Азаста, тем не менее, рассталась с ним без всяких сожалений, даже тени не промелькнуло на се спокойном красивом лице. Блейд попросил, она отдала, вот и все. В качестве оплаты ему пришлось прочесть женщине надпись на лезвии — она не знала ни хайритских рун, ни языка. Это были две стихотворные строки, в дословном переводе значившие: «Не согнуть рукоять франа, не сломить гордость Хайры». Блейд перевел, затем, подумав, сделал вольное переложение на ратонский:
Благодарная улыбка Састи и сам древний клинок послужили ему наградой.
Конечно, это великолепное оружие превосходило дар Ильтара, и не только древностью и красотой, но и размерами. Его лезвие было шире на палец и длиннее на два дюйма, так что Блейду пришлось несколько увеличить рукоять. Однако фран Састи пока оставался чужим ему; он ни разу не подымал это оружие в битве, не обагрял кровью — и не обагрит, если останется в Ратоне.
Оторвав глаза от клинка, Блейд задумчиво уставился на веселую зеленую лужайку, на краю которой росло франное дерево. За ней в лучах заходящего солнца розовел круглый павильон из светлого камня с колоннами, столь изящными и хрупкими на вид, что было непонятно, как они выдерживают массивную мраморную крышу. Дальше, среди полян, тропинок, ручейков и рощиц, стояли небольшие коттеджи, один из которых был предоставлен ему. Уютный небольшой домик, напоминавший его дорсетскую обитель; Блейд жил в нем уже с месяц.
Пожалуй, сейчас он пойдет прямо туда. Поставит фран Састи рядом с франом Ильтара, выберет что-нибудь почитать — полки в кабинете ломились от книг и книгофильмов, неторопливо поужинает на веранде, потом будет смотреть, как солнце садится в холмы на западе… Закаты в Ратоне очаровательны! Когда скроется солнце, из-за горизонта неторопливо выплывет серебряный Баст, большая айденская луна; спустя час появится бледно-золотистый Кром, маленький, быстрый, стремительно догоняющий своего небесного брата. Три яркие звезды северного полушария. Ильм, Астор и Бирот, тут были не видны, но их заменяли другие светила, не менее великолепные и яркие. Они дружелюбно мерцали над счастливым и спокойным Ратоном, и не верилось, что всего в двух-трех тысячах миль от этой мирной земли дикари-троги пожирают друг друга на скалах Великого Зеленого Потока, а еще дальше к северу огромные варварские империи следят друг за другом и скалят железные клыки армий словно оголодавшие волки у лакомой добычи. Пожалуй, в земной истории такому не было аналогий: век меча и стрелы в одном конце мира и высочайшая технологическая цивилизация — в другом. Однако у этой цивилизации имелись свои проблемы.
Поднявшись, Блейд сунул в карман кусок шероховатой кожи, которой полировал древко, и, покачивая фран на сгибе локтя, зашагал через лужайку. Дорожка под ногами была широка, хорошо утоптана и засыпана мелким красноватым гравием, напоминавшим толченый кирпич. Она стекала прямо к круглому павильону, к каменной лестнице с невысокими ступеньками, что вела в обрамленную колоннадой ротонду. В тридцати ярдах от павильона дорожка раздваивалась; тропа, уходившая влево, петляла меж цветущих кустов, за которыми скрывались жилые коттеджи.
Блейд остановился на развилке, искоса поглядывая на строгое белое здание. Здесь был пункт связи, и здесь же обычно проходили занятия, и он не сомневался, что Састи еще сидит в операторской. Зайти?.. Пожалуй, нет. Ему не хотелось выглядеть навязчивым.
Он отвернулся, но звук легких шагов и шорох ткани заставили его снова взглянуть на мраморную лестницу Там стояла Азаста. Синие глаза, пепельные волосы полураскрытый пунцовый рот, гибкая летящая фигурка… На ней было что-то струящееся, переливающееся неяркими сине-зелеными оттенками, созвучными приближавшейся ночи; складки скрадывали ее тело, но там, где полупрозрачная ткань натянулась, проступали неясные контуры груди, плеча, бедра. Блейд молча глядел на фею Ратона; Састи глядела на него. Он старался не показать своего восторга, она — опасения.
Наконец женщина сказала:
— Может быть, поужинаем вместе, Эльс? Если ты не хочешь в одиночестве слушать звезды…
Подумать только, мелькнуло в голове у Блейда, месяц назад он ответил бы на такое предложение одним-единственным способом… Воистину, неисповедимы пути человеческие!
Неторопливо кивнув, он поднял лицо вверх, к меркнувшему небу. Еще немного, и темный, расшитый звездами полог раскинется над ним — такой же неизменный и маняще-недоступный, как в океане…
Блейд плыл на юг. Великое течение несло, покачивало его суденышко, то и дело обдавая солеными брызгами прозрачный фонарь кабины; день сменялся ночью, свет — тьмой, затем круглый оранжевый апельсин солнца вновь выкатывался из-за чуть заметной синеватой черты, разделявшей небеса и воды. Скорость течения постепенно падала. По утрам Блейд выбрасывал за борт веревку с узелками — примитивный гарторский лаг — и, отсчитывая секунды биениями пульса, следил, как бечева исчезает в зеленоватых волнах. У Щита Уйда, где начался его путь, флаер делал двадцать пять миль в час; теперь, после недельного плавания, скорость снизилась до пятнадцати узлов. Сделав примерный подсчет, он решил, что приближается к пятидесятой параллели.
Солнце здесь уже не пекло с тем яростным неистовством, как вблизи экватора. Теперь путник мог раздвинуть обе створки кабины, чтобы свежий океанский ветер гулял под ее колпаком, обдавая колени влагой. Откинувшись в кресле, Блейд проводил долгие часы то рассматривая высокие небеса, то вглядываясь в океанские просторы. Он смотрел — и не видел; две эти беспредельные протяженности, одна — ярко-голубая, другая — сине-зеленая, скользили где-то на грани его восприятия, могучие, исполински-необъятные, успокаивающие. Фон для воспоминаний, и только.
Он вспоминал. Нет, не события, не города и замки, не лица друзей и врагов, не женщин, с которыми был близок, не битвы, походы и поединки, не обстоятельства, связанные с тем или иным странствием, и не пейзажи чужих миров. Миры эти, однако, длинной чередой проходили перед ним, кружились в нескончаемом хороводе, пробуждая нечто потаенное, дремавшее в его душе долгие годы, зревшее, как сердцевина зерна, скрытая твердой оболочкой.
Когда-то — безумно давно! — Лейтон сказал, что он, Ричард Блейд, всего лишь репортер, собирающий факты. Это было правильно. Он мог изложить только факты, факты и еще раз факты; слов, чтобы передать впечатления, не хватало. В конце концов, он являлся разведчиком, а не поэтом! Человеком действия, а не искусства, повелителем меча, не пера!
Теперь он сумел бы рассказать о виденном иначе, полнее и глубже, чем раньше. Конечно, факты — необходимая вещь, но за их сухим перечислением, за беспристрастной оценкой выполненного и узнанного, должно стоять еще что-то. Запахи, звуки, ощущения, краски, вкус… Нечто неуловимое и яркое, как нежданный блеск молнии в ночном небе… Пожалуй, в пятьдесят шесть он сумел бы поведать о том, что ускользало от него двадцать и десять лет назад, скрытое частоколом фактов и обстоятельств.
Странник грезил, вспоминая пройденные дороги Акрод, Катраз… Они благоухали ароматами моря и виделись ему в синей и голубой гамме хрустальных григовских сонат. Рокотал прибой, круглились белоснежные паруса кораблей, нежная соната штиля переходила в громовую симфонию бури, наполняя сердце восторгом и ужасом… Свистели стрелы, грохотали орудия, драгоценный жемчуг Кархайма переливался и сверкал в жадных нетерпеливых руках.
Талзана… Да, Талзана была совсем иной — так же, как Иглстаз и Вордхолм. Они казались Блейду зелеными, пахнувшими листьями и мхом, нагретой солнцем корой деревьев, терпкими дымками костров. Мерный шум моря сменялся тревожной лесной тишиной, прозрачный бескрайний простор уступал место золотистой полумгле, ощущение соли на губах переходило в горьковатый привкус смолы. Лес, тайга, сельва, джунгли… Мириады шепчущих листьев, сосновые лапы с колкими хвоинками, лианы, ползущие вверх по стволам словно тела неимоверно длинных питонов, кусты, покрытые крупными сизыми ягодами… Зелень, ласкающая взгляд…