— Какая странная госпожа! Хочет сократить свои расходы и раздает золото унциями! — с едкой иронией воскликнула Мария Жозефа.
— Да, сеньора, донна Гермоза, действительно самая добрая госпожа, какую мне только случалось видеть до сих пор, — простодушно сказал кучер.
Занятая своими соображениями, старуха не слыхала этих слов. После некоторого молчания она продолжала:
— Скажи мне, товарищ, не помнишь ты, в котором часу донна Гермоза уволила вас?
— В семь или восемь утра.
— Она всегда встает так рано?
— Нет, сеньора, обыкновенно она встает позднее.
— Позднее?
— Да, сеньора.
— А не заметил ты чего-нибудь необыкновенного в тот день у нее в доме?
— Нет, сеньора, ничего не заметил.
— Не видал кого-нибудь у нее ночью?
— Не видал.
— Каких слуг она оставила при себе?
— Хосе.
— Кто это?
— Старый солдат, который служил под начальством ее отца и нянчил ее.
— Ага! А еще кого она оставила у себя?
— Двух старых негров и служанку, Лизу, совсем еще молоденькую.
— Хорошо. До сих пор ты говорил мне правду. Теперь я спрошу тебя о деле, которое очень важно для Хуана Мануэля и для федерации. Слышишь?
— Я всегда говорю правду, сеньора, — ответил допрашиваемый, невольно ежась под влиянием острого взгляда старухи.
— Увидим... Кто из мужчин бывал у донны Гермозы во время твоей пятимесячной службы в ее доме?
— Никто, сеньора.
— Как так никто?
— Так, сеньора. Пока я у нее служил, у нас никаких мужчин не бывало.
— Может быть, по вечерам, когда ты уходил из дому?
— Я вечером всегда бывал дома, сеньора, потому что часто приходилось возить донну Гермозу в Боку. Там она выходила гулять по берегу, в особенности, когда светила луна.
— Так она любит прогуливаться по вечерам?
— Так точно.
— Одна?
— Нет, с горничной Лизой, которую она очень любит.
— Любит?
— Так точно, сеньора, как родную любит.
— Может быть, она ей и в самом деле родня?
— Нет, чужая, но донна Гермоза привезла ее с собой из Тукумана.
— А я слышала со стороны, будто это ее дочь?
— Господи Иисусе, как же это может быть! Донна Гермоза сама совсем еще молоденькая, а той девочке уже тринадцатый год.
— Молоденькая? Сколько же ей лет?
— Двадцать два или двадцать три года.
— Да, если выключить то время, которое она провела на руках у кормилицы, да то, которое проползала па четвереньках, она сама окажется девчонкой! Так она гуляла при тебе только со своей Лизой?
— Только с ней, сеньора.
— Странно! И ни с кем не встречалась во время своих прогулок при луне?
— Ни с кем, сеньора.
— Удивительная вещь! Что же она делала? Не четки же свои она там перебирала?
— Не могу знать, — с оттенком некоторой досады ответил кучер.
Он был искренне предан донне Гермозе и начал подозревать, что Мария Жозефа выспрашивает его не с доброй целью, поэтому решил быть осторожнее.
Старуха помолчала. Очевидно, она была сильно разочарована и раздосадована.
— Что же, эта вдовушка и днем не принимала никого? — продолжала она.
— Изредка к ней приезжали дамы.
— Дамы! Я спрашиваю о мужчинах, а не о дамах. Дамы — статья неинтересная для молодой вдовушки.
— Иногда бывал дон Мигель, ее двоюродный брат.
— Часто?
— Раза два в неделю, не больше.
— Бывал ты у нее, с тех пор, как она тебя уволила?
— Был три раза, сеньора.
— Кого же ты видел у нее?
— Никого не видал.
— Никого?
— Точно так, сеньора, ровнехонько никого.
— Не было ли у нее в доме больного?
— Нет, прислуга ее вся была здорова, а больше у нее никто в доме не живет.
— Хорошо. Хуан Мануэль желал иметь некоторые сведения об этой даме. Я повторю ему все, что ты сказал, и если окажется, что ты не соврал, то тебе будет награда, если же, Боже избави, ты наврал или скрыл что-нибудь, то тогда и тебе не сдобровать, и твоей донне Гермозе достанется. Ты знаешь, как мой зять наказывает дурных слуг федерации?
— Я, сеньора, добрый федерал и всегда готов служить верой и правдой федерации.
— Хорошо, хорошо. Можешь идти.
Как только кучер вышел, донна Мария Жозефа позвала мулатку, стоявшую у дверей, и спросила:
— Девушка, которая приходила вчера из Барракаса, здесь?
— Здесь, сеньора, — ответила мулатка.
— Пусть она войдет.
Через минуту в спальню явилась негритянка лет двадцати, оборванная и грязная.
Старуха пытливо заглянула ей в лицо и потом сердито крикнула:
— Ты мне соврала: в доме сеньоры, на которую ты вчера донесла, не живет никакого мужчины и не было никакого больного.
— Клянусь вашей милости, что я сказала правду, — визгливым голосом заговорила негритянка. — Я служу в мелочной лавочке, напротив дома этой унитарийки, и каждое утро вижу у нее в саду мужчину, который никогда не носит федерального значка. Днем донна Гермоза гуляет с ним там под руку, а вечером они вдвоем пьют кофе под большой ивой, посредине сада.
— Откуда ты это видишь?
— Из кухни лавочки. Окно выходит прямо в сад унитарийки, и я часто подглядываю за пей из-за деревянной шторы, так что меня не видно. Я очень зла на этих унитариев, потому и подсматриваю за ними, как только у меня есть свободное время.
— Почему же ты зла на них?
— Да потому, что они унитарии, я их терпеть не могу.
— А откуда ты взяла, что это унитарии?
— Это сразу видно, сеньора! Когда донна Гермоза проходит мимо нашей лавки, она никогда не кланяется ни мне, ни хозяйке, ни хозяину. Потом ее слуги ничего не покупают у нас, хотя знают, что мы добрые федералы. Кроме того, донна Гермоза часто носит светло-голубое платье, когда этот цвет запрещено не только носить, но и иметь у себя в доме. Из всего этого видно, что она унитарийка... Недаром, знать, нынешнюю ночь, ординарец дона Маринио и два солдата караулили ее дом и справлялись о ней утром у нас.
— Что ты еще знаешь об этой донне, из чего можно понять, что она действительно унитарийка?
— Да вот хоть взять это. Моя тетка узнала, что она ищет прачку, и пошла к ней сказать, что отлично моет белье, а донна Гермоза ей отказала и отдала белье какой-то еретичке.
— А как зовут эту еретичку?
— Не знаю. Но если вашей милости угодно, я узнаю.
— Да, узнай и доложи мне.
— Потом я скажу вам вот еще что. Я слышала, как эти унитарии по ночам играют на фортепьянах и поют.
— Что же в этом дурного?
— Разумеется, ничего, да сама донна-то, кажется, поет песни Лаваля.
— Почему ты это думаешь?
— Мне так кажется, сеньора.
— Не можешь ли ты ночью подойти поближе к ее дому и хорошенько послушать, что она поет?
— Постараюсь, сеньора.
— А еще бы лучше, если бы ты ухитрилась забраться к ней с вечера в дом, спрятаться там и пробыть всю ночь.
— Зачем, сеньора?
— Да ведь ты говорила мне о молодом человеке, который...
— Ах, да, понимаю! Он живет у нее во флигеле и, должно быть, приходит к ней в дом очень рано...
— Нет, наверное, очень поздно и уходит до рассвета.
— Хорошо, сеньора, я постараюсь это устроить и узнать всю подноготную.
— Да, постарайся. Что ты еще можешь сообщить мне об этом доме?
— Я вчера доложила вашей милости все, что заметила. К донне Гермозе почти каждый день приезжает какой-то молодой человек, который будто бы ее двоюродный брат. А прошлый месяц очень часто бывал доктор, почему я и подумала, что в доме должен быть больной.
— Кто же, по-твоему, был болен?
— Наверное, тот самый молодой человек, который живет во флигеле. Он очень хромал вначале.
— Когда ты в первый раз заметила его?
— Месяца два тому назад, сеньора. Теперь он больше не хромает, и доктор перестал ездить. Они гуляют иногда по целым часам.
— Кто?
— Да эта донна Гермоза с молодым человеком.
— Где гуляют?
— Все по саду... Просто не надышатся друг на друга! Так и льнут друг к другу.