим тоном заговорил Охримчук, желая, видимо, подготовить Марьяшу к трудностям партизанской жизни. – Ну, да ничего, – добавил он тут же с лукавой усмешкой и, закурив трубку, выпустил один за другим клубы едкого махорочного дыма. – Понемногу делаем свое дело – помогаем фашистам переправляться на тот свет…

– Чтоб здесь их оставалось поменьше, – закончила за него Марьяша.

Неярко горел фитиль в лампе, но и при этом тусклом свете ясно выделялись на висевшем напротив стола белом щите выведенные алой краской слова партизанской клятвы. Завтра перед строем партизан Марьяша произнесет эти торжественные слова: если потребуется, не щадить жизни во имя победы над врагом. Она с гордостью скажет эти слова – ведь из безликого номера она стала человеком, из раба – борцом.

«Когда раб, – вспомнила Марьяша вычитанное где-то изречение, – берет в руки оружие, он перестает быть рабом»,

С памятного дня начала войны, когда генерал Ходош разлучился с матерью, он ничего не знал о ней.

Каждый раз, когда он думал о матери, острая боль пронзала его сердце. Где она теперь? Что с ней? Не попала ли в фашистские лапы? Уцелела ли?

Образ матери преследовал его везде и всюду – и в жестоких боях, и на марше, и в короткие передышки. Сколько раз он, бывало, видел, как женщины падали на шеи бойцам его корпуса, когда они освобождали какое-нибудь селение, называя их ласковым именем «сынок».

Глядя на них, он мысленно представлял себе свою мать, такую же измученную, истерзанную, как эти женщины… И если она еще жива, то наверняка томится в ожидании той счастливой минуты, когда прижмет сына к своей материнской груди и, не сдерживая слез, поведает о пережитых страданиях.

Генерал часто вспоминал и о родных и близких, о судьбе которых он, как и о судьбе матери, ничего не знал.

Главным в его жизни была забота о людях. Всегда, когда к нему являлся с рапортом кто-либо из командиров вверенных ему частей, генерал Ходош прежде всего спрашивал: как обстоит дело с питанием бойцов, с одеждой и куревом. Бойцы знали об этом и прозвали генерала «Батей». «Батя сказал», «Батя отдал приказ», – не раз слышал он, проходя мимо расположения той или иной части.

Уважение бойцов, их готовность встретить по его приказу любую опасность наполняли его сердце гордостью.

Как-то раз, выехав с наблюдательного пункта, генерал остановил двух разведчиков. Один из них – высокий, стройный, с круглым лицом и серыми светлыми глазами – был когда-то ординарцем генерала и оказался родом из села вблизи Миядлера.

Он возвращался со вторым разведчиком – низеньким, щупленьким бойцом с рябым веселым лицом – из штаба после доклада об удачной вылазке, и ему не терпелось рассказать генералу о взятом «языке».

– Добыча, которую мы доставили в штаб, – сказал он, чуть заикаясь от волнения, – побывала в наших краях, товарищ генерал. Может, он даже в Миядлере был. Этот белобрысый толстый фриц все время бормотал что-то про Харьков, Запорожье и Мариуполь.

– Вот черт, и как нам не пришло в голову допросит его подробней, – сокрушался щупленький разведчик, и на его рябом лице можно было прочесть досаду на свою недогадливость.

– Да когда мы его сцапали, – утешал высокий разведчик, – он забыл день своего рождения, дрожал как осиновый лист. Ничего путного мы бы от него все равно не добились. Может, в штабе очухается и заговорит. А крепок черт, да и тяжел изрядно, едва дотащили его. Отъелся на наших хлебах.

– Ну, ладно, орлы, узнаем, что он расскажет на допросе, – сказал генерал, прощаясь с бойцами.

По дороге в штаб генерал, проезжая мимо блиндажа, в котором жили разведчики, услышал песню, от которой защемило сердце:

Эх ты, степь широкая,
Степь раздольная, –

задушевно выводило несколько голосов.

И вспомнилось генералу, как поют ветры в родной приазовской степи, как ведут вьюги свои нескончаемые белые хороводы и как стелют они, словно пышную постель, сугробы, один другого выше и мягче; вспомнилась генералу эта степь и в летнюю пору, когда он, бывало, носился по ней со своим ребячьим войском по балкам и курганам, окутанным по утрам белым туманом; вспомнилась ему и роща, где по вечерам он стоял с Марьяшей под цветущим деревом и смотрел в ее девичьи ясные глаза, вспомнилось, как говорил ей о своей любви и как шелестели над ними зеленые, осыпанные золотистыми цветами ветки акаций.

«Где-то она теперь? – подумал генерал. – Что с ней?»

После многодневных наступательных боев корпус генерала Ходоша остановился у водной преграды, которую не удалось форсировать с ходу. Комкор вместе с начполитом генерал-майором Фирсовым выехал к месту расположения частей и подразделений корпуса. Генералы проверяли состояние боевой техники и наличие боеприпасов; они беседовали с бойцами и проводили совещания с командным составом.

Наутро командир корпуса был вызван к командующему армией генерал-полковнику Серегину. Оба военачальника вместе прошли большой и трудный боевой путь, вместе познали горечь отступления в первые месяцы войны, горе потери многих боевых друзей и радость первых побед. Все это сблизило их. Генерал Ходош глубоко уважал командарма за пытливый ум, несгибаемую волю и бодрость духа, которую не смогли сломить никакие испытания и которую он умел передавать своим подчиненным. Комкор ценил в командарме деловитость, умение вникать в, казалось бы, незначительные мелочи и делать из них важные выводы. После официальных служебных разговоров командарм любил побеседовать с подчиненными о пережитом, вспомнить годы учения, боевые эпизоды, а то и пошутить, когда требовалось подбодрить человека.

Переступив порог уютного блиндажа командарма, комкор сразу же почувствовал, что генерал-полковник в приподнятом настроении.

– Ну, как дела? – прервав оживленную беседу с членом Военного совета, обратился генерал-полковник к Ходошу, и на его суровом лице вспыхнула едва заметная улыбка.