Хэмпсфорд поднял голубую и тоже отправил в рот, у него был вид человека, решившего покончить самоубийством. Блейд смягчился и сжал кулак.
— Хватит, старина! Больше ни одной! — Он уже не чувствовал уверенности, что сможет отправить дока Джайлса в отставку, ведь старик протрубил в МИ6А, а до того — в МИ6, добрую четверть века.
— Черт побери, — внезапно пробормотал эскулап, — этот Робинс! Так меня подвести! Ну и ну!
— Робинс? Что за Робинс?
— Мой приятель, врач из НАСА… Он клялся, что эти пилюли уже пять лет входят в рацион американских астронавтов и что результаты отличные… просто отличные… Если б не это, я бы их вам не посоветовал, Ричард!
— Врет ваш Робинс, определенно врет! — Блейд покачал головой. Два года назад, когда он летал на Луну, его пилоты даже не упоминали про этот «Андстар». — Доктор, вы наивный человек! Поинтерссуйтесь-ка при случае, где еще, кроме НАСА, ваш приятель получает жалование.
Хэмпсфорд совсем поник головой, и Блейд определенно решил не отправлять его в отставку. В конце концов, каждый может ошибиться, и счастье еще, что жертвой этой медицинской ошибки пал всего лишь пирокинез.
Он потер ладони друг о друга и грустно улыбнулся. Все-таки жаль! Возможно, в предстоящем странствии его исчезнувший дар мог бы пригодиться…
Сейчас, прогостив у Майка без малого две недели, Ричард Блейд был уверен, что здесь пирокинез ни к чему. Как и телепортатор, связь с которым оказалась заблокированной внешней оболочкой Сферы. В самом деле, что бы он стал тут жечь? Кого бы удивил своим талантом? Разве что шестилапых лика…
Постепенно он начал постигать ту мудрость Уренира, о которой толковал ему Кармайктолл. Она действительно заключалась не в знаниях, не в технических устройствах; скорее это была некая жизненная концепция, проблема выбора между многими и многими возможностями, предоставленными все тем же знанием.
Любая разумная раса, вступившая на путь технологического развития и активной экспансии, проходит ряд этапов, стадий познания мира и собственной сущности, и на каждом из них решает определенные задачи. Первая и главная из них — выживание. Быстрое развитие и накопление знаний предполагает, что раса достаточно многочисленна, ибо только миллиарды мыслящих существ могут породить и прокормить те миллионы адептов знания, которые, собственно, и двигают цивилизацию вперед. Только миллиарды способны обеспечить эту элиту необходимыми ресурсами, все более сложными и дорогими приборами, установками и машинами, позволяющими отвоевывать новые и новые крупицы знания; только миллиарды, поделившись тем немногим, что имеет каждый, позволяют накопить то богатство, весьма скромное на первых порах, которое становится фундаментом будущего прогресса. При этом, разумеется, миллиарды разумных существ рождаются, живут и умирают в нищете — или почти в нищете, знание еще не способно обеспечить изобилие для всех.
Именно изобилие становится второй задачей, гораздо более ясной и понятной, чем первая. Изобилие, мечта о грядущем Золотом Веке! О временах, когда у всех есть пища, одежда и крыша над головой; когда каждому можно выделить клочок земли, достаточно просторный, чтобы он не ощущал себя обитателем гигантского переполненного муравейника; когда человеку позволено заниматься тем, что радует его сердце. Но этот грандиозный план всемирной реконструкции, эта мечта о свободе и достойной жизни входит в противоречие с проблемой выживания, чтобы дать многим хотя бы необходимый минимум, надо многое и взять. Взять у своего собственного мира, ибо других ресурсов у тех, кто только начинает свой путь, не имеется.
Мир же этот очень невелик. Планета, казавшаяся необъятной ойкуменой для сотен тысяч, огромной и просторной для миллионов, для миллиардов становится крохотной. Внезапно приходит понимание того, что две трети ее поверхности заняты океанами, что большая часть суши непригодна к интенсивному использованию — пустыни, горы, тундра, камень и лед, слишком жаркий или слишком холодный климат не позволяют добывать необходимые для жизни ресурсы. И тогда начинается безудержная гонка, эксплуатация мест более благодатных, растаскивание по многочисленным человеческим муравейникам тех богатств, которые можно взять сравнительно легко, взять сегодня, не заботясь о завтрашнем дне. В результате скудеет почва, загрязняются воды и воздух, исчезает минеральное сырье, рушится экология.
Лишь знание способно разрешить этот конфликт. Но успеет ли оно созреть настолько, чтобы превратиться в противоядие от всех бед мира? Тут не существовало четкого и однозначного ответа. В одних случаях это удавалось, и уренирцы — как и паллаты — были тому примером; в других нарождающаяся цивилизация пожирала саму себя. Гибла планета, гибла населявшая ее раса — от болезней, войн, голода, тотального оскудения и безысходности.
Земля, как стало ясно Блейду, находилась в самой критической точке, на неком карнизе, притулившемся на крутом склоне прогресса, откуда с равной вероятностью можно было соскользнуть вниз, в пропасть, либо сделать несколько шагов вверх, постепенно вырываясь из-под пресса противоречий между желаемым и достигнутым. Земля была еще сравнительно богатой и обильной, способной напитать древо знания, но это богатство стремительно иссякало, пять, восемь, десять миллиардов человек могли проесть и растратить его в ближайшие полвека, вскормив своими жизнями не спасительное знание, а сотню мелких войн и пару-другую крупных. И Уренир, могучий и мудрый Уренир, не мог здесь помочь ничем. Землю, как и другие миры, колебавшиеся в неустойчивом равновесии, нельзя было уподоблять ребенку, которого взрослый способен вывести из темной комнаты.
Нельзя сказать, чтобы Ричард Блейд прежде не понимал всего этого. По роду своих занятий ему приходилось сталкиваться со многими проблемами, скрытыми от прочих его сограждан завесой секретности; да и опыт, приобретенный им в странствиях, являлся обширным материалом для сравнения и размышлений. Однако лишь сейчас, пребывая в Большой Сфере Уренира, он ясно осознал всю глубину конфликта, назревавшего на родной планете. Тут, вероятно, сказывался своеобразный эффект доверия высшему авторитету: одно дело самому предугадывать развитие событий, другое — ознакомиться с диагнозом того, кто обладает неизмеримо большей мудростью.
Однако печальные раздумья никак не сказались на любопытстве странника; он хотел знать, что произойдет потом, когда изобилие и выживание перестанут являться первоочередными проблемами. Как утверждал философ Сарагга, тогда начиналась вторая стадия развития общества, целью которой была вселенская мощь. То самое состояние, о котором Майк, гостеприимный хозяин Блейда, говорил: «мы можем все!» Это «все» означало исполинскую силу и свободу, неограниченную свободу, которой достойно лишь истинно разумное существо. Свободу от крохотного, жалкого и слабого тела, свободу от опеки машин, освобождение от смерти, от уз бренного существования, возможность переселиться в безграничное пространство, стать его хозяином, господином, хранителем.
По мере приближения к такому вселенскому могуществу перед цивилизацией вставал выбор, сохранить ли свою человеческую (или нечеловеческую, но плотскую) природу или перейти в иное, качественно новое состояние. То, что оно являлось возможным и достижимым, уже не удивляло Блейда; если раньше он считал упоминания об Уренах отзвуком какой-то своеобразной местной религии или данью уважения предкам, то теперь уверился полностью и окончательно что эти Вышние Духи не имели никакого отношения к мистическому, наоборот, они были реальны, как каменные и бронзовые статуи, которые ваял Ройни ок’Доран.
Разумеется, Урены тоже обладали плотью — или, по крайней мере, являлись существами материальными, а не бесплотными духами. Более того, массой некоторые из них не уступали планете средней величины, хотя их телом была плазма, позаимствованная из фотосферы какой-нибудь звезды. Эта сложно организованная взвесь элементарных частиц служила матрицей, на которую накладывалось одно или несколько человеческих сознаний, причем операцию переноса осуществляли сами Урены. Обычно, как понял Блейд, старший Урен адсорбировал в себя личность, желающую совершить переход; затем следовал этап длительного обучения, в процессе коего неофит познавал свои новые возможности. После этого он мог обзавестись своим собственным плазменным облаком. Материал для подобного акта творения имелся всюду и везде — либо звезды, либо газовые облака, либо бесполезные планеты, не породившие жизни.