* * *
Пророков нет в отечестве моем,
А вот ушла теперь и совесть.
Он больше не споет нам ни о чем
И можно жить совсем не беспокоясь
Лишь он умел сказать, и спеть умел,
Что наших душ в ответ дрожали струны.
Аккорд его срывался и звенел,
Чтоб нас заставить мучаться и думать.
Он не допел, не досказал всего,
Что было пульсом и в душе звучало,
И сердце разорвалось от того,
Что слишком долго отдыха не знало.
Он больше на эстраду не взойдет,
Так просто, вместе с тем и так достойно.
Он умер! Да! И все же он поет,
И песни не дадут нам жить спокойно.
* * *
Прошло каких-то сорок лет
И два младенческих довеска…
Он был и вот его уж нет,
Как будто выключили свет
И темнота спустилась резко.
И погрузился мир во тьму,
Где обитают полутени,
Где хаос вяжет кутерьму,
Нанизывая на кайму
Нечистоплотности стремлений.
Но продолжаются века
И прождолжаться будут вечно
Пока забвенная река
Стремит свой бег издалека
В водоворотах бесконечных.
Пока вдруг поперек пути
С небес упавший волнорезом
Вонзится ангел во плоти
Не поднырнуть, не обойти
И судьбы вскроются надрезом.
Взгляд обретя зрачками внутрь,
Где все черно от унижений,
Где плесенью покрылась суть
И прессом осадилась муть
Отфильтровавшихся суждений.
Разрезом кесаревым стон
Наружу вырвется из чрева.
И совесть — вечный эшелон
Цивилизованных племен
Созреет отголоском гнева.
Всем, кто отмечен властью слов
И равнодушием зловещим
Им было тысячи голгоф,
Невинно сложенных голов
Свой счет предъявит человечность.
Объединится стук сердец
Проникновенностью могилы,
Привычною для наших мест
И возродится павший крест
Величием духовной силы.
И утвердится в мире стыд
За немоту и ущемленность,
Что светоч наш умолк и спит,
И на земле, где он зарыт,
Справляет тризну приземленность.
Пусть сорок дней — не сорок лет,
Нам память сохранит пришельца,
И не исчезнет в душах след
Целителя невзгод и бед
И слова русского умельца.
* * *
О певце ни стихов, ни заметок,
Не отыщешь в газетном столбце.
Мой редактор глотает таблетки
И вздыхает и мрачен в лице.
Не податься ль куда на вакантное?
Понимает, не глуп старина,
Почему у могилы в Ваганьково
Сорок суток дежурит страна.
Стыдно старому думать, что скоро
Каждый и без печати поймет,
Что не просто певца и актера
Так чистейше оплакал народ.
Мало ль их, что играют играючи,
Что поют и живут припеваючи?
Нет! Ушел надорвавшийся гений,
Раскаляющий наши сердца,
Поднимающий трусов с коленей
И бросающий в дрожь подлеца.
Как Шукшин, усмехнувшись с экрана,
Круто взмыл он в последний полет.
Может кто-то и лучше сыграет,
Но никто уже так не споет…
Уникальнейший голос России
Оборвался басовой струной.
Плачет лето дождями косыми,
Плачет осень багряной листвой.
На могиле венки и букеты
О народной любви кричат.
А газеты? Молчат газеты!
Телевизоры тоже молчат.
Брызни солнышко светом ярким,
Душу выстуди крик совы!
Воскресенский прекрасно рявкнул!
Женя, умница, где же вы?
Подлость в кресле сидит, улыбается
Славу, мужество — все поправ.
Неужели народ ошибается,
А дурак политический прав?
Мы стоим под чужими окнами,
Жадно слушаем, рот разинув
Как охрипшая совесть россии,
Не сдаваясь кричит о своем…
* * *
Она пришла и встала у березы,
Склонила голову на грудь,
В ее руках одна лишь роза,
И белая притом — не позабудь!
Прошла походкой тонкой, нежной,
Под взглядами толпы людской,
Со вздохом скорби неизбежной
Со взглядом, скованным тоской.
Народ пред нею расступился,
И замер весь поток живой.
И та далекая, чужая
Вдруг стала близкой и родной.
Ее печаль и наше горе
Хотелось вместе разделить.
(Хоть кто-нибудь бы догадался
Зонт от дождя над ней раскрыть).
Под проливным дождем стояла,
В глазах и слезы, и печаль,
В немой тоске не замечала,
Как мокла траурная шаль.
Умчалось время золотое
В беде и в радости вдвоем
Была и другом и женою
И музой доброю при нем.
Все в прошлом, как беда случилась?
Себе простить ты не смогла,
Как что-то в жизни упустила
И как его не сберегла.
Теперь ничто уж не исправишь,
Тех дней счастливых не вернуть,
Последний поцелуй, последний взгляд оставить,
Прощай, мой друг, не позабудь!