— Капитан, вашим напарником назначается лейтенант Маркус. Через час вы должны вылететь в Детройт, штат Огайо. Чрезвычайное происшествие. Инструкции получите в аэропорту от коллег из лаборатории, — и без дальнейших разъяснений майор Сендз разорвала связь.
Пит убийственно посмотрел на меня. Футбольный матч был в самом разгаре.
— Слушай, шеф, креозот мне в печенку! — собираясь, сказал он. — Почему всегда, когда ты появляешься, что-то происходит? Наши играли с турками, это тебе о чем-то говорит?
— Абсолютно ни о чем. Я люблю настольные игры. Например, шашки, — и я швырнул приятелю сумку с его и своими вещами. — Выкатывайся!
Под молчаливое пыхтение Маркуса мы прибыли в аэропорт. Миссис Сендз подъехала минутой позже.
— Капитан! Лейтенант! В инкубаторе Детройта авария. Вам нужно разобраться, в чем дело, — она протянула мне информдиск. — Здесь все, что у нас имеется на данный момент. Просмотрите в полете. О новых фактах докладывать только мне.
— Есть, шеф, — сказал я.
— Все. С богом!
Шеф до сих пор не могла нам простить нераскрытого дела старухи Зейдельман. Надо попробовать реабилитироваться на детройтском происшествии, тем более что, похоже, она придает ему особое значение.
После взлета я включил просмотрел информацию на ДНИ. Пит пытался досмотреть свой матч на голопроекции у потолка салона, но связь была отвратительной. Издавая вопли досады, он отбивался от меня локтем, когда я объяснял ему суть задания.
Детройтский инкубатор был выстроен в конце прошлого столетия и с тех пор работал без сбоев на новейшей аппаратуре, которая заменялась каждые пять-семь лет. Тревожный сигнал поступил в Управление сегодня в 18.50. ОПКР обратилась в специальный отдел с просьбой разобраться в настораживающем прецеденте. Инкубаторская аппаратура впервые за вековую историю заведения дала подряд восемнадцать сбоев.
Единичные случаи рождения двуполых детей, либо детей с какими-то патологиями обмена веществ, передающимися по наследству и не устраненными очистительной программой компьютера, бывали и прежде. Чаще всего это происходило из-за того, что обслуживающие машину сотрудники слишком поздно замечали отклонения, когда аннигиляционный ген эмбриона уже действовал, как у взрослого существа. Для исправления ошибки нужно было бы вызывать целую бригаду специально обученных агентов ВПРУ, перепроверять все от и до и уничтожать больной зародыш. На это не хватало времени, к тому же пресса так и норовила поднять вопрос этического характера — возможно ли уничтожать человека, если нет оснований полагать, что он будет нежизнеспособен? Доказать, что гермафродит не способен жить, было, разумеется, невозможно. Двуполых на земном шаре довольно много, внешне их не отличить от полноценной особи. Разве только жизнь гермафродита раза в полтора короче, да и морально ему несладко.
И потому, чтобы не усугубить без того хлопотную ситуацию, инкубаторы и ВПРУ предпочитали закрывать глаза на редкие промашки системы.
Но в данном случае у Организации по контролю рождаемости был повод забить тревогу. В детройтском инкубаторе появилось сразу восемнадцать эмбрионов с ярко выраженными уродствами — сиамские близнецы (близнецов обычных машина регистрировала как норму и допускала к рождению), зародыш с зачатком второй головы и дополнительной конечности — какой, в файле не указывалось, да и не важно это было; эмбрион совершенно без конечностей с искривлением позвоночника в шейной зоне — в народе это называли горбом. В общем, сверх полутора десятков аномально формирующихся детей в той стадии развития, когда вмешаться своими силами и искоренить проблему врачи инкубатора уже не могли. А машина продолжала штамповать уродов — с подозрением на ненормальность были уничтожены еще десять трехнедельных эмбрионов.
Сейчас деятельность репродукции в Детройте была приостановлена, но пока это не афишировалось. Именно с целью разобраться во всем по-тихому и устранить возможные неполадки в технике мы с Питом были командированы в столицу штата Огайо (прежде столицей был Колумбус, но от него мало что осталось после Завершающей).
— Вот скажи мне, — ступив на дорожное покрытие в аэропорту Детройта, завел свою песню Маркус, — вот скажи, неужели нельзя объединить Инкубатор и нашу Лабораторию, чтобы врачи в этом цыплятнике были хоть чуть-чуть квалифицированнее нынешних клуш и могли сами разбираться с такой фигней?
— Нельзя. ОПКР не отдаст нам Инкубатор. Да и наши не захотят еще одну головную боль. Нам и Лаборатории хватает.
— Ну конечно! О людях думают в последнюю очередь!
— Слушай, ты, «людь»! Меня твое нытье достало! — (и еще мне очень надоело участвовать в демагогии, на которую сегодня так и прорывало окружающих: день, что ли, такой?). — Ты офицер Управления, а это — наша работа. Не нравится, не справляешься — уходи.
— Я следую логике…
— Вот станешь Президентом Содружества — и следуй сколько хочешь. А сейчас ты меня утомил. Поэтому — будь добр, заткнись!
Пит, хвала небу, заткнулся.
Нянечки-«синты» в инкубаторе были сделаны по женскому образцу и одному типу: почти двухметровые спортивные красавицы с милыми улыбчивыми личиками, на которых раз и навсегда было запечатлено выражение лика Сикстинской Мадонны Рафаэля.
Нас встретили профессор-генетик Реджинальд Слэйтер, он же, по совместительству, главный директор инкубатора, и педиатр, которую я вначале заподозрил в принадлежности к биокиборгам, но, приглядевшись повнимательнее, удостоверился, что Дайана Грейт — человек. Видимо, приклеенная улыбка Сикстинской Мадонны была издержкой ее нелегкой профессии.
Нам с Питом выдали инкубаторские униформы, в которых мы стали похожи на вывалянных в муке пингвинов. Так выглядели и профессор с педиатром, так выглядел и прочий обслуживающий персонал — кроме роботов и андроидов, которые никогда не покидали стен репроцентра.
— Так, и что, есть какие-то изменения, док? — спросил я, послушно переодеваясь.
— Никаких… — обреченно развел руками Слэйтер. — Проходите в лабораторию.
Вот насмешка судьбы: за одни сутки я уже успел побывать в двух лабораториях, причем почти по одному поводу — проблема с уродами…
Сразу оговорюсь: то, что в народе называют пробирками, выглядит как довольно вместительные округлые «аквариумы», унизанные различного вида и толщины трубками и проводами, которые тянутся к главной машине — собственно Инкубатору. Этих прямоугольных ванночек-аквариумов в лаборатории сотни, каждая имеет свой идентификационный номер. Разделяются они на секции: в зависимости от стадии развития зародыша.
В «пробирках» слева от Инкубатора видна лишь мутноватая жидкость, тогда как справа в бледно-розовых коконах плавают, дрыгая конечностями, почти готовые к извлечению сформировавшиеся младенцы. Конечно, разглядеть их сквозь стенки «плаценты» невооруженным глазом практически невозможно, однако очертания телец угадываются темными пятнышками.
Я с трудом представлял себе, что в прежние времена бедные женщины были вынуждены таскать такой «аквариум» в своей брюшной полости. Сегодня это было бы расценено ими как тяжкая расплата за какое-нибудь преступление, а тогда размножаться иначе не умели. Да, и еще… Меня даже прошиб холодный пот: ведь плод должен был выйти наружу, раздвигая кости таза и причиняя несчастным несусветную боль!
Гм… лучше бы я не задумывался над такими глобальными вопросами, иначе мне просто становится стыдно за человеческий род — что не нашелся еще в те времена свой профессор Муравский, который облегчил бы участь женщин Древней Земли…
— Это резервный блок Инкубатора, — пояснил профессор Слэйтер. — Мы не отключаем его, пока дети не сформировались до конца. Они здоровы. А вот прием новых клиентов нами пока отменен. До выяснения обстоятельств. Надеюсь, нам удастся установить причину сбоев до того, как все это пронюхает пресса…
— Ничего не могу обещать, — ответил я, разглядывая крайний правый «аквариум» с особо шустрым пациентом — если верить машине, высвечивающей данные плода, пацаном в возрасте тридцати девяти недель и девятнадцати дней, весом три килограмма семьсот граммов пятнадцать миллиграммов. Он так пинал ногой стенку своего вместилища, что «пробирка» содрогалась. А ведь, оказывается, «аквариум» сделан из какого-то упругого, как каучук, вещества, абсолютно прозрачного и явно очень надежного.