— Вы могли бы вкратце просветить нас, какую информацию несли те кам… плиты? — Джоконда аккуратненько «нащупывала дно», стараясь показать свою неосведомленность и заинтересованность одновременно. Игра в «учителя и ученика», словом.
— О, конечно! — Ковиньон вскочил, схватил со стола пухлую папку и, теряя листы («Нет, нет, не подбирайте, не стоит! Потом!») извлек из нее несколько стереографий. Мы увидели снимки тех плит, испещренных иероглифами.
— Пиктография, — заметил археолог, водя пальцем, темным от въевшейся пыли, по «строчкам», сверху вниз. — Древнейшее письмо. Здесь написано следующее: «Малек проглочен будет рыбой, а рыбу хищник схватит тут же, акула хищника погубит и будет съедена людьми. Их, в свою очередь, отправят на корм малькам и крупным рыбам»… Поразительно, правда?
— Ах! Ах! Белиссимо! Сигнорси! Аморэ а прима виста! — услышал я приглушенное передразнивание от Чезаре, но Ковиньон был так увлечен своими каменьями и вниманием роскошной женщины, что ничего не услышал. — Скажите, а вот эта закорючка — это и есть человек?
— Нет, вот человек, — показал ему археолог, ткнув желтоватым ногтем в изображение.
— Ага! — в нос пропел Чезаре и продемонстрировал снимок Марчелло и Витторио со словами на итальянском: — Кто бы мог подумать! Белиссимо! Ах! Ах!
— А вот эту фразу можно перевести примерно так: «Премалое в финале причинно-следственной цепи станет превеликим». Это ведь логическое продолжение предыдущего постулата!
— Продолжение? — я не увидел никакой связи между перечислением субъектов пищевой цепочки и неким подобием архаичного видения теории относительности о причинах и следствиях.
— Разумеется! Ведь посмотрите сами: после смерти людей отправят «на корм малькам и крупным рыбам»! А? Каково?!
Мне было сомнительно. Египтяне могли и не подразумевать этого. Кроме всего прочего, это могло быть некой бездумной компиляцией каких-нибудь более древних «шаманских» заклинаний. Бессмыслицей, другим словом…
— Синьор, а не поступало ли вам каких-либо угроз, маскирующихся под предостережения? — не вдаваясь в подробности, продолжала Джоконда. — Именно в связи с этими плитами, с их перевозкой?
— Не смешите меня, леди! Разве это тайна? Я не повез бы их общим рейсом, содержись в этом материале хоть малейшая предпосылка для секретности! — отфыркался Ковиньон, с юмором глядя на недалекую служаку-вояку.
— То есть, о плитах знали многие? А о том, что они привезены с Блуждающих?
— Мы не делали большой тайны и из этого. Кроме того, мы собираемся опубликовать информацию в общий доступ… На днях…
— В Главном Компьютере?
— Разумеется. И в СМИ.
— Благодарим вас, господин профессор… — Джоконда поднялась с места. — Надеемся, что вы успешно продвинетесь в исследовании этих реликвий. За сим позвольте откланяться.
Усаживаясь в прожаренный солнцем микроавтобус (Чез сразу же врубил кондишен на полную мощность), я посмотрел на «эльфийку».
— Что скажешь, Джо? — как и тетя, я был высокого мнения об ее дедуктивных способностях. И не только дедуктивных. — Думаешь, дело в камнях?
— Да. Думаю. Но связать пока не получается. Поживем — увидим!
— Мудро! — откликнулся Чезаре, сдирая перчатки и швыряя их в «молекулярку». — Вот только какого хрена его аспирантов понесло на Блуждающие, скажите вы мне, дураку?
Джоконда кончиками пальцев потерла веки и сказала только:
— Поехали, Чез!
Ломброни беспрекословно подчинился. Нет, я чую: к Джоконде этот парень неравнодушен! Держу пари!
— Интересно, — заметил я без адресации, — откуда тот дед узнал, что я капитан? На лбу у меня это не написано, представляться я не представлялся, а на камзоле моем нашивок нет…
Марчелло хмыкнул, но ничего не сказал. А Виттрио с удвоенной энергией хрустел орешками.
4. Чрезвычайная ситуация в Вашингтоне
Сан-Франциско, вилла генерала Калиостро, ночь с 4 на 5 августа 999 года.
По возвращении в тетино поместье мы ждали приезда моего отца, Фреда Калиостро. Однако он позвонил и, попросив прощения у свояченицы, пообещал быть к вечеру воскресенья. То есть, мы сможем увидеться с ним лишь завтра… Если сможем.
К слову сказать, Фред Калиостро руководил еще одной ветвью «Черных эльфов», не столь привилегированных, как «квартет» Бароччи, и работающих в Европе почти независимо от своей основательницы, генерала Калиостро.
Мои сомнения по поводу нашей встречи с отцом оправдались: вылететь нам с Джокондой пришлось уже ночью. Бароччи приехала к тетушке после полуночи, когда все гости разъехались, а Маргарет удалилась в спальню. Ко мне же сон предательски не шел. Мы сидели с тетей и Тревором на кухне, судача в семейном кругу. На генерала снизошло вдохновение, и она вспомнила, что я — ее племянник, а не просто капитан нью-йоркского спецотдела, и что со мной тоже можно поговорить по душам. В последний раз такое было, когда мне стукнуло шестнадцать. Видимо, из-за тяжелого дня мы все устали и пороняли свои маски…
— Синьора Калиостро, — внезапно, как раз тогда, когда мы с Тревором глубокомысленно выясняли, кто он — дворецкий или мажордом — раздался за моей спиной голос Джоконды, — у меня новости. Маргарита Зейдельман найдена в своем кабинете. Мертвой. Ее обнаружила охрана.
Я не поверил ушам.
— А Жилайтис? — как ни в чем не бывало уточнила тетя.
— Жилайтис лежал на обследовании в клинике «Санта-Моника» в Нью-Йорке и не покидал ее пределов двое суток. В момент совершения попытки уничтожить самолет «Нью-Йорк — Сан-Франциско» он находился под капельницей: ему сделали полное переливание крови, чистку плазмы и лимфы. Это засвидетельствовано врачами клиники документально.
— Вылетайте, — без лишних расспросов решила тетя.
Нью-Йорк — Арлингтон — Вашингтон, 5 августа 999 года.
Наш самолет коснулся шасси посадочной полосы аэропорта Мемори[27] в 9.25 по нью-йоркскому времени. Джоконда, безмятежно проспавшая — в отличие от меня — все шесть с лишним часов перелета, столь же безмятежно проснулась и надела свой неизменный пиджак. Ночь была безжалостно проглочена той самой Гринвичской поправкой…
Чезаре Ломброни, Марчелло Спинотти и Витторио Малареда, громко и с повизгиванием зевая, плелись за нами к трапу. Им не было никакого дела до пассажиров, шарахавшихся от производимых ими звуков.
«Идеальное преступление», — всплыла в памяти фразочка из литературы Наследства; тогда особо популярным жанром был детектив. Сейчас книги об убийствах относили к жанру фантастики и не слишком приветствовались управленческой цензурой — разумеется, если это не было оправдано целостностью художественного замысла писателя. Мне подумалось, не возвращаются ли прежние времена, сигналом к которым стало вчерашнее без пяти минут падение самолета и убийство старухи-магната…
— Может, у Жилайтиса есть брат-близнец? — усмехнувшись, спросил я Джоконду, которая расчесывала свои роскошные черные волосы в поданном специально для нас флайере.
— У Жилайтиса нет братьев-близнецов, — с полной серьезностью ответствовала она, не замечая или не желая замечать моей иронии. — Но даже если бы и был, у близнецов всегда различаются отпечатки пальцев и уж тем более — рисунок сетчатки…
— Гм… Логично… Что ты думаешь?
— Мне пока не о чем думать. Нет почвы… — Джоконда принялась подкрашиваться, расслабленная, словно сытая кошка. — Поживем — увидим.
Не исключено, что в голове у нее такой же порядок, какой она проповедует вокруг себя. Все разложено по полочкам, блестит и сияет. Когда нужно — включается, когда не надо — отключается. Как «спящий режим» у роботов. Господь сотворил для утехи своей души чрезвычайно привлекательную голограмму во плоти, хвала ему, Главному Конструктору! Голограмму… голограмму…
— Джо! А как насчет фикшен-голограммы?
— Голограммы — где? В больнице или в самолете? — задала каверзный вопрос Джоконда.
27
Бывший аэропорт Кеннеди.