— Вещи брать с собой?
— Пока не надо… — холодно ответил ей лейтенант, и, кивнув головой в сторону огромного окна, выходящего на летное поле, сделал шаг в его сторону… …Старик в инвалидном кресле мало походил на ту фотографию, которую Кириллову минут за пятнадцать до приезда в аэропорт продемонстрировал лейтенант: сгорбленный, постаревший лет на двадцать, он выглядел тенью того уверенного в себе мужчины, каким выглядел до поездки. Сложив руки на пледе, прикрывающем перебинтованные ноги, Морозов остановившимся взглядом смотрел куда-то перед собой, и не реагировал ни на объявления по радио, ни на обращения к нему сопровождающей его медсестры.
— Сергей Михайлович? — подойдя к нему вплотную, Кириллов взглядом остановил рванувшуюся навстречу девушку:
— Мне необходимо переговорить с вашим пациентом! Вам нужен приказ начальства?
Считайте, что вы его уже получили…
— Его нельзя беспокоить! — попробовала было посопротивляться девушка, но, поняв, что гость настроен более чем решительно, покачала головой: — Ладно, у вас минут десять. Не больше…
— Договорились…
Никак не среагировав на короткую перепалку, Морозов продолжал смотреть в одному ему интересную точку на полу.
— Сергей Михайлович! Я — друг вашего зятя и Олега Коренева… — начал было Кириллов. — Выражаю вам свое соболезнование по поводу трагической гибели вашей супруги и…
— Как еще зовут Олега? — не двигая губами, еле слышным шепотом поинтересовался старик. — И как прозвище моего зятя?
— Ольгерд. И Мерион Длинные Руки… — так же тихо ответил Михаил Вениаминович. — Я правда их друг… Это? — проследив за взглядом собеседника, Кириллов тяжело вздохнул: — Представитель спецслужбы Франции, которую ребята вынудили сделать все для вашего возвращения на родину… Плохо, что о вашем захвате в заложники они узнали так поздно…
— Что им было надо? — скрипнув зубами, Сергей Михайлович посмотрел Кириллову в глаза, и Михаил Вениаминович понял, что не сможет солгать:
— Они хотели заставить Олега и его друзей убивать… И взяли в заложники тех, кто был им дорог… Вас, мою тещу, друга и его ученика…
— Ублюдки… — выдохнул раненый, и, на мгновение прикрыв глаза, смахнул кулаком скатившуюся по щеке слезу… — Они играют в политику, а мрут почему-то мирные, ни в чем не повинные люди… …Разговаривать с потерявшим жену мужчиной оказалось запредельно тяжело: минут через десять разговора Кириллов вдруг почувствовал, что, несмотря на отличное кондиционирование, вспотел, и ему не хватает воздуха. Морозов не выпячивал своего горя — он довольно логично рассуждал о том, что интерес к его зятю и его друзьям после такого провала должен стать еще больше, что спецслужбы никогда не отказываются от своих планов, и что вряд ли в России они (то есть заложники) смогут чувствовать себя спокойно, и ни разу не затрагивал тему гибели своей жены, но в его внешне спокойном голосе было столько боли, что Кириллов еле сдерживал скопившиеся в уголках глаз слезы. И то и дело сглатывал подкатывающий к горлу комок. … — Нет, деньги я не возьму… Я стар, одинок, и мне ничего не надо… — без тени возмущения в голосе произнес старик, когда увидел в его руках пухлый конверт с пачкой банкнот. — Спасибо за желание помочь…
— Вам нужно лечиться… Услуги больниц в Москве не дешевы… — попробовал было настоять Кириллов, но быстро понял, что это бесполезно:
— А зачем? Зачем лечиться? Моей Нелли уже не вернешь… Для кого мне жить?
— У вас дочь, зять, внучка…
— Где? Я их часто вижу? — вырвалось у Сергея Михайловича. — Я отжил свое, и меня тут уже ничего не держит… Если хочешь помочь — помоги семье того паренька, который пытался спасти нас всех, и родителям его ученика… Вот им будет действительно тяжело…
— Я помогу всем… — убирая конверт во внутренний карман куртки, Кириллов выдержал тяжелый взгляд старика, и, подумав немного, добавил: — В Москве вас будет ждать мой человек. Скажет, что от Кириллова. Он устроит вас в больницу и сделает все, что от него потребуется… Он знает, как со мной связаться. И привезет вам телефон, на который сможет позвонить ваша дочь. Если что понадобится — звоните мне или ему. А через недельку — полторы я буду в Москве сам, и вас обязательно навещу…
— Что с Марком, сынок? — пропустив мимо ушей последнюю фразу, старик испытующе посмотрел Кириллову в глаза. — И как там моя дочка?
— Их достать не удалось. Есть небольшие проблемы, но, я надеюсь, что вскоре ребята их решат и смогут навестить вас лично…
— Ты мне не лжешь?
— То, что отпустили и вас, и меня — полностью их заслуга… — вырвалось у Кириллова.
— Тебя… тоже? — оживился было Морозов, но, видимо, вспомнив о гибели супруги, снова сник… — Тогда… ясно… Ладно, не буду тебя задерживать… Ты, наверное, хочешь побеседовать с остальными?
— Да… — не стал отпираться Кириллов. — Хочу.
— Спасибо. И береги тебя Бог… …Слушать рассказ Галины и представлять то, что видела девчушка, было страшно: перед глазами Кириллова возникали картины ночного океана, вспышки выстрелов из винтовки и еле видимые с яхты буруны разрезаемой скутером океанской глади. Глядя в абсолютно сухие глаза так много пережившего ребенка, Михаил Вениаминович неожиданно почувствовал в себе желание убивать. Тех, кто смог выстрелить в спину уплывающему на водном мотоцикле ребенку. Тех, кто расстрелял две обоймы в раненого Соловья, пытавшегося прикрыть собой ученика. Тех, кто, убив жену Морозова, хладнокровно взрезал ей живот, чтобы не всплыла, привязывал к ногам тяжеленные гантели и сбрасывал за борт. Тех, кто стрелял в старика и кто бил ногами в живот эту повзрослевшую за одну ночь девочку…
— А потом они сбежали, как трусы… — презрительно скривив губы, говорила она. — Включили радио, передали сигнал SOS, и уплыли хрен знает куда…
— Что за выражения, доча? — автоматически перебила ее мать, но тут же замолчала.
Видимо, сообразив, что такие мелочи ее дочь уже не взволнуют.
— Нас нашел пограничный катер… Потом всех таскали на допросы, пытались поймать на противоречиях — видимо, искали среди нас сообщников похитителей. А эта сука Карина уплыла вместе со своими друзьями.
— Какая Карина? — не понял Кириллов.
— Да тварь одна. Приехала с нами, типа, тоже отдыхать, а на самом деле сливала информацию бандитам… — подала голос затихшая было мать Гали. — Удавила бы эту сволочь…
— Скажи, Галя, а ты уверена, что погиб и Соловей, и Кошкин?
Девочка потерла лицо ладонями, посмотрела Кириллову в глаза, и тихо прошептала:
— Их топили так же, как жену Сергея Михайловича. Я видела своими глазами. Кошаку обе пули попали в спину. Одна — куда-то под правую лопатку, а вторая, кажется, перебила позвоночник. А в Геннадия Михалыча попали раз двадцать… Он стреляли даже тогда, когда стало ясно, что он убит… — промолчав почти минуту, вдруг прошептала Галина. — Я… смотрела, и не могла пошевелиться… и не смогла заорать или заплакать… у меня словно отнялось все тело, и… я до сих пор проклинаю себя за трусость… Прыгни я на спину снайперу — они смогли бы уйти…
И выжить… Мама, какая я дура-а-а…
Для того, чтобы успокоить расплакавшуюся девочку, пришлось позвать медсестру, и через полчаса, когда бледный, как смерть, ребенок, забившись в угол кресла рядом с матерью, красными от слез глазами смотрел куда-то на летное поле, Кириллов смог поговорить и с ее родителями.
Его аргументы оказались достаточно весомыми, и через несколько минут уговоров мама девочки, пряча глаза, убирала оба конверта с деньгами в потертую «парадно-выходную» сумочку, которой, по прикидкам Михаила Вениаминовича, должно было быть как минимум лет пятнадцать.
— Я схожу в его школу сразу же после прилета! — тараторила она, видимо, пытаясь скрыть стеснение. — Думаю, что директор школы мне поможет… Мы передадим деньги, вы не сомневайтесь, ладно?
— Большое спасибо… Я не сомневаюсь… Передайте директору школы, что к матери Соломина я приеду сам, ладно? — тяжело встав, Кириллов оглядел сидящих вокруг жертв «террористов», и, попрощавшись со всеми, двинулся в сторону выхода…